...Симон очнулся от странных сновидений. Ему будто бы вспоминался фараон, чьё лицо было схоже с лицом его старого наставника Менофара. Фараон рассказывал ему странные вещи, предупреждал о надвигающемся зле, просил его о помощи, заманивал в некие мрачные подземные чертоги...
Симон принял сидячее положение, протирая глаза. Его сон был неглубок, и обрывки сновидения, в лучшем случае смутные, уже полностью рассеялись.
Поднявшись, Симон накинул на себя хламиду, которую использовал как одеяло, а затем двинулся прочь от наполовину погребённой в пески гробницы из сырцового кирпича, в тени коей он спал. Солнце зашло, и последние отблески заката исчезали за пустыней на западе. На востоке же, высоко над далёкими скалами, что были подобны длинной стене за Нилом, сияла полная серебристая луна. Симон продолжал идти в сторону великого Сфинкса под её лучами, среди склепов и руин.
По мере того, как он приближался к могучему изваянию, ему стал виден его освещённый луной профиль, который, как Симон часто замечал ранее, напоминал лицо его учителя. Вне сомнений, воспоминание об этом сходстве в том числе вдохновило его недавние грёзы; ведь, несмотря на приземлённое объяснение Менофара, схожесть эта всегда вселяла в Симона благоговение.
Ныне же, подойдя ещё ближе, он вновь заметил, что Сфинкс на самом деле не был наполовину погребён, но покоился внутри громадной квадратной ямы, из которой была удалена большая часть песка. К востоку от его передних лап протянулось открытое, мощённое камнем пространство, также свободное от песка; несколько человеческих фигур двигались по нему. Звуки веселья донеслись до ушей Симона – смех и обрывки песен.
Спустившись по плавному песчаному склону и каменному дебрису, ограждавшему очищенное пространство на его восточной стороне, Симон присоединился к компании из восьми-десяти человек, собравшихся там. Они были одеты в греческие пеплосы и туники, а некоторые из них держали серебряные кубки. Около двадцати факелов, установленных на каменные лапы Сфинкса вместе с алтарём, стоявшим между ними, усиливали лунный свет и придавали мерцающий телесный оттенок всей сцене.
— Синухет! – воскликнул стройный низкорослый человек с седеющей бородкой. – Ты опоздал. Вот – ты должен осушить полный кубок, чтобы наверстать упущенное время. Затем тебе надлежит рассказать нам одну из твоих историй.
Он прищёлкнул пальцами, обращаясь к юноше, очевидно, рабу.
— Принеси-ка вина нашему самому превосходному из проводников.
— О, Синухет! – молодая темноволосая женщина, которую Симон признал женой коренастого мужчины, схватила обе его руки своими. – Ты пришёл, как и обещал.
— А вы разве думали обратное?
— Разумеется, нет. – она понизила свой голос в шуточно-заговорщическом тоне. – Однако Спаргос думал над тем, можешь ли ты это сделать. Он сказал, что я дура, раз заплатила тебе треть суммы в качестве аванса. Я рада, что он ошибался.
Спаргос вежливо рассмеялся.
— Что ж, ты всё-таки пришёл, Синухет, – сказал он, потрясая руку Симона, — точно так, как моя маленькая Катэлла и говорила. Я рад, что ты не разочаровал её. Эта так называемая вечеринка требует оживления.
— Вы что же, ожидали, что я смоюсь с вашим авансом?
— Честно говоря, я не был уверен. Пойдём, присоединяйся к нам.
Симон не заметил никакого сарказма в комментариях Спаргоса, тот говорил совершенно искренне. «Синухет» принял кубок из рук юного слуги и сделал большой глоток из него. Вино было высокого качества, оно освежало его иссохшую гортань. Спаргос из Мегалополиса, очевидно, не был любителем, когда дело касалось финансирования мероприятий, и Симон решил, что ему нравятся и он, и его жена. Они были чистосердечны в общении и, несмотря на некоторую порцию благородной сдержанности, уважительны и дружественны по отношению к их проводнику и даже к своим собственным рабам. Это выгодно отличало их от большинства надменных римских и греческих туристов, которых он водил по руинам за последние несколько недель. Более того, и муж, и жена были равно глубоко и искренне заинтересованы в древних монументах Египта, как и в историях, которые рассказывал им Симон о них.
— Да, давай к нам. – Катэлла потянула его за руку. – Твой плащ весь в песке – должно быть, ты преодолел многие мили вдоль пустыни, и я вижу, что ты испытываешь жажду. Удалось ли тебе собрать ещё историй о древностях из свитков, спрятанных в пыльных склепах? Вот – закончи с этим кубком и держи следующий.
Симон кивнул, улыбаясь. Когда он впервые встретился с Катэллой, то был несколько озадачен её прямолинейностью. Сейчас же он понимал, что, хотя эта юная особа и была вдвое моложе своего учёного мужа, но она была всецело предана ему. Её энтузиазм к историям Симона, а не к нему самому – то была лишь грань её страсти к таинственной древности, и ничего более. Необычная женщина, прелестная и жизнерадостная, однако в её характере, как и у её мужа, преобладали научные интересы, нежели кокетливость или материнское чувство.
