Ну и вот, спустя ~10 лет с начала этого opus magnum я практически уже созрел для завершения составления антологии и переходу к вёрстке итогового макета. Можете поздравить, кому интересно.
О чём бишь: давно планируемая антология моих переводов отдельных работ разных писателей в жанрах weird fiction, occult detective, mystery и fantasy, объединённых одной темой: "ориентальная мистическая проза англоязычных авторов XIX–XX вв." Начиная с Э. Дансейни, Г. Бутби, Ш. Брайсон-Тэйлор и Г. Илиовизи, продолжая Э. Блэквудом, С. Ромером, Дж. П. Бреннаном, С. Куинном, Ш. Фрэзером и заканчивая Р. Л. Тирни, М. Валентайном и Р. Уэйхеллом.
Антология находится в процессе создания PDF-макета (и наполнения тематического "бандла" на Boosty).
Объём ожидается приличный, около 600-700 страниц.
Иллюстрация на бета-версии обложки и общий дизайн макета: Э. Эрдлунг
Содержание (примерное)
– Вступительная статья составителя
– Илиовизи Г. История аль-Замэри
– Илиовизи Г. Учёный из Тимбукту
– Илиовизи Г. Тайна Дамаванда
– Илиовизи Г. Дворец Шеддада Иремского
– Кори. Ч. Б. Странный порошок джу-джу жрецов
– Кори. Ч. Б. Ацтекская мумия
– Дансейни Э. Враги царицы (пьеса)
– Дансейни Э. Сказ о Лондонистане
– Дансейни Э. Сказ об экваторе
– Стерлинг Дж. Вино волшебства
– Брайсон-Тэйлор Ш. В обителях запустения
– Блэквуд Э. Эпизод в пустыне
– Бутби Г. Фарос-египтянин. X Глава
– Ромер С. В долине колдуньи
– Ромер С. Проклятое кольцо Снофру
– Ромер С. Дыхание Аллаха
– Ледбитер Ч. У. Покинутый храм
– Кроули А. Правосудие пустыни
– Куинн С. Дело о кровоточащей мумии
– Лонг Ф. Б. Гость из Египта
– Фрэзер Ш. Хорассим
– Бреннан Дж. П. Город семи ветров
– Бреннан Дж. П. Хранитель пыли
– Тирни Р. Л. Свиток Тота
– Тирни Р. Л. Червь с Ураху
– Тирни Р. Л. Сокровище Хорэмху
– Прайс. Р. М. Изумрудная скрижаль
– Уэйхелл Р. Д’Арка
– Уэйхелл Р. Пасть Медузы
– Валентайн М. Храм Времени
– Эрдлунг Э. Liber Gummiarabis
– Эрдлунг Э. Звезда семи морей
– Эрдлунг Э. Хаэмуас и Таитнэфрет, или Нисхождение в Дуат. Сказка из демотического папируса Каирского музея (?)
Научные приложения
Пинч. Дж. Магия в древнем Египте. Глава III. Демоны и духи
Флауэрс С. Герметическая магия. Фрагменты
Уэсткотт У. У. Mensa Isiaca or Tablet of Bembo
Подробности о развитии этого проекта и отдельные рассказы из антологии см. здесь:
В эпоху повального засилия любительских фанфиков и высосанных из пальца сплаттерпанковых ужастиков, когда услужливые алгоритмы кормят нас безвкусной копипастой, а т. н. "фантастика" тонет в шаблонах литrpg-попаданчества, я, писатель и переводчик Элиас Эрдлунг, знакомлю читателей и ценителей с лучшими образцами жанров classic ghost story, occult detective и weird fiction вот уже более 10 лет на крупнейшем специализированном литпортале рунета fantlab.org.
С некоторых пор я пришёл к идее, глядя на успешные примеры современников: чтецов аудиокниг, хоррор- и урбанфэнтези-писателей, что неплохо бы уже и получать какое-то вознаграждение за свой труд. Переводы у меня качественные и эксклюзивные (по-прежнему перевожу вручную, без поддержки AI), авторы и их рассказы — малоизвестные российскому читателю, если только это не специалисты с Фантлаба. Так что приглашаю всех неравнодушных поддержать моё уникальное химерное творчество донатами и подпиской, благо мне есть чем поделиться с миром (40+ крутых рассказов и повестей разных англоязычных авторов).
Многие, несомненно, помнят ту выставку в Королевской академии, состоявшуюся не так уж много сезонов назад и получившую название «год Алингема», когда Дик Алингем одним прыжком вырвался из толпы борющихся и с удивительной уверенностью уселся на самой вершине современной славы. Он выставил три портрета, каждый из которых был шедевром, что затмило все остальные картины, оказавшиеся в пределах досягаемости. Но поскольку в тот год картины, за исключением этих трёх, никого не волновали, будь то в пределах досягаемости или вне её, это не имело особого значения. Феномен его появления был столь же внезапным, как появление метеора, прилетевшего из ниоткуда и проскользнувшего, огромного и светящегося, по далекому, усыпанному звездами небу; столь же необъяснимым, как прорыв источника на покрытом пылью каменистом склоне холма. Можно предположить, что какая-то крестная фея вспомнила о своем забытом крестнике и взмахом волшебной палочки одарила его этим необыкновенным даром. Но, как говорят ирландцы, она держала свою палочку в левой руке, ибо у её дара была и другая сторона. Или, возможно, Джим Мервик снова прав, и теория, которую он излагает в своей монографии «О некоторых скрытых поражениях нервных центров», говорит последнее слово по этому вопросу.
Сам Дик Алингем, как и следовало ожидать, был в восторге от своей крестной феи или своего неизвестного успеха (что бы ни было причиной) и откровенно признался своему другу Мервику, который все еще пробивался сквозь толпу молодых врачей-практиков, что все это было для него столь же необъяснимо, как и для кого-либо другого. Упомянутая выше монография была написана после смерти Дика.
«Всё, что я знаю об этом, — сказал он, — так это то, что прошлой осенью я два месяца провёл в состоянии настолько ужасной депрессии, что снова и снова думал, что схожу с ума. Ежедневно часами я сидел здесь, ожидая, что что-то сломается во мне и, с моей точки зрения, положит конец всему. Да, была причина, вы знаете её».
