Вернор Виндж «Витлинг»

«Взаимность посредством чуждости,

или об особенностях поэтики одной идеи»

Вновь первоначально выражу благодарность переводчику за проделанный качественный перевод и не только: на этот раз получилось ознакомиться с самым первым (с оговорками, отмеченными прошлым рецензентом) романом Вернора Винджа, «Витлинг». Во многом предыдущий комментатор (и переводчик в одном лице) успел лаконично и обстоятельно характеризовал первую пробу винджевского пера: с одной стороны, как продукта влияния жены, Джоан, и «духовного НФ-гуру», Урсулы Ле Гуин; и, с другой, как первоисточник многих интуиций и лорно-сеттинговых разработок, позднее ставших фундаментом незаконченного цикла «Зоны мысли». Чтобы не повторяться с высказанными ниже другими лаборантами значимыми объяснительными ключами и сюжетными разворотами, я поступлю несколько иначе: продолжу линию с пересечениями «Витлинга» и «Зон мысли», выведу оттуда особую жанровую характеристику романа и перейду к заключительному пассажу о НФ как особого рода поэтике.

Во-первых, в этом произведении Винджа и вправду много от грядущих «Зон мысли». Для соответствующего филолога-литературоведа-исследователя здесь вполне благодатная почва для подчеркивания как больших, так и малых деталей «Пламени над бездной», «Глубины в небе» и иже с ними. Например, переводчик в примечаниях к роману заметил, что «сходным [имеется в виду сходным относительно Ажана Бьяульта, одного из основных романных персонажей] образом описан Фам Нювен, начинавший свою карьеру в Чжэн Хэ как раз археопрограммистом, в более поздней и лучше известной работе Винджа – Глубине в небе». Собственно, сама сноска дается по отношению вот к этому тексту: «Бьяульту более ста пятидесяти лет по календарю Родины – не считая лет, проведенных в глубокой заморозке по пути на Новамерику. Это делает его одним из

старейших людей во всей истории человечества». Собственно, дополнительные описания этого представителя послеземного человечества Винджем вполне подтверждают то, что в нем допустимо признать праобраз Нювена: «Бьяульт большую часть жизни раскапывал физические библиотеки в развалинах древних городов; потому его и называли археологом. Но ему всегда мечталось обнаружить нечто совершенно новое в человеческой истории» и «Ажан обнаружил, что испытывает такой жадный интерес, а осознает окружающее так пытливо, как ни разу за... все время с поры раскопок на развалинах Ажеурибадской библиотеки, более века назад, на Родине. Реконструкция Бьяультом теории

относительности по обгоревшим микропленкам в конце концов помогла Родине вернуться к звездам – после двухтысячелетнего хаоса Междуцарствия. Однако здешнее открытие может оказаться значительно важнее, думал Ажан».

