Чингиз Айтматов «Буранный полустанок»

В романе три основных лейтмотива – три сюжетные линии. Первая была хороша. Вторая плоха. Третья ужасна.

Первая – линия Буранного Едигея. Он хоронит своего друга, вспоминает прошлое и размышляет. Одной только этой линии хватило бы, чтобы роман состоялся. И лучше бы так оно и было. Но автор всё больше отвлекался на другие линии, в итоге эта линия – самая главная – осталась заброшенной. В первой главе я искренне прониклась потерей Едигея. А к последней главе мне было всё равно. Ну, хоронит он кого-то. Едигея я уважать перестала, а Казангапа так и не начала, потому что за весь роман автор так и не нашёл время его раскрыть.

Вторая линия – космический контакт. В ночной степи взлетает ракета. Это было красиво и реалистично. А дальше буквально каждый эпизод был фантазией человека с хорошо подвешенным языком, но вообще не понимающего, о чём он пишет. Корабль с двумя капитанами. Или космонавты, в обязанности которых, оказывается, не входит доклад об их наблюдениях за космосом. Над записками этих космонавтов я просто плакала (у меня был выбор плакать или материться, и я почему-то плакала). Это космонавты, т.е. люди полувоенные-полуучёные. Т.е. их на скорую руку составленные докладные записки должны быть лаконичны, структурированы, сфокусированные на главном. А какие они есть? Многословные, пространные, образные, эмоциональные, с массой блестящих эпитетов, отвлечений и рассуждений. По три-четыре абзаца уходит только на прощание. Это писали не космонавты, которые максимально быстро и точно должны передать в центр важнейшие сведения, это писал восточный поэт, чьи предками поколениями были акынами. Дальнейшие события космической линии будут так же невозможны, как два капитана на корабле, и так же нелогичны, как записки космонавтов. В итоге эта линия упрётся в пустоту. Единственный её смысл был разве что в том, дабы подчеркнуть гуманизм автора: ах, как он восхищается мирными инопланетянами и как осуждает историю человечества как историю войн.

Третья линия – репрессии. Когда эта тема только всплыла, я обречённо закатила глаза: опять. Но вдруг мне захотелось оправдать автора. В то время он просто не мог рассуждать иначе. Репрессии – это плохо, говорить о том, что репрессии это плохо – хорошо. Никто не спорит. И это сейчас, десятилетия спустя, очевидно, что с очернением прошлого перегнули. Но в 80-м Айтматов этого послезнания иметь не мог, и поначалу тему репрессий я восприняла ровно. Она вписывалась в жизнеописание героя и философию автора. Но репрессий становилось всё больше. И становились они всё черней и карикатурней. И в конец концов вообще ничего кроме них не осталось. Забыли мы и про едигеевское житьё-бытье, и про пришельцев, осталось только обличение тоталитаризма. Причём это был не изначальный текст, а те самые вставки 90-го года, о которых в предисловии предупреждал автор.

На этом литература для меня кончилась. Началось… чёрт знает что. Политика? Переписывание истории? Авторский нарциссизм?

В моём воображении возникла такая некрасивая картинка. Девяностый год. Старая власть рушится, крепнет новая. И в первую очередь она будет благосклонна к тем, кто приложил руку к падению старой. И стоят плечом к плечу перед новой властью её новые герои: олигархи, братки, заслуженные диссиденты – все те, кому в 90-ые на Руси будет жить хорошо. Справедливости ради скажу, что приличные люди в этой шеренге тоже есть. А за широкими спинами всех этих заслуженных героев нового времени суетится интеллигентный человечек, машет руками, подпрыгивает, привлекая внимание к себе. «Эй, я тоже здесь, я тоже либерал! Я тоже всегда обличал тоталитаризм! Я даже роман об этом 10 лет назад написал, там я ругал репрессии!» Вдруг человечек в ужасе замирает и думает: а вдруг обличал недостаточно громко? Вдруг прославление оттепели запомнилось больше, чем осуждение репрессий? И по-быстрому на коленке строчит новые главы, чтобы уже точно обличение тоталитаризма было громко и отчётливо, и чтобы стало оно главной темой, не заслоняясь другими сюжетными линиями. Изначальную атмосферу это убило напрочь. И мне горько оттого, что мне, постороннему человеку, загубленную книгу жалко, а автору, творцу, нет, что он так легко перечеркнул художественную задумку во имя сиюминутного политико-общественного хайпа. …Но это было ещё не всё. Ещё 10 лет спустя автор снова вернётся к старому роману чтобы ещё раз углубить уже углублённое и досказать недосказанное в первые два раза. Чтобы даже самый тупой верблюд окончательно уяснил всю глубину гуманизма автора. Есть писатели, которые любят ИСКУССТВО в себе, а есть писатели, которые любят СЕБЯ в искусстве. Есть писатели, которые стремятся украсить свой текст, а есть писатели, которые хотят, чтобы текст красил их. Айтматов примыкает к последним, даже особо этого не скрывая. Особо не скрывая того, что вся ценность его художественной задумки лишь в том, чтобы развернуть её наиболее выгодным для себя способом.