Он на мгновение замолчал, плеснул себе в стакан довольно щедрую порцию виски, наполнил его до половины из сифона и закурил сигарету. Впрочем, причину не стоило особо описывать, поскольку Мервик прекрасно помнил, как девушка, с которой был помолвлен Дик, бросила его с почти величественной внезапностью, когда появился более подходящий кавалер.
Последний, безусловно, был весьма подходящим кандидатом, учитывая его красоту, титул и миллион денег, и леди Мэдингли – бывшая будущая миссис Алингем – была вполне довольна своим поступком. Она была одной из тех светловолосых, стройных, шелковистых девушек, которые, к счастью для мужского спокойствия, встречаются довольно редко и напоминают какую-то очеловеченную, но в то же время небесную и вместе с тем адскую кошку.
«Мне не нужно говорить о причине, — продолжал Дик, — но, как я уже сказал, эти два месяца я трезво думал, что единственный конец всему этому — безумие. А потом однажды вечером, когда я сидел здесь один — а я всегда сидел один, — что-то щёлкнуло у меня в голове. Знаю, я задался вопросом, совершенно не заботясь о том, то ли это безумие, которого я ожидал, или (что было бы предпочтительнее) случилась какая-то более фатальная поломка. И даже пока я размышлял, я понимал, что больше не впадаю в депрессию и не несчастен».
Он так долго молчал, улыбаясь и оглядываясь назад, что Мервик показал ему, что слушает его.
— Ну и? — спросил он.
— Да, это действительно так. С тех пор я больше не был несчастен. Вместо этого я был безумно счастлив. Какой-то божественный доктор, наверное, просто стёр это пятно с моего мозга, которое так болело. Боже, как же было больно! Кстати, не хочешь выпить?
— Нет, спасибо, — сказал Мервик. — Но какое отношение всё это имеет к твоей картине?
— Хех, еще какое. Ведь я едва успел осознать, что снова счастлив, как вдруг заметил, что всё выглядит иначе. Цвета вокруг, что я видел, были вдвое ярче, чем прежде, формы и очертания тоже стали более чёткими. Как будто мир, который я до этого видел, был пыльным и размытым, и я видел его в полумраке. Но теперь свет зажегся, и появилось новое небо и новая земля. И в тот же миг я понял, что могу рисовать вещи такими, какими их вижу. Что я и сделал. — заключил он.
В этом было что-то возвышенное, и Мервик рассмеялся.
— Я бы хотел, чтобы в моем мозгу что-то щелкнуло, как если бы это нарушило восприятие, — продолжал он, — но вполне возможно, что щелчок чего-либо в мозгу не всегда производит именно такой эффект.
— Это возможно. К тому же, насколько я понимаю, не всегда там что-то ломается, если только ты не пережил такой ужасный период.
И я тебе честно скажу, что я бы не стал проходить через это снова, даже чтобы получить такой щелбан, который заставил бы меня увидеть такие же вещи, как Тициан.
— Каково было ощущать этот щелчок? — спросил Мервик. Дик на мгновение задумался.
— Знаешь, когда приходит посылка, перевязанная бечёвкой, а ножа не находишь, — сказал он, — и поэтому пережигаешь бечёвку, натягивая её? Ну, так оно и было: совершенно безболезненно, только что-то ослабло, а потом разошлось, мягко, без усилий. Боюсь, не очень ясно, но именно так. Она горела уже пару месяцев, понимаешь?
Он отвернулся и принялся рыться среди писем и бумаг, разбросанных по его письменному столу, пока не нашёл конверт с короной. Он усмехнулся про себя, поднимая его.
— Похвалите меня, леди Мэдингли, — сказал он, — за бесстыдную наглость, в сравнении с которой медь покажется мягче шпатлевки. Она написала мне вчера, спрашивая, не закончу ли я её портрет, начатый в прошлом году, и отдам ли я его ей за свою цену.
— Тогда, думаю, тебе повезло, — заметил Мервик. — Полагаю, ты даже не ответил ей.
— О да, я ответил, а почему бы и нет? Я сказал, что цена — две тысячи фунтов, и я готов был приступить немедленно. Она согласилась и сегодня вечером прислала мне чек на тысячу.
Мервик уставился на него в полном изумлении.
— Ты с ума сошёл? — спросил он.
— Надеюсь, что нет, хотя в таких мелочах никогда нельзя быть уверенным. Даже такой доктор, как ты, не знает, что именно считается безумием.
Мервик встал.
— Но неужели ты не понимаешь, какому ужасному риску подвергаешься? — спросил он. — Увидеть её снова, быть с ней вот так, смотреть на неё — кстати, я видел её сегодня днём, она была почти человеческая, — разве это не может так легко воскресить в тебе всё, что ты чувствовал прежде? Это слишком опасно, слишком.
Дик покачал головой.
— Нет ни малейшего риска, — сказал он. — Всё во мне к ней совершенно и абсолютно безразлично. Я даже не ненавижу её: если бы я её ненавидел, у меня, возможно, была бы возможность снова полюбить её. А так мысль о ней не вызывает во мне никаких эмоций. И действительно, такая поразительная хладнокровность заслуживает награды. Я уважаю такие колоссальные вещи.
Пока говорил, он допил своё виски и тут же налил себе ещё.
— Это уже четвёртый стакан. — заметил его друг.
— Разве? Я никогда не считаю. Это демонстрирует отвратительное внимание к неинтересным деталям. Забавно, что алкоголь теперь на меня ни капли не действует.
— Зачем же тогда пить?
— Потому что, если я придам этому захватывающую яркость цвета и ясность контуров, это немного уменьшит эффект.
— Это не может быть полезно для тебя, — сказал доктор.
Дик рассмеялся.
— Дорогой мой, посмотри на меня внимательно, — сказал он, — и если ты сможешь честно заявить, что я проявляю хоть какие-то признаки пристрастия к стимуляторам, я откажусь от них совсем.
Конечно, было непросто сказать, когда Дик не производил бы впечатление совершенно здорового человека. Он на мгновение замер, держа стакан в одной руке, бутылку виски в другой, которая чернела на фоне рубашки, и не производил ни малейшего признака неустойчивости.
