С использованием заметки для Medium (https://shorturl.at/e6PBE).

Статья Анджелы Картер о творчестве Майкла Муркока и способах обретения популярности в эпоху, когда литература активно оттесняется визуальными жанрами, вышла предисловием к сборнику интервью с ним 30 с лишним лет назад, но достаточно созвучна эре вытеснения кинопроката и телевидения стримингом, чтобы этот набросок “контракта на салфетке” (в мессианском, от фамилии Месси, смысле — см. https://www.rbc.ru/sport/17/05/2024/664762ba9a7947fc34f6a65d) с ярмарки энтропии оставался актуален и поныне.

Александра Милна в Рунете знают почти исключительно как автора сказок о Винни-Пухе и Кристофере Робине. Русский же танцор на краю Времени Учеников, вдохновленный Муркоком, рискует разделить участь эпического Винни-Пуха. Но не обессудьте, я не хочу здесь сказать, что пример Новой Волны должен быть (и выступает лично для меня) менее притягательным, нежели карьеры временных или постоянных беженцев из фантастики — вроде Бестера, Майкла Джона Харрисона, Дилэни или Алексея Иванова. Напротив. Я писал уже в https://fantlab.ru/work1525?sort=date#response483507, что у меня с авторами Новой Волны обычно наблюдается антикорреляция: если они сами (или критики) какую-то нововолнистскую работу, обычно раннюю, осуждают за незрелость, это повод навострить ушки и внимательно присмотреться к “ошибкам юности”, допущенным в эпоху, когда автор еще не релокнулся в мейнстримное гетто.

Муркок бесхитростно делился с Картер секретами своего бизнеса: рассказывал, как он это делает и как это делается в принципе. Например, вот как соорудить роман в жанре «меча и магии» по его рецепту: разделить 60 тыс. слов на четыре части (“по 15 тыс. слов каждая”), потом каждую — на шесть глав. Пускай каждые четыре страницы происходит что-нибудь отпадное, чтобы у читателя отвисала челюсть. А как насчёт сюжета? О, достаточно обязательного числа вариаций, например, темы “шесть дней на спасение мира, и ни днём больше”. Вполне сойдёт.

Теперь, по Муркоку, следует начертить карту свежеизобретённого мира, чтобы чётко представлять себе, где находишься в каждый момент. Составить детальный план действий, чтобы понимать, что происходит. Сесть за работу. Начать. Легко ли это? Нет. Действительно, почему все этим не займутся? А потому, что, по замечанию Картер, Муркок очень плохо отдает себе отчет в том, насколько экстраординарной представляется при наблюдении со стороны его непринужденная продуктивность.

Но один совет Муркока обладает универсальной применимостью при каждом очередном фазовом переходе креативных индустрий: чтобы считаться “популярным” писателем (а Муркок проводит ехидное различие между популярностью и литературной ценностью, хотя весьма немногие букеровские лауреаты в своей профильной отрасли свободно владеют таким же ассортиментом творческих инструментов, как он), необходимо дарить читателям то, чего они не могут получить от телевидения.

Или от видеостримингов. Или от нейросеточных пародий на искусственный интеллект, чье оперение «стохастических попугаев», впрочем, вполне убедительно для многих желающих украсить перьями такого попугая новое платье голого короля.

Как философски констатирует Картер, «все они прямо перетянули на себя значительную часть функций, какую раньше выполняли печатаемые с продолжением романы. Зачастую и удовольствие от совместного восприятия аналогично, хотя касательство к жизни (и даже фэнтези, если на то пошло) эти работы обычно имеют куда меньшее».

Интересно, у меня одного осталось впечатление, что эти советы полезно было бы вдумчиво изучить Джорджу Мартину перед тем, как подмахивать контракт на «Игру престолов» и выводок сериалов, к ней примыкающих?

Для каждой книги, мне кажется, есть свой «момент» — время, когда книга задевает какие-то струны в душе читателя, или же когда накопленный опыт и интеллектуальный багаж позволяют в полной мере оценить прочитанное и получить от этого удовольствие/новый опыт/пищу для размышлений. Если такой «момент» еще не настал или уже прошел, читатель остается, мягко говоря, в недоумении, особенно если дело касается произведений, относящихся к классике мировой литературы.

Для меня «момент» Анджелы Картер определенно уже прошел. Прочитать бы ее лет этак на десять-пятнадцать раньше — и впечатления были бы ярче и красочнее, и деконструкция сказочных сюжетов казалась бы смелой и необычной. А сейчас — уже совсем не то, особенно после Геймана и Уиллингема. Да и лейтмотив сборника — «кровь и невинность, чувственная девушка и мужчина-зверь» — к четвертому рассказу уже начинает вязнуть в зубах. Снова девушка, снова зверь, понятно, листаем дальше.

Пожалуй, единственным рассказом в сборнике, который мне по-настоящему понравился, будет «Кот в сапогах» — очаровательная плутовская история, цинично-грубая и в то же время забавная.