Вот автор и вертит. Главный акцент книги на ужасы тоталитаризма, полкниги автор расписывает их и только их, а в итоге приходит к выводу, что смысл жизни в детях. Как? Двоечники таким образом решают задачки по математике: условие, потом много-много действий, и последней строчкой правильный ответ, подсмотренный в решебнике. Ответ-то правильный, но он никак не вытекает из решения, так же как и вывод автора никак не вытекает из его текста. Где Едигеевы дети? Он то осуждает одних чужих детей, то любит других чужих детей, а его собственные дети вечно за скобками.

Уверена, что, доведись мне прочитать другое произведение автора, чисто соцреалистическое, без притянутой за уши инопланетчины и навязчивой либеральности, мне бы понравилось. Но, увы, уже не судьба.

«И главный итог жизни — дети. Возможно, потому так и устроено в природе — жизнь родителей расходуется на то, чтобы вырастить свое продолжение. И отнять родителя от детей — значит лишить его возможности исполнить родовое предназначение, значит обречь его жизнь на пустой исход».

Книга рассказывает о философском взгляде, сквозь которые мы можем увидеть глобальные проблемы человечества, среди которых наследие эпох и прогрессивное стремление, плата за действия и ценность памяти. Также в нее входят повесть «Белое облако Чингисхана» и рассказ «Препоручение Богу», которые оказались связаны в определенных моментах. В общем, мы увидим механизм государственного кары и методы дознания; тоталитарную власть и ее утрату. Помимо этого, мы столкнемся со многими пороками человеческой личности, цинизма и двойственности, которые приведут к трагическому финалу, но не смогут повлиять на поезд, которые в этих краях идут с востока на запад и с запада на восток. Изменить жизнь можно, изменить ход системы нельзя. В целом было интересно, но ряд произведений Ч. Айтматова куда более интереснее.

Можно.

Как известно, запоминается последняя фраза. А последняя фраза этого цикла не просто испоганила мне его, но и отвернула от самого автора, которого я, не много не мало, боготворил…

А ведь не будь этого… «этюда вольной философии»… Ведь заглавный роман – это было то, за что я уважаю и люблю (увы – любил) Айтматова – вся тягостная мощь жизни с её несправедливостью, с мелкими щемящими душу радостями, с её неоднозначностью и изгибами. И всё это – помноженное на философскую величину вставок-легенд, от которых всё приобретало высоту вечного, важность вечного… Да, было и то, что не позволяло мне поставить роман выше повестей автора. Мне, например, казалось, что он в чем-то повторяет структуру хотя бы той же повести «Прощай, Гульсары!». Да и некоторые вставки в романе не так уж пришлись мне по душе – та же «Песнь о любви» своими повторами и пафосом; а «Программа «Демиург» так и вовсе выглядела для меня неживым чужеродным элементом, и даже мысль возникала: может так автор пытается сказать, что фантастика это такой вот мёртвый, неживой жанр (что меня, как любителя фантастики, не могло не огорчать)? Но всё равно, для меня это был роман достойный той славы, что он имел. «Зацепивший» меня своей жизненной сложностью и драматичностью, «зацепивший» мощной философской глубиной. И герои его были для меня как живыми – я за них радовался, я по ним горевал.