Его лицо было загорелым и приятного оттенка. Оно не было ни одутловатым, ни изможденным, а напротив, румяным и с удивительно чистой кожей. Глаза его были ясными, веки не были ни мешковатыми, ни морщинистыми; он выглядел поистине образцом формы, крепким и подтянутым, словно тренировался перед каким-то атлетическим состязанием. Он был гибок и подвижен, его движения были быстрыми и точными, и даже Мервик, с его внутренним врачом, натренированным замечать любой, даже самый незначительный симптом, которым пьяница мог бы себя выдать, был вынужден признать, что здесь ничего подобного не наблюдалось. Его внешность решительно противоречила этому, равно как и его манеры; он смотрел в глаза человеку, с которым разговаривал, не отводя глаз; он не показывал никаких признаков, даже самых незначительных, расстройства нервов. Однако Дик был совершенно ненормальным человеком; история, которую он только что рассказал, была ненормальной — эти недели депрессии, за которыми последовал внезапный щелчок в его мозгу, который, по-видимому, стёр, как мокрая тряпка смывает пятно, все воспоминания о его любви и о жестокой горечи, которая была результатом этого. Ненормальным был и его внезапный прыжок к высоким художественным достижениям после весьма посредственного прошлого. Почему же тогда здесь не должно быть подобной ненормальности?
— Да, признаюсь, ты не проявляешь никаких признаков чрезмерного употребления стимуляторов, — сказал Мервик, — но если бы я лечил тебя профессионально — ах, я не рекламирую себя — я бы заставил тебя отказаться от всех стимуляторов и лечь в постель на месяц.
— Почему же, во имя добра? — спросил Дик.
— Потому что теоретически это должно быть лучшее, что ты мог сделать. У тебя был шок, насколько сильный, как подсказывают страдания тех недель депрессии. Что ж, здравый смысл подсказывает: «После шока действуй медленно, потом приходи в себя». Вместо этого ты действуешь очень быстро и добиваешься результатов. Согласен, это, похоже, тебе подходит; ты также внезапно стал способен на подвиги, которые… О, это полнейшая чушь, приятель.
— И что же, по-твоему, полнейшая чушь?
— Это ты. С профессиональной точки зрения я тебя ненавижу, потому что ты представляешь собой исключение из теории, которая, я уверен, должна быть верна. Соответственно, мне нужно отделаться от тебя каким-то объяснением, а в настоящее время я на это не способен.
— Ну и какова же теория? – спросил Дик.
— Что ж, во-первых, лечение шока. А во-вторых, чтобы делать хорошую работу, человек должен пить и есть как можно меньше, а спать – больше. Сколько ты спишь, между прочим?
Дик задумался.
— Ох, обычно я иду в кровать около трёх. – ответил он. – Предполагаю, что сплю примерно по четыре часа.
— А живёшь ты на виски и жрёшь, как страсбургский гусь, так ещё и собрался устроить забег завтра. Уходи прочь, или же это сделаю я. Возможно ты так надорвёшься. Это меня удовлетворит. Но если даже и нет, это всё равно будет весьма занимательно.
Мервик по факту нашёл это более, чем занимательным, и когда он вернулся домой этой ночью, то стал копаться на полках в поисках определённого тёмного томика, в котором открыл главу под названием «Шок». Книга представляла собой трактат по малоизвестным заболеваниям и аномальным состояниям нервной системы. Он частенько читывал её прежде, ибо в своей профессии Мервик в особенности любил исследовать всё редкое и необычное. И следующий параграф, который немало интересовал его и ранее, увлёк его этим вечером чрезвычайно.
«Нервная система также может действовать таким образом, что даже для самого опытного исследователя это всегда будет казаться всецело неожиданным. Известны случаи, причём должным образом удостоверенные, когда парализованный человек выпрыгивал из кровати, услышав крик «Пожар!». Также известны случаи, когда значительное потрясение, продуцирующее депрессию столь глубокую, что сродни летаргии, сопровождалось ненормальной активностью и призывом таких способностей, о существовании которых вообще не было известно, или же находившихся до этого в пределах нормы. Такое гиперсенситивное состояние, особенно с учётом того, что желание сна или отдыха зачастую сильно купировано, требует значительного стимулирования в форме еды и алкоголя. В том числе бывает так, что пациент, страдающий от этой редкой формы пост-последствий шока, рано или поздно переживает внезапный и полный надрыв. Тем не менее, невозможно предсказать, какую форму это может принять. Может неожиданно атрофироваться пищеварение, или без предупреждения возникнуть белая горячка, или пациент может полностью сойти с ума...»
Однако проходили недели, июльское солнце окунуло Лондон в пелену знойной дымки, а Алингем по-прежнему оставался таким же занятым, сияющим и совершенно исключительным человеком. Мервик пристально следил за ним без его ведома и в настоящее время пребывал в полнейшей растерянности. Он поймал Дика на слове, что если сможет обнаружить хотя бы малейший признак чрезмерной увлечённости стимуляторами, то разом пресечёт это, однако же ничего подобного так и не заметил. Между тем леди Мэдингли даровала художнику несколько сеансов позирования, и в этом отношении Мервик вновь всецело ошибся. А именно он ошибся в высказанном ранее Дику мнении относительно потенциальных рисков, которым тот подвергался. Ибо, как бы ни было это странно, эти двое стали довольно-таки близкими друзьями. Хотя Дик и был вполне прав в том, что все эмоции с его стороны к ней были мертвы; он работал скорее над натюрмортом, а не над портретом женщины, которую так дико боготворил.
Однажды утром в середине июля она сидела перед ним в его студии, и вопреки обыкновению он был молчалив, покусывая кончики своих кистей, хмурясь и на холст, и на неё. Внезапно Дик издал приглушённый возглас нетерпения.
— Она столь похожа на тебя, — произнёс он, — и всё же не есть ты. Столь велика разница! Я не могу прекратить изображать тебя так, будто ты слушаешь гимн, один из тех в четыре диеза, знаешь, написанный органистом, вероятно, после поедания оладий. И это не характерно для тебя!
Она рассмеялась.
— Ты должен быть довольно изобретательным, чтобы поместить всё это туда. – ответила она.
— Так и есть.
— И в чём же я должна выразить это своё намерение?