Кстати, еще один фрагмент, идущий фоном, притом третьего или четвертого порядка, находит себя в другом произведении около-мыслезонной тематической рамки. В «Витлинге» он подан таким образом: «В какой-то момент он весь стол и большую часть пола завалил листами пергамента с математическими расчетами, выполненными аккуратным почерком. Пожалуй, Бьяульт был достоин похвалы: большинство современников Лег-Уот бы зашли в тупик, попроси их кто решить систему дифференциальных уравнений без компьютера – им никогда бы в голову не пришло чем-то таким заняться вручную. Но Бьяульт вырос до переизобретения цифровых компьютеров и учился математике в ту пору, когда все численные расчеты выполнялись вручную». А теперь сравните это с уже не винджевским, точнее не вернор-винджевским, но джоан-винджевским фрагментом из романа «Изгнанники Небесного Пояса»: «Он взглянул в дальний угол палаты, почти ожидая увидеть там собственное лицо над стопкой листов с уравнениями. Двенадцать с небольшим сотен мегасекунд назад он сам работал в этом зале, начиная карьеру еще мальчишкой на должности компьютера четвертого класса. Компьютеры были не автоматами, а, как в старину, людьми: сложное оборудование, избавлявшее дисканцев от бесконечных вычислений, почти полностью погибло в Гражданскую. После войны Великая Гармония на нелегком опыте познала, что без точных данных о вечно меняющихся позициях крупных планетоидов ей не выжить. Как и много раз до того, приняли решение компенсировать отсутствие эффективных инструментов изобилием неэффективных: вернулись к ручным расчетам. Талантливому ребенку простые вычисления давались без труда. Талантливых детей отбирали для этой работы, перекладывая тяжелый физический труд на более сильные спины. Рауль вспомнил, как сидел на скамье, зажатый между девчонкой и другим мальчуганом — они искали тепла друг у дружки, — как у него текло из носа и трескались от холода губы, как он завистливо глядел в спину своему сводному брату Дьему, на сто пятьдесят мегасекунд старше, уже компьютеру второго класса. Чем выше твой ранг компьютера, тем ближе к печке в центре зала сидишь…». Притом в этом более подробном и более художественном описании о скатывании колониального космического мира из постиндустриальной цифры в цеховой люмпен-пролетариат в лице живых кулькуляторов углядывается не только развитие той самой умной постапокалиптики, мимоходом мелькавшей в «Витлинге», но и целый персонаж, чья родня описана в других больших, уже вернор-винджевских, эпизодах «Зон мысли». Ведь речь идет о Рауле Накаморэ, как заметил это, собственно, переводчик и романов Джоан Виндж тоже.

Но, возвращаясь от дилогии экс-жены к одиночному-будто-бы роману уже-не-мужа, интересно, как в конце почила другая одна из главных протагонистов, Йонина Лег-Уот:

. Но вспомним уже пару раз помянутого Фама, и то, что . Это , тоже, как кажется, можно рассмотреть как любопытное перекрестье идей Винджа-раннего и Винджа-зрелого. И здесь можно плавно перейти ко второму блоку рецензии-отзыва-комментария, упомянув в блоке первом последнее заметно потенциальное перекрестье идей Вернора. Я имею в виду чуждость постземлян относительно жителей Гири и наоборот, взаимную чуждость двух гуманоидных видов по сравнению друг с другом, которая одновременно с первоначальным непониманием дарует обеим сторонам (при выборе неагрессивного сотрудничества) путь к радикально новым возможностям. Именно про эту «взаимность посредством чуждости», которую я далее хочу представить неким архетипическим сюжетным ходом, характерным для НФ, и, видимо, рожденным именно в нашем «фантастическом гетто». Итак, жители Гири наделены , а люди... а у людей, как всегда, есть наука. Примерно похожие сюжетообразующие фундаменты встречаются у Вернора Винджа и в других произведениях — те же «пауки» из «Глубины в небе», подозрительно напоминающие цикличностью трисоляриан Лю Цысиня (только менее высокоразвитых) или «псы» из «Детей неба». Да, особенно в отношении вторых, чуждость на контрасте с людьми явная, но не она рождает взаимность, взаимовыгоду и новые возможности. Просто в обоих случаях оба вида — обитетали планеты, к которой вынужденно привязаны людишки из-за ресурсов и прочее. Но вот в других произведениях, уже не из-под пера Винджа, можно найти гораздо более отчетливые реализации-примеры обозначенного архетипа. Например, инопланетяре из «Кодекса жизнетворца» Хогана имеют также уникальную природную черту, делающую их сверхценными для землян — , а у людей, да-да, снова наука как высшая форма магии притягивает пришельцев и желательна для будущего их мира. Нечто схожее показано в рассказе Дозуа «Рыцарь теней и призраков» между, вновь, человеками и созданными ими машинами. Ну и Хоганом с Дозуа данный архетип-сюжет не ограничивается, являя собой одно из осуществлений в текстах научно-фантастического гуманизма. И здесь уже стоит перейти к последней части этой рецензии-отзыва, к обсуждению поэтики одной идеи.