«Американский Апокалипсис,

или феминистический психоанализ против капитализма»

Роман британской писательницы Анджелы Картер «Страсть новой Евы» — книга непростая и явно не для всех. Особенно если вы не очень любите «политоту» и «этих назойливых феминистов». Впрочем, сама нижеследующая рецензия пропитана леворадикальным воинствующим мировоззрением и историческими ссылками, а потому тоже не обещает быть легкой. Так что либо проходите мимо, либо оставайтесь для понимания того, под каким соусом предстают романные «политота» с «феминистами» и кому книжка Картер будет интересна.

Итак, если одной фразой про сюжет, то перед нами книжная версия «Кожи, в которой я живу», только с постапокалиптическими пейзажами, но без Антонио Бандераса. Притом ароматы и картины конца веков не являются столь уж фантастическим атрибутом «Страсти...», а реальной обстановкой в самой центровой из стран центрального капитализма второй половины минувшего столетия. То, что настрой на скорые (тогда) кровавые и темные перемены имел место быть, можно учуять и по атмосфере фантаста с более знакомым российскому читателю именем — Филипу К. Дику. По таким его романам, например, как «Время, назад» с рассказом-прототипом и «Вторжение с Ганимеда», где появляются персонажи, как бы намекающие на вполне себе настоящие леворадикальные вооруженные группировки афроамериканцев. Тех же «Черных пантер» и не только. И вообще в диковских романах ощущается стилистика конца 50-ых — начала 70-ых — «новые левые», психоделическая и сексуальная революции, противостояние с буржуазным государственным империализмом, чувственная теория тоталитарной Системы, которая, как двуглавый орел, имеет две головы — американскую и советскую... Но больше в романах Дика, конечно, не политики, а откровенной метафизической, извращенной, а оттого и крутой психоделики.

«Страсти новой Евы» же имеет психотропные нотки, но они в нем не главные. Больше у Анджелы Картер сюрреализма, транслирующего реальность в гипетрофированных, готических и антиутопических акцентах на страницы ее книги. Реальные черные маоисты, новые феминистки, сексуальные секты наподобие Чарльза Менсона (привет «Однажды в Голливуде») и христианские фундаменталисты с легальными гранатометами («Противостояние в Спэрроу-Крик») в художественном универсуме преображаются в успешных, но трагичных сепаратистов, в псевдорелигиозных медицинских маньяков с амазонскими замашками, в диковатую, омерзительную коммуну одноглазого шизофреника с культей и стихами на животном языке и новые крестовые походы детей. В общем, на образы с прототипами в действительности небольшой роман Картер крайне богат. Но порнографические зарисовки, сцены непристойностей, порой доходящие до некрофилии, изнасилования и прочая бесовщина — разве не оттолкнет такое нормального читателя даже от столь интересной литературной картины? На самом деле, думаю, не оттолкнет. Вспоминаю себя, только начавшего путь читающего субъекта. Я очень щепетильно и критически относился к излишне жестоким в сексуальном и не только планах сценам. Потом, видимо, обтесался и теперь могу сказать, что все указанные мной вещи на удивление читаются... легко, без отвращения и даже кажутся красивыми. Думаю, тут явно тот случай, когда переводчик смог на должном уровне передать красоту и органичность авторского стиля. В этом красота «Страсти новой Евы» — все гадости и чернуха смотрятся в книге без выпячивания, не сознаются как пошлый эпатаж или что-то вроде этого. Все кусочки в сюжетной мозаике складываются крайне аккуратно и со вкусом. Но кое-чего книге не хватает.

Как ни странно, радикализма! История о выносящем мозг превращении мужчины в женщину на фоне разрушающейся от черных и феминистических партизан-боевиков Америки не столь леворадикальна, как могла бы быть. Слишком тут силен психоаналитический элемент, а политико-аналитический, марксистский или какой угодно другой, явно проседает. В этом вообще беда «новых левых», в том числе и современных, западных. У нас их, в отличие от «забугорий», не имелось раньше (практически) и не имеется сейчас. Молодые экспериментаторы левой мысли послевоенной Европы и Америки пробовали разные формы организации, теории, романтических идеалов. Лучше всего и раньше остальных «новичков» вышло у заслуженно легендарного Че. И вообще у всех тех, кто помнил цитату Маркса «никогда оружие критики не заменит критики оружием», получилось больше. Поэтому вооруженные герильи, даже проигравшие, как «Фракция Красной Армии» («РАФ») и иные городские (и не только) марксистские и анархистские партизанские бригады значат для грядущей (надеюсь, что все еще грядущей) Мировой Революции и подлинной справедливости и блаженства на Земле гораздо больше, чем советские партийные бонзы (отказавшиеся от необходимой передачи власти сверху вниз и ставшие современными буржуазными политиками и/или просто олигархами) и все осколочные, ненасильственные, цветниковые «общественные движения» с измененными состояниями сознания, странными (квази)религиозными увлечениями. Но, самое главное, эти недореволюционеры, реформистские митинголюбы стали защитниками шкурных интересов всех, кого не лень, но только не угнетаемого класса, имя которого почти стерлось из учебников по социологии и политологии. Ну, а про то, что они стали частью Системы, которую так силились изничтожить, я лучше умолчу. Вот и феминистка Картер хоть и неплохо рисует тогдашние кризисные Штаты, но плохо показывает причину того расползания по швам первейшей экономики планеты. Не эдиповы комплексы, не фрейдистские бессознательные тому виной! Почему хотя бы не намекнуть о социальном расслоении, эксплуатации «третьего мира» и собственного населения... Теории, теории мало. Впрочем, у «новейших левых» ее тоже маловато. И это еще одна, архиважная, проблема левого движения сегодня. Ну, и его вездесущая антирадикальность тоже.