Дик вздохнул.
— О, в своих глазах, разумеется. – сказал он. – Ты выражаешь всё это своим взглядом, знаешь ли. Это присущая тебе черта. Ты подлинный атавизм; разве не помнишь, как мы давным-давно решили это, придя к животному, которое точно так же выражает всё взглядом. О-оо, мне следовало подумать о том, что собаки рычат на тебя, а кошки царапают. Это всё практические меры, но если не считать их, ты и животные используете лишь одни глаза, тогда как люди используют ещё свои рты, лбы и прочие вещи. Удовлетворённый пёс, ждущий пёс, голодный пёс, завистливый пёс, разочарованный пёс – человек извлекает всё это из выражения собачьих глаз. Их рты сравнительно малоподвижны, а кошачьи и того менее.
— Ты часто говорил мне, что я принадлежу к кошачьему роду. – ответила леди Мэдингли с полным самообладанием.
— Клянусь Юпитером, да. – сказал художник. – Возможно, что глядение в кошачьи глаза поможет мне увидеть то, что я упустил. Премного благодарю за намёк.
Он отложил свою палитру и прошёл к боковому столику, на котором стояли бутылки, лёд и сифоны.
— Никаких напитков в это утро в Сахаре? – спросил Дик.
— Нет, спасибо. Так когда у нас будет финальное позирование? Ты сказал, что тебе нужно лишь ещё одно.
Дик взял себя в руки.
— Что ж, я отправлюсь в сельскую глушь с этим, — ответил он, — чтобы найти подходящий задний фон для портрета, я тебе говорил об этом. При должной удаче это займёт у меня три дня усердного труда, без неё – неделю или больше. Ох, у меня уже слюнки текут при мысли о фоне. Так что, скажем, на следующей неделе?
Леди Мэдингли сделала заметку об этом в небольшой записной книжке, украшенной золотом и драгоценными камнями.
— И мне нужно быть готовой узреть кошачьи глаза вместо моих собственных, когда я увижу её в следующий раз? – спросила она, проходя мимо холста.
Дик рассмеялся.
— О, ты едва ли заметишь разницу, — ответил он. – Как же странно, что я всегда питал отвращение к кошачьим – они доводят меня до обморока, хотя ты всегда напоминала мне кошку.
— Тебе следует спросить твоего друга, м-ра Мервика, касаемо этих метафизических тайн. – сказала леди Мэдингли.
* * *
продолжение следует
скрытый текст (кликните по нему, чтобы увидеть)
если желаете скорейшего продолжения, то поддержите переводчиков донатом: 2200 7020 5193 1462 Т-Банк
К концу 1578 года невольничьи рынки Мавритании были пресыщены до отказа, и в итоге цена за раба мужского пола стала ниже, чем за осла. Этот переизбыток человеческого товара стал возможен благодаря тысячам узников, выживших в судьбоносной битве близ аль-Кезар Кебир, на берегах Элмахассена. Сражение это произошло между вторгшейся армией Дома Себастьяна, молодого, властолюбивого монарха Лузитании, и войском Мули абд аль-Мелека, грозного эмира аль-Мумемина, командира правоверных, сидна или повелителя мавританской империи.
Мусульманская жестокость к рабам-христианам росла пропорционально снижению спроса на последних в качестве ходового товара, а их фанатизм услаждался ежедневным зрелищем крестоносцев, обречённых на заточение, ибо те отказывались принять ислам через произношение фатха. Ирония исторической карусели выразилась в том факте, что аутодафе католиков имело аналог в ужасной гибели короля и его армии, ведомой блеском его благородства. Едва ли отойдя на сотню миль от побережья своего королевства, они встали перед выбором между вероотступничеством и вариантом быть замурованными заживо в качестве назидания мстительными маврами. Несчастные вынуждены были готовить самим себе могилы, обыкновенно в виде клеток в городской стене; один христианин закладывал кирпичами другого лишь затем, чтобы в свой черёд быть погребённым заживо.
Меланхолическое исключение из общего правила было позволено лишь фанатику-королю, Дому Себастьяну, который повстречался с сокрушительным поражением и унижением. С менее, чем половиной своей разбитой конницы и доблестных солдат, он оказался во власти безжалостного врага; раненый и закованный в цепи, томился Дом Себастьян в гнусной темнице Мекинеза, одной из столиц султаната. Другими двумя были Фес и Марокко. После погребения неоплаканного сидны, что погиб на поле брани, его сын и наследник, провозглашённый новым султаном и коронованный в святилище Мулай Эдрис в Фесе, предложил отметить свою инаугурацию погребением заживо христианского короля, что столь нагло вторгся в империю его отца. И это несмотря на предупреждение покойного шерифа о том, что несправедливое вторжение наверняка приведёт агрессоров к краху. Более того, Его Величество вспомнил предательский поступок Себастьяна, который в конце решающей схватки поднял было белый флаг, но затем нарушил перемирие, бросившись с пятью десятками своих рыцарей в гущу мавританских рядов, устроив резню и наведя ужас, что закончилось смертью покойного султана.
Однако сильнейшим мотивом для страшной мести юного шерифа была необъяснимая потеря бесценной короны его отца, кою Мули абд аль-Мелек обычно брал с собой, куда бы ни направлялся, одевая её по торжественным случаям. Мули был в короне во время той великой битвы, после чего этот драгоценнейший символ императорского величия найти не удалось. Корона та была наследием, передававшимся от великого Омарского халифата, чей победоносный генерал Саад приобрёл её вместе с множеством иных сокровищ у Хозроев. Её носил ещё Нуширван из Хозроев, в тронном зале его великого дворца в Мадайне, столице древней Персии, и её невероятная ценность была в дальнейшем ещё увеличена за счёт редкого самоцвета, который император Гераклий послал Омару в качестве подарка.
Таковы были общие стимулы для одной из самых жестоких казней, порождённых человеческим зверством. Также по приказу нового сидны, до тех пор, пока тайна не будет разрешена, к его самым преданным приближённым применялись пытки. Например, пострадал Муль аль-Ма, который утолял жажду Его Величества в шатре из бурдюка, сделанного из кожи газели; Муль Аттаи, готовивший царский чай и подаваший его; и, что важнее всего, Муль М’дул, хранитель и держатель красного зонта шерифа.