За реализацией сверхгуманистической карты Верном Винджем в этом романе стоит не только романтическая идея того, что между двумя берегами самой сложностной Реки Различий можно провести мостик Понимания, понятный и выгодный обеим же сторонам, скрывается еще одно значимое основание НФ как мета-жанра. Помимо того, что научно-фантастическая литература несет на себе отпечаток нововременного просвещенческого гуманизма, а также почти страстной любви к науке, научным открытиям и исследовательскому поиску на гране с детективной манией, в нашем любом жанре скрывается и реализуется под прикрытием особая форма поэтики. Поэтики как специфического способа организации произведения для генерации, раскрытия и отсылания эстетической красоты читающему, смотрящему и публике вообще. В отзыве на «Машину трансценденции» Ганна я задал примерно следующее определение НФ: «не кажется ли вам, что устремление экипажа «Джеффри» к трансценденции — метафора научной фантастики как жанра? Тогда выходит, что наша любимая НФ — это погоня за мечтой при помощи изощрения в идеях и искушении в повествованиях. Восшествие к грезным (иногда и грозным) небесам через воздвижение башни из этих самых идей и повестей. Красивый образ, который, возможно, и вложен в основания «Машины Трансценденции» самим автором». НФ — это зачастую поэтика идей. Не образов даже, не мерцаний характеров персонажей и сюжетных волнений, а поэтически поданных идейных потоков, из самых разных областей, включая науку. И эта поэтическая особенность НФ позволяет данному мета-жанру внутри себя давать такую волю авторам, что те могут проводить невероятных масштабов и сотрясаний фантазии читателя мысленные эксперименты, способные разрушить косные оковы здравого смысла и повседневности. В этом и состоит невероятно освобождающее чувство, которым обладает на зависть другим читатель именно научно-фантастической литературы. И здесь, в «Витлинге», Виндж дает мастер-класс по поэтике, притом на основе всего одной-единственной идеи — того, что некая цивилизация может быть основана существами, похожими на людей во всем. кроме одного

. Шлифовка и калибровка этой концепции в романе Вернора потрясает — детали биологии, экосистемы, логистики, политики, войны и мира — все легкими штрихами изрезано на фоне основного сюжетного нарратива. И придает не самому сложному (в хорошем, неснобском) смысле произведению американского фантаста налет уникальной уникальности. Да, возможно, что «Тигр! Тигр!», скажем так, вышел несколько более литературным и интригующим (интересным), нежели чем «Витлинг» — но если вспомнить о том, что НФ, все же, суть поэтика идей, а здесь представлена поэтика всего лишь одной идее, предпочтение следует отдать все же винджевскому образчику жанра.

П.С. Определенными сюжетными архитектурными решениями «Витлинг», внезапно, напоминает «Фронтеру», где

также обретают сверхценность для землян. С другой стороны, эта погоня за новыми возможностями в хорошем смысле остается фоновой по отношению к подлинно фону — . Впрочем, уже упомянутый мной выше первый роман известной трилогии Цысиня выглядит в этом разрезе слабее «Фронтеры», ведь в нем сюжетные ходы в трисолярианской компьютерной игре в разы интереснее основного собственно сюжета романного. Так что патриотическая утопия, построенная на постапокалипсисе, «Фронтеры» в такой перспективе и не только в ней выглядит выигрышнее «Загадки трех тел».

Аннотация очень странная. Мой вариант: Экспедиция землян ведёт скрытое наблюдение за примитивной, по их мнению, цивилизацей планеты Гири. Однако, техника землян оказывается бессильна против паранормальных способностей туземцев. Попавшие в плен два члена экспедиции ищут пути к спасению.

О названии романа. Витлингами («недоумками», «убогими») на этой планете называют тех, кто лишён упомянутых паранормальных способностей. К таким «инвалидам», оказываются причислены и земляне, а также

Роман не дотягивает до уровня лучших романов Винджа, но написан добротно, сюжет в меру острый, читается с удовольствием. Понравилось, как детально смоделирована цивилизация, основанная на

: какое влияние это имеет на образ жизни, культуру, архитектуру, технику, политику.