Таким образом, могу сказать, что роман «Страсть новой Евы» достаточно экзотичен, но все-таки в меру, а красивый, лаконичный и интересный язык сделает его прочтение быстрым и увлекательным. Как я упомянул, даже самое экстравагантное содержание книги благодаря мастерству автора не кажется пошлым и мерзким. Единственный минус для меня — слабая левизна и радикальность, отсутствие некоторой теоретической глубины в явной критике капитализма с вполне себе еще человеческим лицом, но на грани перехода в неолиберальную фазу. Кстати, коль дух романа о разгульных и экстремистских 60-ых и 70-ых, с Кубой, Красным Маем и РАФ, советую статью российского социолога, политолога и просто постмарксиста Александра Тарасова «1968 в свете нашего опыта». И вообще рекомендую людям с гуманитарным духом и все еще помышляющим о загадках советского «коммунизма» и всего такого ознакомиться с научным творчеством этого исследователя. Думаю, многое откроете для себя о марксизме и Стране Советов.

Сюжет «Красной шапочки» переосмыслен: злодей избран в соответствии с почтенной концепцией «никто и не ожидал». Но это, конечно, поддразнивание автора: всё предсказуемо уже из заглавия. Ну а зачем ещё заглавия нужны?

Ещё отдельное спасибо автору за смелость:

После таких бесстыдных переделок современные опыты, например, Геймана (https://fantlab.ru/work520970) кажутся пресноватыми.

Ух, как Анджела завернула сюжет! Вот по-настоящему неожиданно. А учитывая краткость рассказика, действие стреляет как пружина. Настоящий образцовый постмодернизм. Ну, тошнотворность тоже присутствует — рассказик не для брезгливых.

Единственное, надо учитывать — история, конечно, не о нашей Снегурочке, а об европейской Белоснежке. Диснеевских гномов, к счастью, нет.

Длинный и не самый сильный рассказ в сборнике. Интрига отсутствует: злодей тот же, спасение героини по аналогии. Помещение истории в современный антураж уже не кажется каким-то новым приёмом. Новые второстепенные персонажи только утяжеляют действие и выглядят инородными. Был маркиз грубым, стал утончённым — слабое оправдание для того, чтобы тщательно вышивать старую историю на новом фоне. Это, видимо, один из первых опытов так привычных теперь «старых сказок на новый лад». В общем-то, этот опыт и показал ограниченность используемых приёмов.

«Адские машины…» по праву можно назвать самым необычным моим читательским опытом. Причем подходила я к этому роману с изрядной долей осторожного скептицизма. Да и первые главы поначалу твердо убедили в том, что форма у Анджелы Картер ставится выше простого, на первый взгляд, содержания, и в лучших традициях постмодернизма стирает границы между реальностью и воображением, но не более того. А искать во всем этом многообразии образов и символов какой-то скрытый смысл – дело неблагодарное, потому как обычно в подобных произведениях восприятие текста зависит исключительно от читателя, а значит, всегда будет различаться.

Однако в определенный момент (и я даже знаю, какой именно – в конце четвертой главы) пришло осознание настоящей многогранности этого романа, в котором всё служит развитию общей идеи. А вот в чем заключается эта идея – загадка, на которую можно дать множество ответов. А может, «Картер имела в виду только то, что сказала – то есть очевидную чушь?» (перефразируя одного из героев), и тогда всё это – лишь талантливая стилизация и тонкая насмешка над пытливым читателем, который обязательно попытается докопаться до правды. Впрочем, подобный вариант я рассматривать не хочу, слишком уж искренней выглядит проза Картер, слишком душевной, чтобы оказаться всего лишь экспериментом ради эксперимента.

Самый очевидный вариант восприятия романа – это история путешествия главного героя, Дезидерио (имя которого происходит от английского desire – желать) в поисках воплощения единственной своей мечты, в сюрреалистических декорациях сошедшего с ума мира. Герой этот скорее пассивный наблюдатель, через призму восприятия которого Картер показывает нам совершенно невероятные, абсурдные образы, непостижимо переплетённые с реальностью. Другая сюжетная линия – противостояние двух титанов: доктора Хоффмана, по каким-то таинственным причинам решившего освободить мир человеческих грёз от законов природы и здравого смысла, и Министра Определенности, последнего оплота рационализма в океане иррационального.

По ходу прочтения романа напрашивался вывод, что Картер наиболее близок магический реализм. Причем совсем не такой, какой использовал в своих произведениях Маркес, ведь у него волшебство заключалось в мельчайших деталях, которые смешивались с объективной реальностью. Получается, последний опирался на РЕАЛИЗМ с некоторой долей сверхъестественного. А Картер, наоборот, концентрируется на МАГИЧЕСКОМ. Об этом говорят и фантастические локации, и гиперболизированные сущности, пришедшие в условную реальность «Адских машин…» из мифов и воображаемых миров. Почему реализм? Потому что, несмотря на невероятные события и персонажей, в основе романа лежит (и легко прослеживается) самый обыкновенный, узнаваемый, современный автору мир, пусть и вывернутый практически наизнанку. К слову, идея магического реализма к концу книги разлетелась в пыль, растворилась в дебрях метафизики, но у Картер всегда так – кажется, что идея проста и понятна, а на следующей странице она переворачивается с ног на голову.