Обитатели Мекинеза, с незапамятных времён снабжали большую часть самых преданных слуг императора, были вне себя от волнительного предвкушения, и всё население возжелало стать свидетелями погребения заживо христианского монарха. Из ворот императорской мечети вышла пёстрая процессия избранной аристократии: длиннобородых кади, облачённых в белые струящиеся одеяния, в таких же белых тюрбанах, красных сандалиях, с делиллами, иначе молитвенниками, подвешенными к их поясам на шёлковых шнурах; талибы, доктора юриспруденции; эмины, служители мечети; адулы, публичные нотариусы. Помимо них, была ещё целая шеренга фукиев, вседвижущих светил, у чьих стоп подрастающее поколение правоверных впитывало истину и мудрость. Все они собрались у городских ворот рядом с другим кортежем, достаточно гротескным и мрачным, чтобы соответствовать зловещим процессиям инквизиции. Последний состоял из счастливых подростков, бивших в барабаны, нелепо гримасничающих и исполнявших комичные танцы, к вящему удовольствию сочувствующей толпы, чей одобрительный гвалт усилился до уровня безумного рёва. Отвратительного вида негр, широкоплечий, высоченный и массивный, туго завёрнутый в чёрное одеяние, с глазами, уныло мигающий от красных кругов, в остроконечной шляпе, добавляющей ещё несколько футов к его необычайному росту, олицетворял собой Азраила, ангела смерти. Позади этой карикатуры шествовал осёл, на коем восседал жалкий представитель возмущённой христианской аристократии: с непокрытой головой, одетый в чёрную джеллабу, держа в правой руке человеческий череп – образ террора и страдания. Им был Дом Себастьян, едущий к своему склепу; по правую руку от него — Монкир, по левую – Накир, демоны мертвенно-бледного оттенка, что поднимают мёртвых, дабы узнать об их судьбе, и бьют их дубинками, если те неспособны пройти эту проверку. В тылу этого мрачного шествия шёл Иблис, одетый в гротескно-красный наряд и вооружённый орудиями адовых пыток. Толпа голых, жалкого вида святых бежала рядом с шествием, завывая и оплёвывая былое величие Португалии, низвергая его душу в глубочайшую яму и молясь Аллаху, дабы не выказывал он никакого милосердия к христианскому псу. Выйдя из городских ворот, процессия двинулась по извилистому тракту, петляя среди ухоженных садов под защитой внешней, более низкой стены, в сторону того места, где в городской стене зияла камора около шести футов высотой, но едва ли достаточно широкая, чтобы вместить человеческое тело. Она была открыта, в ожидании смерти через удушье и дальнейшего, лишённого сновидений упокоя павшего короля. Слишком слабый, чтобы самостоятельно слезть с осла, Себастьян был грубо подхвачен руками Монкира и Накира, кои стащили его с седла, подняли до уровня каморы и втолкнули внутрь, затем рывком развернув его, чтобы фанатичные зеваки могли видеть его лицо. Три деревянных бруска удерживали жертву вертикально у глухой стены.
Все глаза ныне повернулись в сторону мечети, откуда выстрелом из орудия и поднятием флага был дан сигнал к замуровыванию гробницы короля. Мрачная церемония была так точно рассчитана, что закладывание кирпичом живой гробницы совпало с часом молитвы, так что грохот пушки и появление флага, колыхающегося на ветру, были подхвачены хором муэдзинов на верхушках минаретов, выкликающих: «Аллах акбар, аллах акбар!», то есть «Велик Бог, и Мохаммед – пророк Его!» Множество людей простёрлось в пыли, посылая фатха на восток, в сторону Мекки: «Да славится Бог, Владыка всех существ, самый милостивый, Царь Судного Дня! Тебе мы поклоняемся, и Тебя молим о помощи. Направь нас по верному пути, как у тех, с кеми Ты был милостив, и не как у тех, против коих гневаешься Ты, или тех, кто заблудшие.»
Эхо сулама разнеслось по воздуху, правоверные поднялись с их молитвенных поз, и верховный кади этой земли прочёл указ:
«Услышьте меня, почитатели истинного Бога! Христиане планировали падение нашего народа и искоренение ислама; однако Аллах постановил иначе, объявив, что мы поступим с ним [христианским монархом] также, как он планировал поступить с нами. Наш покойный сидна – да одарит Аллах его усладами рая – погиб в своей кольчуге, сражаясь с этим неверным псом, что пришёл как враг и вёл себя, как предатель, обесчестив свой же флаг. Посему наш Эмир аль-Мумемин объявил о том, чтобы этот негодяй погиб столь же бесславно, как и прочие рабы, что не читают фатха. Пусть же Аллах сделает так, чтобы у врагов нашего сидны отсохла правая рука. Нет другого Бога, кроме Бога, и Мохаммед – пророк Его!»
Кирпичи и известь медленно стали запечатывать открытую сторону вертикального склепа. Час спустя уже не было видно никакой каморы; была лишь гладкая стена, скрывшая павшего монарха, быстро задохнувшегося насмерть, в то время как варвары в ликовании вернулись в город.
В правлении Мули Зидана, в каждой мечети его царства был вывешен фирман с подписью великого вазира, обещающий всякому, кто поможет в деле нахождения пропавшей короны правящей династии, не одни только высокие почести, но и возможность взять в жёны любую девушку империи, от дочери первого султана и до любой девицы в пределах Мавритании. К тому же, в фирмане давалась гарантия, что не будет никаких расследований относительно того, как счастливцу удалось найти императорскую диадему.
По мере того, как ход времени отдалял людей от катастрофического крестового похода и его трагических последствий, спонтанный поток сказаний и легенд перенёс некогда памятное событие в область романтики. Вплоть до наших дней сельские жители Лузитании ожидают возвращения Дома Себастьяна, который, как они полагают, обитает среди мавров в сомнамбулическом состоянии Барбароссы. В то же время среди племён западных варваров ходит популярная легенда о том, что по неизвестным причинам великая битва периодически повторяется, всегда в новолуние; армии призраков сражаются друг с другом на берегах Эльмахассена, и битва эта завершается историческим разгромом крестоносцев.
