Владимир Набоков «Иван Тургенев (1818-1883)»

Тургеневу с симпатиями Набокова явно не повезло. Пусть не так категорично, чем Достоевскому, но все же.

«Тургенев всегда излишне прямолинеен и недвусмыслен, он не оставляет никакой поживы для читательской интуиции, выдвигает предположение, чтобы тут же скучно и нудно объяснить, что именно он имел в виду. Тщательно выписанные эпилоги его романов и повестей кажутся до боли искусственными, автор из кожи вон лезет, потакая читательскому любопытству, последовательно рассматривая судьбы героев в манере, которую с большой натяжкой можно назвать художественной. Он не великий писатель, хотя и очень милый».

Такое знаете ли преподавательское критиканство с примиряющим похлопыванием по плечу в конце, которое выглядит еще хуже предшествующего разноса.

По мнению Набокова, Тургенев – писатель «хороший, но не великий», при этом пишет он про него так, что более точным определением кажется «посредственный». Да, он отдает должное его спокойной размеренной прозе («мед и масло»), мастерству пейзажных описаний («Уже вечерело; солнце скрылось за небольшую осиновую рощу, лежавшую в полверсте от сада: тень от нее без конца тянулась через неподвижные поля») или изысканной игре света и тени («Солнечные лучи, с своей стороны, забирались в рощу и, пробиваясь сквозь чащу, обливали стволы осин таким теплым светом, что они становились похожи на стволы сосен, а листва их почти синела»), но считает, что романы слишком просты, Тургенев не умеет описывать действие, а кроме того, злоупотребляет пуританским подходом («тургеневские девушки»).

Что касается описаний, Набоков приводит некоторое количество красивых по его мнению фрагментов, но полагаю, вы удивитесь, узнав, что именно он полагает «блестками мастерства» (не таланта – заметим, в котором он Тургеневу отказывает), или «лучшими образцами тургеневской прозы». Вот несколько примеров:

«Федя, не без удовольствия, поднял на воздух принужденно улыбавшуюся собаку и положил ее на дно телеги». («Хорь и Калиныч».)

«…собака, дрожа всем телом и жмурясь, грызла кость на поляне…» («Мой сосед Радилов».)

«Вячеслав Илларионович ужасный охотник до прекрасного пола, и как только увидит у себя в уездном городе на бульваре хорошенькую особу, немедленно пустится за нею вслед, но тотчас же и захромает, — вот что замечательное обстоятельство». («Два помещика».)

Нестандартное все же чувство прекрасного у нашего лектора.

Описания одежды, которые ему тоже нравятся, Набоков полагает своего рода карикатурами (почему-то мне кажется, что ничего карикатурного Тургенев не имел в виду, ему вообще не особенно свойственно использовать в своей прозе сарказм):

«…одет он был на самый лучший английский манер: цветной кончик белого батистового платка торчал маленьким треугольником из плоского бокового кармана пестренькой жакетки; на довольно широкой черной ленточке болталась одноглазая лорнетка; бледно-матовый тон шведских перчаток соответствовал бледно-серому колеру клетчатых панталон» («Новь»).

Набоков называет эти цитаты чудесными образцами «его густой, как масло, великолепно размеренной прозы, так хорошо приспособленной для передачи плавного движения. Та или иная фраза у него напоминает ящерицу, нежащуюся на залитой солнцем стене, а два-три последних слова в предложении извиваются, как хвост».

Без ехидства никак, даже вроде бы пытаясь похвалить писателя, наш лектор не упускает случая поиздеваться. Вот цитата примерно из того же места лекции:

«когда он отправляется в поисках красоты за пределы старинных русских парков и садов, он увязает в отвратительной слащавости».

Лучшим из написанного Набоков полагает «Рассказы охотника», худшим – роман «Накануне», «Дым» — называет «посредственным рукодельем, в котором автор со всей силой своего таланта безуспешно тщится придать жизненности героям и сюжету, выбранным не столько по велению его гения, а скорее для того, чтобы во всеуслышание высказаться на злобу дня», в «Рудине» обнаруживает «причудливые повадки» (не очень понятно, что в них такого причудливого?) персонажей:

«Между тем Рудин подошел к Наталье. Она встала, лицо ее выразило замешательство.

Волынцев, сидевший подле нее, тоже встал.

– Я вижу фортепьяно, – начал Рудин мягко и ласково, как путешествующий принц <…>». [Затем кто‐то играет «Лесного царя» Шуберта]. «– Эта музыка и эта ночь, – заговорил он, – напомнили мне мое студенческое время в Германии».

Наиболее же ярким и более того (вдруг!) «одним из самых блестящих романов XIX века» он называет «Отцов и детей», которых и подвергает подробному рассмотрению, а точнее сказать – пересказу. В итоге эта лекция чуть ли не наполовину состоит из процитированного текста Тургенева. Но даже отдавая должное этому роману, не упускает случая язвительно заметить:

«Отправляясь на ловлю лягушек, Базаров находит редкий, как он и Тургенев считают, экземпляр жука. Правильнее было бы сказать, вид, а не экземпляр, и этот водяной жук вовсе не редкий. Только невежда в биологии мог перепутать вид с экземпляром».

Ну и в заключение приведу цитату, которая, пожалуй, лучше всего отражает ироничное мнение Набокова о тургеневской прозе (и этот тот случай, когда с ним трудно спорить):

«В то время Россия представляла собой сплошной сон: народ спал – в переносном смысле слова, интеллигенты полуночничали – буквально, беседуя или размышляя до пяти утра, а поутру отправлялись на прогулки. То и дело мы видим, как они бросаются на кровать не раздевшись и забываются в истоме или впрыгивают в свою одежду. Тургеневские девушки обычно резво вскакивают с постелей, облачаются в кринолины, обрызгивают лицо холодной водой и свежие, как розы, выпархивают в сад, где и происходят неизбежные встречи под сенью беседок».