Еще одна характерная черта «Адских машин…» — их дуализм, который отлично выразил сам доктор Хоффман: «…мой мир – отнюдь не мир либо/либо. Мой мир – это и + и». В романе практически каждый персонаж, каждое событие имеет свое отражение. Текст словно наполнен зеркалами, искажающими образы до предела, а характерные черты того или иного героя превращающими в полную их противоположность. Из-за чего они – парадокс! – выглядят едва ли не идентичными. А овеществление желаний позволяет этим зеркальным отражениям существовать одновременно с реальными объектами, так что уже невозможно отличить, кто спит, а кто является чьим-то сном. Хоффман/Министр, Граф/Каннибал, Акробаты/Кентавры – все эти сущности являются витками одной спирали, растянутой во времени и пространстве. Это безумно странно, но, в то же время, невообразимо прекрасно.

«Адские машины…» — потрясающее чтение, обеспечивающее полное растворение в мире, где ничто не является тем, чем кажется, а реальность претерпевает настолько кардинальные изменения, что полностью стираются границы миров настоящего и воображаемого. Пожалуй, соглашусь с переводчиком В. Лапицким: «Налицо… опыт … постмодернистского канона деконструкции – внутреннего разрушения канона литературного,… разрушения, неотделимого от пересозидания». Мир романа, до краёв наполненный символами и аллюзиями, насквозь фантастический, оказывается, тем не менее, необычайно вещественным. Добавим к этому великолепную образность и красоту языка, сохранившуюся в переводе, и получим произведение, после прочтения которого остаётся лишь сожалеть о том, что приключение закончилось, а следующее погружение в творчество Картер наверняка будет совсем другим.

Абсурдный, как карусель, роман Анджелы Картер дразнит, искушает, заводит, насмешничает, выставляет в панорамках порно-шоу за руп за двадцать такие столпы литературы и философии, что пуристов пробивает испарина, а когда они дрожащей рукой лезут в карман за белоснежным носовым платком, он оказывается полуцитатой то ли из Набокова, то ли из Кэрролла — в этом царстве-кортасарстве, в этом борхесолесу ни в чём нельзя быть уверенным. Хлопнув по вианококтейлю, отправляемся трассой 60 на поиски пропавшей возлюбленной (которая сама то и дело лезет под руку, а временами и в постель, да только прилежно переодевается к каждой новой главе/локации, прямо не узнать её, пока не привыкнешь к этим выходкам) — а может, и не возлюбленной вовсе, а загадочного города, в котором вещи и понятия о них поменялись местами, иллюзии решили сыграть в чехарду, а герои совершают эволюции (в обоих смыслах слова), превращаясь «то в ничто, то в нечто».

Сплошные восторженные мои уииииииииии поутихли, стоило мне обнаружить, что сюжет необузданных приключений главгероя по-декамеронски линейно-фрагментарен, причём каждый новый эпизод практически никак не связан с предыдущими, а предыдущие, в свою очередь, никуда не ведут. Замысловатость превратилась из тщательно простроенной в кажущуюся, и даже пряность фривольности потеряла остроту. Исподволь выпросталась непрошеная мысль о том, что автор над читателем попросту издевается, окрепла, налилась и... ага, лопнула в самом конце главы седьмой, обернувшейся утрированной сценой из кинобоевика. Ну вы представьте себе: горит ВЗОРВАВШЕЕСЯ огромное дерево, главгерои — мужчина и женщина, само собой — бегут через кукурузное поле, а над ними с грохотом закладывает смертоносные виражи тяжёлый вертолёт...

«Да ты в натуре издеваешься, Картер!» — разрядка, полусмех-полуслёзы, тихое блаженство, нежная улыбка, ну, все люди взрослые, знаете, как это бывает. И уже без всякого напряга можно читать дальше всё, что угодно.

Впрочем, не всем. Например, от космогонии кентавров верующих читателей может непоправимо порвать; по счастью, эти благочестивые люди до сей возмутительной главы просто не доберутся — бросят книгу раньше, шокированные чудовищностью разврата, царящего на всём пространстве текста.

А я читаю, читаю, время от времени спотыкаясь о незнакомые доселе слова (иератический, вотивный, кьяроскуро... угумс, вот оно что, понятно, заодно хоть запомню наконец, что значит «трансцендентальный», можете смеяться) или безуспешно пытаясь представить, какую позу должен принять кентавр, дабы улечься ничком на стол. Сражение с кучерявым текстом в какой-то момент привело к тому, что меня поставила в тупик совершенно невинная фраза: «За мостом раскинулась зелёная рощица акра в четыре, не больше…» — что это за растение «акр», растущее рощами, и почему что-то пропущено после слова «четыре»?! О_о

Вытряхнуть гротескные навороты из зоны липкого внимания, как воду из ушей, помогали уместные мини-пародии вроде револьвера, крутящегося волчком на стерильном полу зловещей подземной лаборатории, да и превращения Альбертины, смахивающие на двенадцать записок (кем она обернётся в следующий раз?) весьма доставляли.