В самом деле, безрассудное вторжение можно было бы сравнить с мифом об аргонавтах, если бы результат их похода оказался бы менее сокрушительным для приключенцев. Что касается юного царя, в его двадцать с небольшим лет, с ограниченными ресурсами, то для него вступить на путь завоевателя вдали от своей базы снабжения, с желанной наградой в виде воинственной империи, намного превышающей королевства Испании и Португалии вместе взятые, империи, которую научился бояться христианский мир, — это была настолько смелая авантюра, что если бы не её неоспоримая реальность, её можно было бы принять за рыцарский роман. И обстоятельства, при которых имело место последнее сражение с маврами, смерть султана, потеря короны и ужасная участь пленников, вполне способны придать событию ореол мистики и призрачности.
Тем не менее, легендарная эволюция той отчаянной схватки близ аль-Кезар Кебир может быть прослежена вплоть до приключений учёного из Тимбукту, который прибыл в Фес в начале XVI-го столетия. Это было время, когда Фаззи имели все основания гордиться тем, что лелеют один из величайших центров образования в мире. Из долины Нила, с берегов Конго и Нигера, из густо населённой Европы, темнейшей Африки и удалённейшей Азии, обеспеченная молодёжь всех вероисповеданий стекалась в залы Кайруина, дабы собрать мёд, стекающий с губ вдохновения, в особенности же – смутно раскрытые тайны о том, как читать знаки звёзд.
Кайруин состоял тогда, и в угасшем своём величии состоит и поныне, из четырёх учреждений в одном: высшей школы, огромнейшей мечети, величайшей библиотеки и самого что ни на есть гостеприимного караван-сарая в обширных землях, пересекаемых Атласскими горами. В пределах Кайруина сотни бедных студентов находили не только бесплатный приют и обучение, но также пищу и одежду; расходы покрывались из обильного наследства филантропической Фатмы, изначальной благодетельницы этого удивительного университета. Он охватывал миниатюрный мир богатых и бедных, учёных и невежд, правоверных и неверных, хороших и плохих; то был дом для каждого мусульманина, у которого не было другого жилища. И помимо его многочисленных благ, Кайруин отличался атмосферой терпимости, мира и радушия. Даже и по сей день президент Кайруина, мокаддун, чей пост является наследственным, обращается со всеми одинаково – и у принца, и у бедняка равные права, и это значит относиться к жизни легко, очень легко. В Кайруине никогда не слышали о случаях нервозности из-за переутомления. После зачисления от студента не ожидают сдачи вступительных экзаменов; каждый из новопоступивших является привилегированной фигурой, его присутствие в городе – источник дохода для его жителей. По этому поводу должно запомнить, что среди тех, кто прибывают в Кайруин в поисках мудрости, есть сыновья богатейших шейхов, знатных людей и торговцев со всех обитаемых земель, окаймляющих пески Сахары. Юные лорды, драпированные в лёгкие шелка, въезжают в город верхом на великолепно украшенных арабских скакунах, за ними следуют свиты рабов, дабы удовлетворять их физические потребности, и гаремы, дабы скрасить их учебную скуку. В погоне за романтическими развлечениями не обделены вниманием и прекрасные Фаззи. Люди склонны закрывать глаза на незначительные проступки будущих столпов мусульманской учёности. Бережливые родители знают, как и когда отсутствовать, чтобы юные принцы из Инсалы, Нубии, Туниса, Триполи, Египта, Тарадунта или Тимбукту могли беспрепятственно отмечать свой маршрут сквозь апартаменты, предположительно неприкосновенные для частной жизни, следом из золотого песка. Таковы традиции Кайруина, практикуемые вплоть до сегодняшнего дня.
Однако студент из Тимбукту, о котором повествует эта история, был во всех отношениях исключением из общих правил. Он презирал роскошь, отвергал удовольствия гарема, ни с кем не общался, имел всего лишь одного престарелого раба, что прислуживал ему, жил в шатре на скале близ окраины города и проводил свои дни среди груд старых пыльных книг и рукописей, хранящихся на полках подземного либрариума Кайруина. На местных базарах его уже многие годы знали как учёного, всегда платившего серебром или золотом, даже не дожидаясь сдачи с покупок. Он не был особо привлекателен. Самой замечательной чертой его было лицо, поразительно напоминающее совиное, с оранжевыми глазными яблоками, что светились подобно живым топазам. На лице этом обыкновенно было такое выражение, которое, однажды замеченное, преследовало вас подобно наваждению. Его седовласый слуга был нем и двигался подобно бронзовому автоматону, заставляя прохожих теряться в догадках, был ли он вообще существом из плоти и крови. Всё, что было известно об этом странном студенте, это то, что он пришёл с большим караваном из Тимбукту, что его имя было Омейя, и что он посвящал всё свободное время исследованиям трудов по оккультным дисциплинам, таким как, к примеру, алхимии и астрологии, дополняя свои учёные штудии практическими экспериментами при поддержке своего слуги-автоматона. Он был такой личностью, которую Фаззи боялись намного более, чем недолюбливали. Омейя пребывал в полном одиночестве, однако это, по всей видимости, было вполне подходящее ему состояние. Его уникальная наружность и отличительная индивидуальность имели своё происхождение в его исключительно романтическом рождении и в карьере, даже ещё более странной, чем начало жизненного пути. Омейя рос как приёмный ребёнок известной сивиллы Каджийи, чья обитель располагалась в пещере неподалёку от Тимбукту, и которую жители её квартала скорее избегали, чем искали её общества. Для простого народа Каджийя была известна как «ведьма-сова»; её видели редко, обычно во время предзакатных или предрассветных сумерек, и ещё реже ночью. Она казалась вечно спешащей, с покрытыми волосами руками, хлопающими подобно крыльям испуганного страуса. Она и в самом деле весьма походила на волосатую сову; конечности тела напоминали когти, тогда как морщинистое лицо её имело очевидное сходство с совиным – оранжевые белки и нос настолько заострённый, крючковатый и похожий на клюв, что прикрывал тонкий изгиб её верхней губы. Лишь в исключительно бедственных случаях обращались жители Тимбукту за её помощью, и её манера решения подобных ситуаций внушала им благоговейный страх. Самым мощным средством Каджийи было изображение похожей на цаплю птицы с длинной шеей, грубо нарисованное углём на куске кожи и подвешиваемое на грудь пациента. Исцеление было гарантировано.
