„ФАНТАСТИКА» Г. УЭЛЛСА

Я. ФРИД

1. Г. Дж. УЭЛЛС. —Фантастика. Пер. с английского. Предисловие А. Старцева. Илл. Л. Эппле, М. Гослитиздат. 1936. Стр. 652. Тираж 10000. Ц. в пер. 9 руб. 50 коп.

2. Герберт УЭЛЛС. — Игрок в крокет. Авторизованный пер. с английского С. Г. Займовского. «Интернациональная литература». 1937. № 2.

Фантастические романы и рассказы Уэллса принадлежат к наиболее интересным произведениям новейшей английской литературы.

Изобретение машины, позволяющей путешествовать во времени, — чистейшая фантазия. И в 1898 году (год появления романа «Борьба миров») и позже миролюбивым европейским странам меньше всего угрожали и угрожают интервенцией обитатели Марса. И все же фантастика Уэллса относительно реалистична.

Наука всегда привлекала внимание Уэллса. Он изобретал самые неожиданные положения, самые смелые сюжеты, когда фантазировал о еще не существующих технических изобретениях. Сам процесс научного открытия имеет у него большое сюжетное значение (блестящий пример — «Человек-Невидимка», хотя герой этого романа — далеко не типичный ученый). Из всей деятельности современного человечества Уэллс склонен выделять науку и технику. В этой области он чувствует себя как художник относительно свободно и часто пользуется ею, чтобы показать, что он думает о буржуазном обществе и о судьбах человечества.

Не менее важно и следующее: научно-фантастический жанр у Герберта Уэллса всегда является одновременно и социально-фантастическим и нередко имеет отчетливо политическую направленность.

Весь научный и технический прогресс, все замечательные изобретения, о которых Уэллс рассказывает, служат в его произведениях только разрушению. Усовершенствование техники — это усовершенствование средств насилия. Энгельс в «Диалектике природы» говорит, что человеческая рука только благодаря труду «достигла той высокой ступени совершенства, на которой она смогла, как бы силой волшебства, вызвать к жизни картины Рафаэля, статуи Торвальдсена, музыку Паганини». В научно-фантастических романах Уэллса встречаем иное утверждение: все, изобретенное человеком, является, главным образом, только видоизменением той сокрушительной дубины, которая была первым оружием пещерного человека. Живопись, скульптура, музыка, конечно, существуют. Но человеческое творчество, человеческая выдумка и умение большею частью служат для самого грубого насилия.

Читая сообщения об уничтожении тысяч испанских женщин и детей фашистской авиацией, Уэллс, вероятно, думает о том, как верно он предсказал смертоносное использование чудесного изобретения — крыльев (в романе «Война в воздухе», который не вошел в сборник, изданный Гослитиздатом). Правда, Уэллс не предвидел, как подло, с какой нечеловечески-механической жестокостью используют фашисты для насилия это умение летать. В течение десятилетий Уэллс критически присматривался к буржуазной культуре и привык думать, что роль техники всегда будет такая же, как в буржуазном обществе, что буржуазия всегда будет господствовать над трудящимися и над все более растущими производительными силами. Поэтому его социальный пессимизм увеличивался вместе с его уверенностью в том, что возможности науки и техники неограничены. Поэтому, даже «подарив» передовую технику марсианам, он все же сделал ее только орудием разрушения («Борьба миров»). Поэтому, «заглянув» в отдаленное будущее, он видит два рода человеческих существ: владеющих техникой и властью выродившихся аристократов, хозяев, и подчиненных им и тоже выродившихся рабочих-морлоков («Машина времени»).

Фантастика Уэллса относительно реалистична в том смысле, что она показывает бесчеловечность капитализма, под властью которого научно-технический прогресс становится прогрессом в насилии. Но глубина этой реалистичности ограничена: Уэллс в течение десятилетий не видел возможности существования человечества вне условий капиталистического общества. Нужно быть очень близоруким и очень буржуазным фантастом, чтобы после двух посещений Страны советов, после бесед с Лениным и со Сталиным ждать спасения мира от технократии — от власти все тех же ученых и техников, подчиненных капиталистам. А именно к этому звал в последнее время Уэллс.

В журнале «Интернациональная литература» (№ 2 за 1937 г.) напечатана последняя повесть Уэллса — «Игрок в крокет». Эта повесть примыкает к фантастическим произведениям Уэллса. В ней рассказывается о фантастическом Каиновом болоте, которое отравляет население окрестных мест какими-то миазмами ужаса, «микробами» страха, «эндемической паники», дикой жестокости. В повести рассказывается о том, как наших современников тревожит, гнетет, сводит с ума дух первобытного предка современных людей, «привидение» звероподобного пещерного человека.

Однако фантастика Уэллса на этот раз звучит чисто метафорически. Под миазмами ужаса, страха, жестокости, ненависти следует понимать ту нечеловеческую жестокость, тот ужас, которые несет человечеству фашизм и о которых можно ежедневно прочитать в газете. Пещерный человек, «звероподобный выходец с того света» — это фашизм, который хочет разрушить цивилизацию сокрушительным ударом дубины, всей силой современной техники.

«— Угроза этого первобытного человека все больше и больше нависала надо мной. Я не мог изгнать из памяти этот безглазый взгляд и торжествующе оскаленную челюсть ни во сне, ни на яву... Во сне он терял свои естественные пропорции. Он становился исполинским... На переднем плане я видел его бесчисленных потомков, кишащих как муравьи, полчища людей, бегающих взад и вперед с беспомощными жестами подчиненности или почтительности... Вот эти полчища начали строиться в шеренги, в колонны, облеклись в мундиры и замаршировали... И... потекло что-то—что-то струящееся и вязкое, что-то явно приятное для него (пещерного человека. — Я. Ф.). Кровь».