Я прекрасно понимаю, что такие вещи не проходят бесследно и для самого автора, что они живут в нём долго, требуют продолжения. И потому появление «Белого облака Чингисхана» было неизбежным. Не столько повесть, сколько следующая глава (так что, не читая первый роман, понять её было, конечно же, можно – но понимание было бы неполным), она окончательно вывела – главный герой цикла всё-таки не Буранный Едигей, а появившийся ближе к середине романа Абуталип Куттыбаев. Через него в романе проведена его главная линия – о силе родства и силе народных корней. И его дальнейшая судьба – главная в повести. Читать это было конечно страшно, однако, по-моему, оставаясь за скобками в романе, она казалась ещё страшнее – через полную неизвестность, через тревогу и страдания близких ему людей. А ещё, подчиняясь и структуре романа и его философской глубине – в центре его легенда о белом облаке Чингисхана, о его походе к «последнему морю» и его поступке против жизни, которую невозможно остановить по велению одного человека. Да, это всё тоже очень сильно. Впрочем, уже тогда у меня легкий осадок возник, ведь было кристально ясно, на что намекает автор, с чем он сравнивает историю о Белом облаке, но тут же – странное дело, да, он принимает бесчеловечный закон, устраивает жуткую казнь, боги отворачиваются от него, но при этом Чингисхан всё равно остаётся «народным героем». В отличие от известного на лица, конечно же. В чём дело? Может быть, просто по тому, что Чингисхан для автора – «свой»?

Ну а дальше, спустя восемнадцать лет, появилось и «Перепоручение Богу» ¬– для меня камень в ботинке этого цикла; кирпич, что прилетел мне в душу и разбил всю мою любовь к Айтматову. К чему появился этот «Этюд вольной философии»? Понять его отдельно от предыдущих произведений цикла ещё труднее чем «Белое облако Чингисхана», оттого отдельно он смотрится эдаким огрызком. Начало очень патетическое, но потом всё перешло во вполне себе приятную философию, к мысли об ответственности человека перед природой, перед всем живым и сущим, ответственности разума (разума человека) перед материей (это автор и назвал «Перепоручением Богу»). Но дальше всё стало уходить в политики – НКВД, безбожность советской власти… Я и это приемлю, всё-таки, много было такого, что заслужило таких слов… Но самый конец – сказать, что Сталин развязал войну вместе с Гитлером! Да потом и прибавить ¬– не Гитлер, а Сталин главный душегуб!.. Вы знаете, я не питаю особой любви к Сталину, но это уже нечто большее, это то самое пресловутое искажение истории, в след которой пойдёт и то, что Россия напала на Германию и всю Европу (хотя почему «пойдёт»? уже! – ведь тут же сказано, что они на пару войну спровоцировали, значит это Сталин напал на Европу!), что она понастроила газовых камер и устроила холокост… Это вот самое заявление, от которого на душе рождается ярость – от его наглой несправедливости (действительно вот за Державу обидно!). А к человеку, сказавшему такое – стойкое отвращение.

Вот этот «Этюд вольной философии» – последнее слово, плюнувшее в душу и под корень срубившее и всё отношение к циклу, и всю любовь к Чингизу Айтматову.

Замечательная история Буранного Едигея, его друга Казангапа, их семей и людей, случайно или нет живших рядом с ними. Жизненный опыт, приобретённый героями сквозь войны, крушения политических систем и каждодневные заботы, предстаёт в один день на пути к древнему кладбищу. Всё становится родственным: люди, животные, космические корабли. Легенды, вплетённые в роман, делают его колоритным, глубинным, связанным со стародавними временами. При этом в то же время смелые космонавты вступают в контакт с внеземной цивилизацией. Много грутсного и нежного, смешного и трагичного, реального и фантастического. Но течение жизни не изменить: вечны рождение и смерть, а остальное — бусины, нанизанные на нить жизни. Хлипкой она оказалась у Абуталипа Куттыбаева, но и у его палача не крепче. А вот Буранный Едигей и его верный наставник и друг много вынесли, до старости дожили.

Однако одна мысль автора не идёт у меня из головы после прочтения: «Нет больше таких Казангапов.»

ЧИНГИЗУ АЙТМАТОВУ

Сегодня наш буранный полустанок

Порошей белой-белой замело,

И стаи нашей маленькой подранок,

Упал на перебитое крыло.

Великий мой земляк, то жизни плаха,

Где ты стоял, отбрасывая тень,

Стоит палач, на нем красна рубаха

И дольше века длится его день.

Как пегий пес, бегущий краем моря,

Уходит жизнь, седыми сделав нас,

В краю, где горы падают от горя,

Где солнце щурит свой верблюжий глаз.

Ветра подуют яростней, сильнее,

И ночью убивая нас, и днем,

На Материнском поле нас посеяв

Мы тополями к небу прорастем.

(Тимофей Черкас)