В угрюмой обители Каджийи Омейя пришёл к сознательной жизни, выхаживался с материнской заботой и позднее был инициирован в таинства её тёмного искусства. Однажды, когда мальчик достиг зрелости, ведьма-сова поразила его, предложив поведать ему тайну его жизни.
— Не ведомо тебе кто есть ты, сын мой, и мой приближающийся конец требует от меня, чтобы ничего не стояло меж тобой и правдой о твоих законных родителях. В этом месте Найма, дочь Моадха, позже признанного сильнейшей рукой Тимбукту, дала тебе рождение. Имя отца твоего было Абу Софиан, наследник Абу Талеба, кого Моадх убил в семейной распре. Подросши и став достаточно сильным, чтобы отомстить за смерть своего отца, Софиан воспылал мыслью пронзить сталью сердце Моадха, и месть стала его единственной мыслью и молитвой. С плоской крыши дома матери его Софиан мог ясно обозревать террасное жилище своего супостата. Туда он ежедневно посылал свои проклятия, вознамеревшись ворваться внутрь при первой возможности и положить конец яростному убийце. Вспышка пожара в непосредственной близости от дома Моадха дала дерзкому юноше шанс. Вооружившись смертоносным оружием, он успешно проскользнул незамеченным в саалемлик (приёмную) ненавистного врага. Не найдя там свой объект вражды, сын Абу Талеба бросился в гаремлик, решив казнить главу дома в неприкосновенном уединении среди его женщин. Его гневный порыв был остановлен появлением крошечной, украшенной драгоценностями алебастровой ручки, которая откинула в сторону шёлковую занавесь. И вот перед ним возникла, над рамой ширмы, гурия столь чарующего вида, что юнец уже не был уверен, что ему это не снится.
— Пришёл ли ты, чтобы спасти меня от огня? Они все снаружи, смотрят на пожар, а мой отче приказал мне ожидать его возвращения; он такой человек, которого страшно ослушаться. – произнесла девушка в волнении, однако её голос растопил сердце Софиана, а глаза его наполнил влагой.
— О фея солнца, сокрой же красу свою под мужской джеллабой и тюрбаном, чтобы мог я спасти тебя, даже если и погибну при попытке! – ответил Софиан с большим присутствием духа; женская фигура исчезла, чтобы затем вернуться в образе статного юноши.
— Имя моё Найма, и если ты желаешь быть светом очей моих и дыханием жизни моей, я буду пылью под ногами твоими, — произнесла преображённая девушка; и, благодаря общей суматохе, они выбрались на улицу незамеченными. Под крышей дома Софиана в тот же день Найма стала его женой; однако Тимбукту был слишком тесен для ярости, горя и позора Моадха, и юные любовники хранили свой секрет столь хорошо, что долгие недели прошли прежде, чем в городе поднялся фурор от новостей о побеге.
Моадх призвал своих сородичей сопровождать его в деле отмщения за поруганную честь семьи, однако Софиан не был застигнут врасплох во время сна. Вооружённые силы его родных и близких охраняли его дом денно и ночно против внезапных нападений, пока его жена-девица была передана под мой присмотр в случае поражения. Последовали осада и штурм, и в последовавшей затем рукопашной схватке один-на-один, Моадх встретил свою смерть от руки Софиана, кто, в свою очередь, был смертельно ранен одним из нападавших. Молодая вдова осталась под моим крылом, и здесь ты был рождён, ибо у матери твоей не было никого, к кому она могла бы вернуться или просить о защите. Горе, позор и раскаяние побудили её избегать взора людского, так что она никогда не рисковала выходить днём, чтобы кто-нибудь не признал её и не причинил ей вреда; ибо её ненавидели все её родичи.
Она не слишком долго оставалась в моём попечении. В недобрый час она покинула своё безопасное убежище, чтобы погреться в утреннем солнце, лишь для того, чтобы пасть лёгкой добычей хищных мародёров-бедуинов, которые, напав и разграбив город, наткнулись на неё, проходя этой дорогой. Мои искусства не смогли спасти её, Омейя, и дочь Моадха с тех пор прошла через многие руки – как рабыня или наложница, соотносясь с фантазией её хозяина. Это случилось девятнадцать лет назад, когда стал ты моей заботой и моим утешением.
В молодости моей была я любима человеком, занимавшимся чёрными искусствами, и от него я переняла тайну великой мистерии Египта, страны его рождения. Он знал многое, но не настолько много, чтобы избежать смерти, неумолимого жнеца, приближение коего я также ощущаю ныне. Завтра меня не станет, и эта пещера станет моей могилой. Похорони меня как сын похоронил бы свою мать. Под этим камнем ты найдёшь золото, что будет поддерживать тебя до конца дней твоих. Тем не менее, тебе нужно будет уйти, чтобы найти более светлую жизнь, большее богатство, положение и счастье в любви, о да, а также и свою мать – в знаменитом граде на Реке жемчужин, при условии, что ты будешь действовать, как велено. Это тёмное отверстие, Омейя, скрывает великую тайну Египта, которая отныне станет твоим достоянием. Возьми этот жезл из моей руки и опиши им в воздухе знак полумесяца справа налево в направлении восточной стены. – приказала ведьма.
Омейя сделал, как ему было приказано. В ответ на мрачном камне стены засветился серебристый полумесяц, его рога постепенно удлинялись книзу, пока не сомкнулись в форме овальной двери, открывающей вход в сводчатое помещение, сияющее ослепительным светом. В центре комнаты возвышалась, опираясь на ониксовый цоколь, крупная цапля, с белым, как снег, телом, остальная часть оперения имела небесно-голубой цвет, пересечённая линиями рельефных иероглифов, выполненных из драгоценных камней всевозможных оттенков, с преобладанием рубина и аметиста. Искрящиеся иероглифы были неравномерно разбросаны по всему телу мистической птицы, утолщаясь вдоль крыльев и достигая апогея вокруг груди и изящно вытянутой шеи. Глаза прекрасной головы были выполнены из топаза, а длинный клюв – из начищенного золота, инкрустированного чёрными бриллиантами. Хвост цапли был глубокого ляпис-лазурного цвета, не уступая размерами павлиньему, он представлял собой своеобразную звёздную карту, созвездия которой состояли из сверкающих гроздьев жемчуга, изумруда, сапфира, берилла, хризолита, карбункула, сердолика и разнообразных полудрагоценных камней вроде яшмы и турмалина, в то время как чёрные ноги этой поразительной птицы были таким же образом испещрены каббалистическими линиями из редких гемм.