И всё же окончательная оценка, раз упав, уже не поднялась до высшего балла. Мне очень не хватило того самого города, охваченного чумным карнавалом сущностей. Да и самого доктора Хоффмана из заголовка тоже не хватило — прямо скажем, как натуральный Джон Аскгласс он себя повёл :(( Что же до адского, машин и особенно желаний — их было хоть отбавляй.

Забавный и смачный роман-сказка , построенный с значительным объемом физиологии, пастиша и трэша. Романы о циркачах, равно как и о фокусниках по определению редко бывают провальными из-за богатой внешней фактуры, однако в умении выжать из антуража цирка, его персонажей и буффонады максимум, пожалуй, Картер мало кто превзошел. Авторская манера повествования. черный юмор, металитературность импонируют. Изначально нерефлексивный бурлеск местами ( в части, относящейся к происшествиям в Петербурге и Сибири) напоминал мне эскапады Э.Дворкина, правда, без чрезмерной гиперориентированности на тексты русских классиков. В Сибирских главах автор начала выдыхаться. что называется, утрачивать поддержку зрительского интереса, но остановилась вовремя — на полуслове. Главы про женскую тюрьму, побег из нее, Софью и Варю являются совершенно лишними — добавляют чрезмерность лубку и не влияют на сюжетные линии двух основных персонажей. Веселый текст условного направления, в рядах которого Павич и Крусанов, Бреньер и даже (!) Пепперштейн. О Дворкине уже говорил.

Анджела Картер и ранее замеченная за написанием альтернативных историй (что кстати, образует отдельную весьма многочисленную группу пост-модерн эстетики, к которой кстати-таки Картер отношение имеет, а вот к самому пост-модернизму — нет; парадокс) — так вот:: эта Анджела Картер, у который такие вот заигрывания с каноничными сказочными мотивами и сюжетами получаются много хуже собственноручно скроенных миров магического толка (например, её «Прекрасная дочь палача» на мой лад — это самостоятельный\оригинальный сюжет по всем фронтам много превосходящий любой из рассказов «Кровавой комнаты»; хотя здесь может наличествовать фактор моей неосведомленности... в любом случае это дело иного рода, нежели когда Кэти Акер заявляет: «я не занимаюсь плагиатом, я присваиваю.» Картер безапелляционно отказывается обозначать свои мотивы пред массами. это не вызов, скорее игра...

так вот:: эта Анджела Картер лишь начинает текст с анализа, да и тот проводит с китчевым задором, используя методы-симулякры, будь то притянутое за уши обращение к социальной и экономической обоснованности, правам и свободам, комплексам психического генеза или подмена понятий.

на самом же деле текст о золушке — это наброски сценариев: альтернативного видения, альтернативного развития событий и альтернативного использования данной базы\мэшап.

это, если игра, а если расценивать её измышления серьёзно?

даже тогда останется возможным воспринимать эту выкладку как кэмп, а ежели ещё и домыслить, то выйдет не хуже Орфея Бланшо.

до Лосева конечно далече, но всё лучше Эрика Берна... и это при изначально худших способностях, что не может не радовать.

:: обходные манёвры >> возможность к отступлению >> игра >> тактика >> риторика

в итоге имеем много боле интересный текст, нежели аналитика транзактного поля или всяческие современные домыслы к итак бродячему сюжету.

но ни структура его, ни мотивация, скорее даже — необходимость, ни форма не поддаются никакому осмыслению.

таким образом схема «прочитал-забыл» сработает, вероятно, в тот же вече, но лучше всё же прочитать: пара страниц всё же...

Моё знакомство с Анджелой Картер началось со сборника «Кровавая комната» — оно мне ничего не дало, не объяснило, и хоть в целом всё казалось понятно и не оставалось претензий, я остался им не доволен. В недосказанности зияла некая дыра, при осмыслении обличавшаяся лишь каркасом ярлыков: феминизм, магический реализм, модернизм\постмодернизм. Ничего этого на самом деле не чувствовалось или, если обнаруживалось, то в каком-то зачаточном состоянии, втихомолку пронизывая текст, и оставляя меня в обескураженном неведении почему редакторско-издательский состав столь нарочито выказывает данные метки, будто клеймо, скорее – тавро.

Затем был корпус литературного авангарда под общим заглавием «Locus Solus» и здесь для меня обрели выраженную форму данности магического реала, плюс к тому я начал утверждаться в ощущении, что феминизм литературный понимаю в неверных тезисах и ощущениях…

За сим, не в состоянии признать, что данная сущность, возникшая на моём пути случайно и ставшая на нём столь навязчиво проявляться, есть ошибка, не несущая за собой судьбоносных перемен, я решил поступить как нельзя логично, и избрал мерилом качественности самое раннее произведение, что было доступно. «Любовь».

Написано в 1969-м: самое подходящее время для феминизма, бунта и для девальвации или модернизации прошлых средств и подходов, в общем – ценностей и традиций. Это повесть, кстати, ко всем прочим меткам фактом издания в серии «Игра в классику» ещё и намекающее на парадигму плагиарта. Бенжамен Констан «Адольф». Ничего не напоминает? И мне нет. Если бы в послесловии сама Анджела Картер не обмолвилась о сиим факте, возможно, он грянул бы в пучину, и даже профессионалам словесности и пушкиноведам не удалось его достать на свет божий, или было не зачем. Труд-то бесблагодатный.