Сокращенная версия заметки для Medium (https://bit.ly/2IgV8kC).

Хотя, как это видно из сборника «Ложная тревога» (того самого, где в русском переводе “сканер чего-то не распознал”), Виндж начал писательскую карьеру еще в конце 1960-х, а пара повестей того периода издавалась под одной обложкой в виде романа о Тате Гримм, первым серьезным произведением Вернора следует считать именно эту книгу 1976 г. выпуска. Она же и наименее объемистая из всего им написанного вне малой формы. В ту пору Вернор и Джоан Виндж еще были женаты, и влияние супруги (а равно леди Урсулы Крёберовны) в «Витлинге» несомненно и неоспоримо; вместе с тем при некотором усилии воображения ничто не мешает поместить действие романа в ту же вселенную Зон Мысли и «Небесных хроник», какой Виндж(и) впоследствии проторил(и) себе дорогу в зал славы НФ.

«Витлинг» исследует экзотический для Винджа сценарий, в котором Технологическая Сингулярность достижима лишь условно: после выхода из Солнечной системы прогресс человечества все более замедляется, лимитируясь как огромными трудностями космической экспансии на досветовых скоростях, так и “бутылочными горлышками” генетического или социокультурного разнообразия на вновь заселенных планетах. Действие книги происходит примерно через четырнадцать тысяч лет после нашего времени, и упоминается, что в Галактике к тому моменту колонизировано человеком несколько тысяч миров, но лишь малая доля их известна достоверно и вносит вклад в развитие человеческой цивилизации как целого, если о такой химере вообще имеет смысл говорить. Межзвездные пустыни так огромны, а связь между планетами так ненадежна, что ни о какой синхронизации культур речи не идет: колонисты вновь и вновь вынуждены балансировать на лезвии бритвы ресурсодефицита и автаркии, переизобретая тяжелую промышленность, компьютеры, летательные аппараты, биотехнологии, космические корабли и все остальное, в особо тяжелых случаях вплоть до колеса. Каждая планета, обжитая человеком, ничем не лучше острова Пасхи, а до чего там дохозяйствовались рапануйцы, общеизвестно.

В этой ранней книге, однако, нет типичных для Вернора назойливых беспринципных злодеев, которые раз за разом “дерутся, потому что дерутся”, причем деструктивно-тираническое поведение их мало объяснимо и местами придает сюжету отчетливый картонный привкус, как в случае Томаса Нау и Ритсера Брюгеля, а хотя бы и Невила Сторхерта с его Отрицателями Погибели. Здесь нет и катастрофы, вынуждающей людей без оглядки бросаться на Контакт в единственной надежде выжить; точнее, она происходит уже в первой четверти романа, но становится следствием недооценки возможностей туземной культуры планеты Гири, которую люди легкомысленно сочли отсталой. А не тут-то было: Гири оказались золотые, и тонко прописанная механика телепортации аборигенов на дне гравитационного колодца заставляет с некоторым сомнением взглянуть на картину аналогичного общества у Бестера, где на прыжках джонтеров почему-то никак не сказываются ни вращение Земли вокруг своей оси, ни наклон орбиты к плоскости эклиптики, ни базовые соображения по сохранению моментов импульса или инерции.

Но книжка ценна прежде всего не этим, иначе показалась бы так же скучновата, как чисто средневековые главы «Пламени над бездной» или «Детей небес». В «Витлинге» Виндж (и тут явственней всего чувствуется влияние «Левой руки тьмы») строит одно из самых убедительных доказательств тезиса о глазах смотрящего как источнике субъективной редукции красоты. Впрочем, нынче в моде сильные, независимые и превозмогающие героини, так что итог выглядит немного архаично (но не становится от этого менее изящным). Возможно, поэтому книга почти не переиздается даже в оригинале, а на русском выходила микротиражом.

Очень хороший роман про приключения двух потерпевших крушение землян на иной планете, про контакт с местными жителями, имеющими способность к телепортации, про то, как земляне решали проблему связи со своей базой. Стоит прочитать