— Моя жена очень постаралась, чтобы сделать это торжественным событием. – сказал Спаргос, экономно потягивая из своей чаши. – Тем не менее, большая часть приглашённых нами гостей не пожаловало, и атмосфера этого места, кажется, мало способствует праздничному настроению. Сколько, говоришь, лет этому Сфинксу, Синухет?
— Никто не знает. Кто-то говорит, что он и пирамиды старше Египта, старше самого человечества.
— Это едва ли вероятно. – ответствовал Спаргос, криво усмехнувшись. – Геродот говорит нам, что пирамиды были построены фараонами Хеопсом, Хефреном и Микерином...
— Но существует и более древние писания, — прервала его Катэлла, — которые объясняют, как эти три фараона попросту присвоили пирамиды, что уже существовали, добавив к ним свои собственные различные постройки. И Сфинкс, о котором Геродот странным образом умалчивает в принципе, описан в этих древних документах как ещё более древнее сооружение.
Симон, уже наполовину осушивший вторую чашу вина, ощутил лёгкое беспокойство, что притупило приятное возбуждение от напитка.
— Могу ли я поинтересоваться, моя госпожа, что это за писания, в коих вы прочли подобные вещи?
— Что ж, они и в самом деле очень древние; по крайней мере, так мне поведал александрийский торговец, продавший их. Полагаю, что они были выкрадены из гробниц, так как у них имеется лёгкий запашок специй для бальзамирования, и они очень жёлтые и хрупкие.
— Папирусу весьма легко придать аромат и оттенок желтизны, – сухо прокомментировал Спаргос, — особенно тем, кто желает продать его доверчивым коллекционерам. Твои документы написаны по-гречески, моя дорогая, и потому не могут быть датированы ранее Птолемеев. Любой мог бы написать их.
— Я так не думаю, муж мой, — невозмутимо возразила Катэлла, — ибо я сильно сомневаюсь в том, что твой усреднённый фальсификатор обладает подобным воображением или искусством, чтобы сочинить подобные вещи. Писания эти предположительно являются фрагментами таких легендарных трудов, как «Тексты Мейдума» и «Свиток Бубастиса»...
Спаргос, изящно потягивая своё вино, обратил внимание, что Симон слегка опешил. Тем не менее, он лишь произнёс:
— Подобные заглавия хорошо известны из египетского фолклора о магических чудесах. Кто угодно мог использовать их.
Симон взглянул вверх, на залитый лунным сиянием лик Сфинкса, который высился столь близко и массивно, а затем сделал ещё небольшой глоток из своего кубка. Он читал из тех самых книг в библиотеке Менофара, что в храме Птаха, и теперь его беспокойство усиливалось. Могло ли быть так, что некие странные силы сплетали нити судьбы вокруг Сфинкса этой ночью?
— Сейчас может быть не лучшее время и место, чтобы обсуждать подобные вещи. – отважился сказать он.
— Почему же? – Спаргос окинул Симона резким взглядом. – Я только что заметил, Синухет, что чем больше ты пьёшь вина, тем трезвее ты становишься! Твои глаза уже не мечутся туда-сюда, и ты, кажется, утратил ту обольстительную, хотя и малость придурковатую ухмылку, которую обычно носишь на лице. И ты говоришь по-гречески лучше, чем делал это вчера. Вероятно, ты набрался этих диких историй из старых книг, схожих с теми, что собирает моя дорогая жёнушка? Конечно же, никто из числа прочих здешних проводников не рассказывает истории, хотя бы наполовину столь же увлекательные. Меня даже не удивит, Синухет, если окажется так, что ты умеешь читать.
Симон пожал плечами, решив, что отрицание не стоит того. В конце концов, к восходу он будет уже далеко отсюда.
— Ты проницательный наблюдатель, Спаргос. Это правда – я не тот, кем кажусь. Но не спрашивай меня, кто я или почему избрал этот путь жизни на какое-то время. Однако, ты ошибаешься насчёт старых книг. Они подлинные. Я читал их – не просто на греческом, но на изначальном египетском.
Тёмные глаза Катэллы расширись в изумлении.
— Ты можешь это? – она вновь схватила его за руку и потянула вперёд. – О, Синухет, смотри же! Только лишь сегодня рабочие, которых мы наняли, извлекли из земли эту каменную плиту, что, как видишь, прислонена к алтарю. До сих пор мы не нашли никого, способного прочесть её. Можешь ли ты?
Симон посмотрел вниз на небольшую стелу, на которой были выбиты тесные ряды египетской иероглифики.
— Она весьма древняя, но... да, я могу.
— О! – Катэлла, вне себя от радости, хлопнула в ладоши. – Пожалуйста, Синухет, прочитай их нам на греческом. Ну пожалуйста!