Итак, пройдёмся по заявленному тексту хирургическим …ножом: скальпель здесь излишен. Здесь я про «Любовь», а не про «Адольфа»… если что.

Начинается всё с описания парка, заросшего и заброшенного, пущенного на самотёк в своём развитии, и глубоко оторванного от реальности, расположенной совсем неподалёку и представленной в виде дороги (вдоль доков). Текст парку под стать: вязкий, тягучий, медленно движимый, как течение древесины при росте ствола и спутанный, как можжевеловый куст. Продираться умопомрачительно тяжело – кругом объекты; я уже помыслил, что наткнулся на некий антироман, где описанием живой природы и нежилых построек всё и завершится, а развитие ситуаций разве что допустит меня соглядатаем до временных изменений во внешнем виде мебелей, орнаментов, текстур и свойств материалов, особливо усталостных, затем старения и деструкции. Но этот, хоть и магический, но скорее готический участок быстро, как ножом, отделяется от последующего текста появлением ещё одного, вдобавок существующей вполне сродственно окружающему миру с первых же строк девушки Аннабель, персонажа – её деверя, кстати любителя ножей как впоследствии станет известно. Хотя нет – его появление ещё не знаменует конец прелюдии (книга всё-таки о любви, позволю вольности в терминологии, с коей взялся её описывать), лишь пару страниц спустя реализм латиноамериканского разлива развеется, уступив место прозе иного рода – о котором ниже, ближе к выводам. Того второго звали Базз, а ранее ... хм, а как звали его ранее на страницах, кажется, не указывается, зато как потом… – терпеливые найдут. Награда: шоколадка.

Ровно посредине книги глава начнется ситуацией, где Аннабель пытается поверить в свою невидимость, сообщенную перстнем; она удивляется, что, несмотря на это ухищрение, её видят, и интересуется этим феноменом у Базза. Тот отвечает, что видит её, видит урывками.

Вот тот метод, коим всё произведение и написано.

Баста, расходимся. А, ну ещё будет Ли – у него свой стиль…

Ладно. По внешним признакам это история любовного треугольника (издатели даже заявляют, что тут больше сторон) — на деле фигура никак не складывается. Даже втроём главные герои редко функционируют. Сначала Базз пытается выдавить Аннабель из жизни Ли, затем Ли отлучить Базза от общения с Аннабель, потом Базз и Аннабель уходят вместе, оставив Ли. Кажется, это все основные сюжетные переплетения; даже если не все, то алгоритм тот же, так что по факту мы имеем дело с двумя моноспектаклями, разворачивающимися на одной сцене – сначала Аннабель, затем Ли. У База за всю историю не оформляется характера: он существует вещами, иногда действиями, у других наличествуют поступки – у База они скорее исполнены как инстинкты, так что целостной фигуры не выходит. Хотя и за всеми остальными мы наблюдаем, будто через туман, и это не некая замысловатая недосказанность, интрига, тайна, загадка. Скорее тот же метод, что использован в «Ежике в тумане» с приближением и отдалением кальки. Просто, но изысканно изобретательно в мультипликации, в книге – крайне нефункционально и гипертрофировано излишне. В общем, мы будто подглядываем, и полученной урывками информации недостаёт деталей – такое видение не на пользу восприятию.

И хотя подача одних и тех же событий с разных углов обзора – венчание и первый секс, рассказанные сначала как история Аннабель, затем как байка Ли – и занимательна, но удивление, спровоцированное несостыковками представления не достаточно, чтобы удерживать внимание до следующего аналогичного случая.

Например, история Аннабель невнятная, аморфная, и вся магия в ней пропадает после авторского оправдания об отсутствии у неё «понятия обыденного». После такого утверждения может происходить что угодно, и чувства странности уже не возникнет. Так что магический реализм кончился на первых страницах, уступив место некой перверсивной драме, вбудущности воплощенной в чём-то типа «Мечтателей» Бернардо Бертолуччи.

На этом фоне невнятно сообщаемый сквозь аннабельную историю образ Ли как нельзя сочно заигрывает всеми радужными красками в режиме самоокупаемости. Его история, его повествование – чистая буковщина. Авторская манера уступает персонажу, вокруг которого вертится в данный момент история, право определить стиль и форму рассказа. И Ли – единственное цельное пятно. С формой у Картер некий разлад, но в остальном, образ Ли единственный не расплескался донельзя безбрежно по тексту и не слился с каким-нибудь описанием сада или комнаты. Он вышел живым и человечным, составным, но составленным из чувств и поступков, а не вещей и образов, видений и норм. Хотя Тот же Базз – это норма, норма маргинальная, но писанная как программный документ, отойти от положений его определяющих — значит сломать сам предмет описания. Так что у Базза ничего не остается, как действовать второй ролью — то, как защитник, то, как принц, но всегда оставаться ролевой моделью, выходя за которую он удаляется от повествования.