И тут Финчэттон произнес очень странную фразу: «Маленькие дети, убитые на улицах во время воздушных налетов».

Доктор Норберт, который лечит Финчэттона, расшифровывает метафорическую фантастику повести.

«— Никакого Каинова болота на свете не существует.

— Это — псевдоним?

— Это — миф!.. — Неужели вы не читаете газет?..

— Не очень усердно...

— Вы пропустили все то, отчего Финчэттон сошел с ума».

Финчэттон сошел с ума потому, что «оказался слишком слабым, чтобы прямо посмотреть в лицо опасности». Он сошел с ума, читая газеты, убедясь в том, что «человек остается все тем же, чем он был, — неукротимо животным, завистливым, коварным, жадным!». Современный человек — «просто пещерный человек, более или менее тренированный».

Доктор Норберт не останавливается на этом. Он призывает спасти мир от пещерного человека. Он обращается к игроку в крокет, человеку, не читающему газет, бегущему от действительности, с требованием стать «членом комитета общественной безопасности». «И я имею в виду вас, мой друг! Я говорю это вам! Вам!». «У человека остается только один выбор: стать либо загнанным животным, либо твердым приверженцем истинной цивилизации, той дисциплинированной цивилизации, какой мы еще не знаем». «Посмотреть в лицо фактам! Посмотреть фактам в глаза, сэр! Пройти через это. Пережить, если можно, или погибнуть, если нет. Сделайте как я и приспособьте сознание к новым масштабам! Только гиганты могут спасти мир от гибельного рецидива, и потому мы — мы, пекущиеся о цивилизации, должны стать гигантами. Нам придется оковать мир, как сталью, более Жесткой, более крепкой цивилизацией. Мы должны сделать такое умственное усилие, которого еще не видели под звездами. Восстань, о дух Человека!.. Или будешь разбит навеки».

Все это весьма неотчетливо. Лозунг о создании «дисциплинированной цивилизации» в те дни, когда испанский народ, вместе с лучшими защитниками демократии во всем мире, борясь с фашистскими интервентами, с огромными усилиями выковывает крепкую дисциплинированную армию, — может прозвучать очень революционно. Но возможно, что обращение к «духу Человека», к интеллигенции, которая должна оковать мир «более жесткой, более крепкой цивилизацией», — является новым призывом к людям науки и техники, которые должны взять власть в свои руки и «стать гигантами».

К пролетариату Уэллс и теперь не обращается. Но интересно, что, в то время как в сценарии «Человек, который мог творить чудеса» (см. о нем. «Лит. обозрение» № 3), написанном до событий в Испании, Уэллс сам склонен был оправдать «невмешательство в дела всего мира». — теперь, после того, как английская консервативная буржуазия показала, чем в действительности оказывается это «невмешательство», Уэллс настаивает на вмешательстве. Его новая позиция хорошо отразилась на характеристике героя повести — среднего обеспеченного англичанина, который боится действительности и не хочет вмешиваться в неприятные события, происходящие вокруг него. В характеристике этого героя Уэллс изменяет своему обычному педантически выдержанному тону «объективного летописца», Эта характеристика — не только юмористическая, но и подчеркнуто сатирическая.

Вот что говорит герой сам о себе: «Я, вероятно, один из лучших крокетистов нашего времени и нисколько не стыжусь заявить об этом. С известной точки зрения я, без сомнения, рохля; однако я умею сохранять хладнокровие и присутствие духа во время игры и заставляю шар вести себя, как дрессированное животное... Кроме того, я не хуже любого профессионала проделываю фокусы, требующие ловкости рук, известной смелости и полного самообладания... Почти каждый день я занимаюсь отгадыванием кроссвордов «Таймса»... Я предпочитаю не предпринимать важных решений...»

Ясно, как этот полный самообладания крокетист реагирует на предложение доктора Норберта «стать гигантом».

«— Я готов присоединиться ко всему, что подает надежду. Я всей душой за мир, за порядок, за социальную справедливость, за общественное служение и тому подобное. Но если от меня требуют думать! Если от меня хотят, чтобы я придумал, как мне поступить с самим собой...? — Это для меня слишком много... Мне наплевать. Пусть мир идет ко всем чертям. Пусть возвращается каменный век. Пусть это будет, как вы говорите, закат цивилизации. Очень жаль, но сегодня утром я ничем не могу помочь. У меня есть обязательства. Что бы там ни было, но в половине первого я играю с тетушкой в крокет!»

Очень хорошо, что Уэллс издевается здесь над той самой склонностью «отдаваться инерции», самотеку, к которой он «объективистски», как «летописец», регистрирующий неизбежное, отнесся в сценарии «Человек, который мог творить чудеса». Это изменение — одно из множества доказательств того, как отразились в сознании и поведении европейской интеллигенции события в Испании.

Уэллс сам еще неотчетливо представляет себе, какую форму должна принять защита цивилизации от «пещерного человека», от фашистских ландскнехтов капитала. Он еще не расстался со своими иллюзиями, с которыми, видимо, очень сжился. Поэтому его призыв так неясен и звучит, в сущности, так неуверенно.

Но и этот абстрактный призыв к борьбе с фашизмом будет услышан: у Герберта Уэллса большая аудитория. И многие из его читателей, согласясь с ним, что необходимо вмешаться, что нужно «стать гигантами», не остановятся на половине дороги, а, «взглянув в лицо фактам», до конца поняв их, примут отчетливое решение о том, как «стать гигантами», о необходимости конкретных действий, — решение, которого в «Игроке в крокет» еще нет.

К чему придет сам Уэллс, приобретет ли «Игрок в крокет» значение переломного произведения в творчестве Уэллса, покажет будущее.