Симон кивнул. В свете мерцающих факелов, вместе со Спаргосом и другими участниками вечеринки, внимающими в зачарованной тишине, он медленно прочитал вслух:
«Я, Хафра, фараон страны Кем, повелитель Двух Земель, возлюбленный Хорэмху, сделал так, чтобы это было записано, дабы те, кто будут искать здесь в позднейшие времена, могли быть предупреждены или же получили наставление, согласно их сути и сути того, что они ищут. Ибо знайте же, о искатели, что мои глаза даже сейчас смотрят на вас, и что они читают намерения ваших душ.
Тем же, что взыскуют старинной мудрости, я скажу: мои сны да наставят вас, пока вы будете спать здесь на песке под луной. И сделав именно так, как я наставляю вас, вы сможете достичь царства чудес и богов, как сделал и я сам. Но тем, кто желает ограбить мою усыпальницу, думая лишь набрать сокровищ для своего личного земного возвеличивания, я скажу: ослеплённые глупцы, отступитесь! Ибо верная гибель вас ожидает. Ваши тела будут пожраны Пожирателем, самим Хорэмху, Владыкой Смерти, а ваши потерянные души будут блуждать в его чёрных чертогах навеки.
Ибо я, Хафра, подобно фараонам, жившим до меня, глубоко погрузился в тайны Тех, кто в древности выстроил пирамиды, и даже Тех, кто на заре времён спустились в Кем из звёздного лона Нут. И подобно тем, что были до меня, я стал Их слугой. И затем, копая ещё глубже старинное знание, чем делал до меня любой другой фараон, я узнал наконец секрет Хорэмху, Владыки Смерти, и тех первичных, что высекли Его образ, и помещения под ним, прежде чем строители пирамид спустились со звёзд. И, принеся жертвы Хорэмху таким способом, какого Он не ведал с забытых дней Стигии и Ахерона, я сделался его Избранником, что не умрёт, как умирают прочие люди, но будет охранять величайшее сокровище Кема во имя Его во веки вечные.
Посему Хорэмху наставил меня заменить Его прежние черты на черты человека, даже на мои собственные, чтобы поклонение Ему могло бы продолжаться человечеством с большей готовностью.
И ныне я, Хафра, скажу тем, кто когда-нибудь станут искать величайшее сокровище страны Кем, как делал я сам, и будут пытаться понять его истинную природу: исполните кровавое жертвоприношение и обряды, даже те, о коих я наставлял моих жрецов, дабы те хранили их в священных храмах Кем на протяжении столетий. И после того, исполнив их, вы должны будете войти...»
Симон сделал паузу. Его рука, мягко двигаясь по вырезанным иероглифам, слегка дрожала.
— Продолжай! – возопила Катэлла, хватая его за руку. – Прошу тебя, Синухет...
— Не могу. Последние несколько строк сбиты; судя по всему, намеренно. Вероятно, это вполне разумно.
— Как ты можешь думать так? Я так хотела бы узнать концовку!
— Ты восхитителен, Синухет! – вмешался Спаргос. – И это правда, даже если ты только лишь подделывал то, что якобы читал. Странно, насколько близко это соотносится с вещами, о которых ты нам рассказывал и теми, что моя Катэлла прочла в своих «старинных» папирусах. И, кстати, что насчёт «величайшего сокровища страны Кем»?
— Ага, сокровища! – провизжал хриплый голос. – К ним, парни – вырезать их всех!
Симон резко обернулся в сторону угрожающего визга, выхватывая свою остро заточенную сику. Около двух дюжин худощавых, смуглокожих негодяев неслись вниз по песчаному откосу, размахивая ножами и вращя верёвками с петлями. В первом же ряду этой ватаги Симон различил двух его знакомцев – Арфада и Кабира.
— Спаргос, сплочайте своих слуг, живо! – крикнул он. – Обороняйтесь!
Затем на них нахлынула эта крысиная стая, коля и рубя направо и налево. Несколько гостей Спаргоса, блея от ужаса, развернулись и бросились между лап Сфинкса. Худые скачущие фигуры погнались за ними, блестя ножами, и в следующие мгновения смертельные вопли раздались из теней. Спаргос и его жена, защищаемые четырьмя своими преданными рабами с посохами в руках, скорчились в ужасе, прижавшись спиной к камню левой лапы Сфинкса.
Всё это Симон успел ухватить прежде, чем волна нападающих обрушилась на него. Он увернулся от удара и парировал; изогнутое лезвие его сики, примерно той же длины, что и римский короткий меч, и созданное для боёв на арене, прошло полпути сквозь шею бандита. Человек хлопнулся на песок, его горловые артерии выплёскивали две струи крови.
— Взять его живьём, идиоты! – завопил Арфад. – И этих греков-богатеев тоже, они все достойны выкупа!
скрытый текст (кликните по нему, чтобы увидеть)
цитировать
свернуть ветку