Ещё, если сложить всех трех баб (Других Женщин – этот термин здесь возникнет в отношении Каролины, также широко реализуется в Истории про Золушку), то получается весьма живой характер; но воплощенный в каждом из трех образов он холодеет и тускнеет, отдаляется, будто живость та не свойственная изначально, а переданная от носителя — Ли.

Реальность последнего единственно, чем разбавлена – воспоминанием о матери-вавилонской блуднице. см. нечто подобное у Паланика в «Удушье». Но это мелочи.

В общем-то, и всё: персонажи тусклы, сюжет невнятен, методика повествования ненова, стиль неровен, то барочно тяжеловесен, то стилизует глас улиц. Вестимо имела место быть попытка создания притчи, иначе появление под конец «психа, беглеца из готической башни, Башни Дурака» мало оправдано…

Но уж что-что, а вот мотив возвращения к этой истории спустя 16 или 18 лет, в зависимости от счета с написания или издания – это точно неоправданное излишество. Если было о чём высказаться, то стоило подумать о продолжении, а не о наброске\плане. Вот уж не думаю, что кто-то жить не мог без знания о судьбах этих персонажей, тем паче при такой сомнительности моделей будущности, представленных автором. Послесловие выпадает из реальности самого произведения, собственно посему мне лично и не нужно. А вам? Нет, точно бы никто без него не умер.

Я вот в ближайшие полгода не помру, а об этой истории помнить уже не буду.

Поэтому специально дабы помнить, что читал эту книгу, отмечу три наиболее занятных момента:

1) «ее жиденькая болтовня плескалась у него в ушах дождевыми каплями.» (стр. 151) – умная метафора. Есть мысль, что находка переводчика Макса Немцова, доказывать не чем.

2) «Они поддавались своему воображению слишком часто и чересчур много, а потому истощили все возможности. Они обнимали фантомы друг друга, и в тайном уединении каждый лелеял изысканнейшие удовольствия, но таким знатокам нереальности, как они, невыносимо чувствовать грубую тяжесть, дурной запах и спелый вкус настоящей плоти.» (стр. 135) – ох, и хорошее описание действительности взаимоотношения полов.

3) …забыл. Ну, ладно – в книге, в общем-то, немного моментов, что цепляют за ум, так что многим читателям может статься одна и та же троица — если поймаете себя на мысли, будто догадываетесь что за третья занятность умыкнула – свистните. Даже интересно…

Точка.

Роман начинается как бы с полуслова, с середины разговора, поэтому требуется некоторое время (и внимание), что бы разобраться, что к чему. Но вскоре ты уже не замечаешь, как оказался в удивительном фантасмагорическом мире, где переплетаются явь и сон, видения навеянные усталостью и алкоголем, и по-настоящему фантастические события... Действие начинается в Лондоне, где скептически настроенный молодой американский журналист пытается взять интервью у знаменитой цирковой артистки с крыльями за спиной. Естественно он не верит в «ангелов во плоти» и во всем ищет подвох. Далее, волею судеб, действие переносится в загадочный Петербург, а потом и вовсе в непостижимую заснеженную Сибирь. Магический реализм, увлекательный сюжет, загадочные события, происходящие вокруг главной героини, появление новых героев, которые неожиданно, но органически выходят на первый план... Когда дочитываешь роман, создается удивительная «сочная» картина, и где-то внутри послевкусие – хочется смаковать и пережевывать еще раз, и обсудить с кем-нибудь, потому что в романе разбросано полно ответвлений, зацепочек, намеков. Я лично «пережевывал» два месяца, прежде решился что-то высказать про роман. Кто-то прочтет его как мистическое фэнтези, кто-то увидит аллегорическую изнанку цирка, а для некоторых это будет роман о Любви... Впрочем, сколько прочтений – столько и мнений – тем то и хороши произведения которые называются Литературой!

P.S. обнаружил этот роман в списке «1001 книг которые надо прочитать».

Казалось бы, жанр Fairy Tales навсегда утратил для меня смысл. Помню, я мечтал, что вот эту сказку я буду с особым тщанием читать сыну (дочери)... Бог детей не дал. Сказки забылись. Теперь возродились вновь. Как и надежда.

Ну и что, что они — фрики?! Я, знаете ли, сам не совсем нормальный, как и, надеюсь, все вокруг. Любимое наше чтиво — чтиво про тараканов в чужих головах. Сказки Анджелы Картер — лучшее такое ЧТЕНИЕ.

Мне понравилась аллегория Рушди про это произведение. Я его немного переработал. Вот, любуетесь вы на пасхальное яйцо. Красивое такое! Но сделано оно таким красивым чисто для праздника, чтоб на столе красиво лежали. Праздник ведь! Вот это — сказки как они есть. Очистите яйцо. Это — сказка Анджелы Картер. Эта сказка имеет лишь общую форму (яйцевидную) с упомянутыми выше... Содержание же — вкусно до безумия!!!

Очень рано покинула этот мир Анджела Картер! (((

«Ночи в цирке» — роман о полете. И сам роман — полет. Может быть, в нем есть юмор, но это юмор Рабле (сочность и ироничность в аннотации). Грубо говоря, он представляет собой роман о любви между гимнасткой цирка и журналистом. Журналист присоединился к цирку, чтоб быть вместе со своей возлюбленной.

Читая роман, я постоянно вспоминал фильм «Город без солнца», очень мне в свое время понравившийся. Не подумайте, что есть какая-то крепкая связь, просто отдельные моменты. Я избегаю конкретики, боясь выдать какой-нибудь спойлер... Советую прочитать этот роман прежде всего женщинам. Вообще, даже как-то жаль, что в свое время в СССР невозможно было сразу перевести и опубликовать произведения Мюриэл Спарк, Фэй Уэлдон, Дорис Лессинг, Анджелы Картер и других. Да и сейчас их не жалуют особо... А между тем, например, Анджела Картер — одна из лучших рассказчиков XX века, как мне кажется.

В свое время критики очень прохладно встретили этот роман Анджелы Картер. Разве что Энтони Берджесс и несколько других собратьев откровенно выразили свое восхищение. Но тут, как говорится, рыбак рыбака... В свете предыдущих произведений английские читатели, видимо, настроились на более-менее реалистичное повествование, максимум, с некоторыми элементами гротеска, а тут такое! А позже еще и «Страсти по Новой Еве» вышли и вообще...

Это роман был прямым следствием пребывания Анджелы в Японии... Женщина освободилась и пошло, пошло!

Что касается меня, то я внимательно следил за языком романа, но он мне в целом не понравился. Не тот пол, наверно... Наведенные галлюцинации и борьба за обретение реальности — очень интересно!. Полиция Определенности — круто, но Филип Дик по этой теме прошелся более жестко и более интересно, на мой взгляд.

P.S. Посмотрел «Гендерное распределение оценок» — оценки ставили только мужчины... Характерный признак... Донцова и Шилова переманивают? Хотя и у мужиков есть Головачевы и прочие, не знаю фамилий авторов боевиков и другого чтива...

Это — сборник традиционных европейских сказок. Пересказ, в котором автор ни на шаг не отсупает от знакомой нам с детства последовательности событий.

Это — сборник сказок для взрослых, потому что атмосфера книги насыщена изысканной мрачноватой эротикой.

Силой своего таланта автор создает в рассказах гнетуще-тревожную и одновременно неумолимо притягательную атмосферу. Точный символ ее — это ключ от комнаты-в которую-нельзя-заходить; пока мирно висящий в общей связке на поясе у юной жены Синей Бороды.

Так входите же…

Довольно приятная вещь. Как и указано – трагифарс, реалистическая сторона творчества автора. Вот именно своим реализмом роман мне и приглянулся видимо. А еще современным языком. Тут никакой декоративщины, никакого сказочного стиля, да и особого феминизма я не заметил…

С чего все начинается. Есть два брата из неблагополучной семьи, их мать давно в психушке. Братья очень разные, но проблемы с психикой у них тоже стабильные. Я вообще удивлялся, как они живут в реальном мире с такими отклонениями… Да, это настоящие аутсайдеры, тут и говорить нечего. И вот один из братьев скоропостижно женится на девушке, с которой познакомился всего месяц назад. У девушки волосы по пояс, болезненная истощенность и совершенно явные проблемы с головой. Теперь они начинают жить втроем в квартире в виде буквы «Г». Понятное дело, добром эта затея закончиться не могла…

Что немаловажно, события происходят в Англии в 1969 году. Лично у меня особый интерес к тому времени. Эпоха хиппи, психоделии, свободной любви, экспериментов с наркотиками. Так вот, у Картер герои на удивление мало курят марихуану, ни разу не попробовали ЛСД, вроде не сильно любят музыку…а именно персонажи подобного рода, казалось бы, должны побольше уделять внимания таким вещам. Так что в моих глазах роман сразу потерял один балл.. Я думаю, у героев Картер особые вещества самопроизвольно вырабатываются в организме засчет расшатанной психики – ребята и так совершенно невменяемые. Ну а свободная любовь имеется в изобилии, видимо тут и следует искать основные пласты замысла. Язык автора показался тяжеловатым, в этом отношении хорошо, что роман небольшой. Мало диалогов. Много рассуждений. В целом такая структура мне здесь понравилась. Но вот как-то за всей вязью длительной паранойи я не разглядел глубоких идей, увы. Да, интересно, ярко написано, но книга не оставила у меня большого пространства для размышлений, анализа. Тем не менее, удачно продуманная композиция взаимодействия трех героев тоже стоит немало. Ну а что же собственно о любви? Да много – все самое циничное и издевательское, что можно было сказать. Кто ждет милую лавстори – даже не надейтесь, это совсем о другом.

Вывод. Хорошая, крепкая проза, прочитал и вовсе не жалею. Но на тему того времени и с использованием подобных мотивов мне все же больше нравится Роберт Ирвин с его великолепной «Ложей чернокнижников».

Лучшая сказка в сборнике. По крайней мере, одна из лучших. Люди и животные — те, кто одет в неподъемный ворох условностей, и те, кто владеет лишь собственной шкурой.

Замечательный сборник готических сказок с Фрейдистскими мотивами: сказочность, метафоричность, сексуальность. По сравнению с другими «полновесными» произведениями Анджелы Картер читается значительно легче. Кот в сапогах великолепен. Синяя Борода харизматичен. Лайон и Тигр восхитительны. Приятно еще и то, что лучшее издание этого сборника попало в серию «Магический реализм», вместе с Рансмайром, Маркесом и Кортасаром.