– Именами Гениев Аменти, мастеров, что создали тебя в начале, чтобы ты был символом и оракулом Осириса, о, Феникс! Я заклинаю тебя принять этого юношу в свои фавориты вместо меня, и ответить на его призыв так скоро, как только он будет способен расшифровать эмблемы, что движут духами твоих мистерий! – вскричала сивилла громогласно.
В этих грёзах я созерцал гигантские фасады, обширные протяжённости величественно спланированного ландшафта, самодвижущиеся дороги, которые могут доставить вас в любую точку мира по вашему желанию, вместо того, чтобы самим идти по ним. «Всё это и многое другое сотворим мы», — обрадовался я. И, хотя бесконечные новые вещи будут достигнуты, ничто из того, что любимо сердцем человеческим, также не будет потеряно.
Г. Дж. Уэллс, «Счастливый поворот»
Я нервно поглядывал на часы, пока спешил вверх по ступеням к комнатам моего друга, Знатока. Снаружи старый город был залит сочным оранжевым сиянием апокалиптического заката. Хотя всё ещё было позднее лето, лёгкие порывы ветра приносили с собой первую прохладу осени. Запахи автомагистрали и остывающих тротуаров время от времени вытеснялись нотками срезанного газона, а из загородных сельских угодий доносился аромат свежескошенного сена. Я уже пребывал в каком-то болезненном настроении, и общая сцена навевала ощущение приближающегося конца не просто очередного сезона, но целой эпохи.
Несмотря на опоздание, я был более чем уверен в неизменно тёплом, хотя и несколько сдержанном, приёме. Знаток отличался пунктуальным подходом в соблюдении того, что он считал общепринятыми правилами хорошего тона, в том числе и по отношению к друзьям. Но пусть и так, я знал также, что он высоко ценил пунктуальность у других, и не мог отделаться от ощущения, что моя медлительность будет так или иначе замечена.
Но, конечно же, мне не нужно было слишком тревожиться об этом. Мой друг распахнул дверь, как только я поднял руку к антикварному дверному молотку. Историю об этом предмете он поведал мне другим памятным вечером.
— Давай же, входи. Я любовался закатом, когда случайно посмотрел вниз на улицу и увидел тебя, спешащего сюда. Да, ты на несколько минут припозднился, но так ли это важно на самом деле? Время – настолько скользкая и жидкая концепция, разве нет? Давай, усаживайся. К слову о жидких концепциях – полагаю, что это может тебя заинтересовать...
Знаток передал мне стройный бокал из хрусталя, в котором плескалась сумрачно-серая жидкость. Я осторожно попробовал напиток. У него был дымчатый вкус, с оттенком тепла, скрывающего за собой прохладное послевкусие. Это был, вне сомнений, подходящий напиток для этого времени года. Я произнёс подходящий случаю одобрительный отзыв.
— Ну-с, — сказал мой друг, когда также устроился в своём обычном кресле, — расскажи мне, отчего ты только что так нёсся через всю площадь? Это на тебя как-то совсем непохоже.
Я объяснил, что меня задержал поход в местный кинотеатр. По причине длительных рекламных вставок показ фильма начался позже, чем я рассчитывал, и поэтому я вышел из кинотеатра также позже, чем планировал. А потом на меня набросилась группа энтузиастов, которые хотели, чтобы я подписал петицию о получении кинотеатром должного статуса.
Знаток приподнял одну бровь и загадочно улыбнулся.
— Надеюсь, что ты подписал её, – заметил он. – Я уже это сделал. Те старинные картинные палаццо были и в самом деле дворцами, выстроенными, чтобы народные массы, и не только они, могли переноситься в новые миры воображения и испытывать искусство кинематографа в самых привлекательных и роскошных из возможных декораций. Творческое окружение порождает воображение.
Он отпил свой осенний ликёр.
— Тем не менее, есть даже ещё более рафинированные экземпляры этого типа неподалёку отсюда. Этот конкретный экземпляр может быть охарактеризован в ар-деко и неоегипетском стилях.
Знаток погрузился в молчание. Снаружи его высоких окон последние всполохи заката стёрлись с неба, оставив после себя буйную массу серых туч, темнеющих за секунды. Те смутно вырисовывались на фоне электрического лимонно-жёлтого оттенка вечернего неба. Он также быстро тускнел.
— Слышал ты когда-нибудь про Тэмпл-Синема? Нет, я и не ожидал обратного. Это было небольшое помещение, созданное увлечённой группой помешанных на кино и архитектуре фанатиков, хотя оно и было открыто для публики и высоко ценилось местным сообществом. Я знаю одного из членов Фонда, запустившего этот проект.
Мой друг поднялся и включил верхний свет. Комнату залило тёплое сияние. Он заново наполнил наши бокалы. Я знал, что за этим последует рассказ о каком-то из числа его любопытных жизненных опытов.
— У меня где-то были почтовые открытки с ним, — произнёс Знаток. Он открыл комод и достал оттуда фотоальбом, обёрнутый в кожу полночно-синего тона, с тиснением серебром на обложке и корешке в форме египетских узоров. – Вот они.
Я посмотрел на раскрытую книгу. Там были четыре почтовые открытки, чёрно-белые и сепийные, прикреплённые к странице. На них было показано чётко очерченное, квадратное в плане здание, окружённое зарослями и кустарниками. Дом этот был определённо новёхоньким, выстроенным из белого камня или бетона. Он напомнил мне станции лондонской подземки, спроектированные Чарльзом Холденом в 1930-ых.
— Кинотеатр этот изначально и впрямь был Храмом. Его возвели для какого-то теософского суб-культа или вроде того, по желанию богатого и чудаковатого мецената. Как ты можешь видеть, дворец этот стоит посреди небольшого парка. К тому времени, когда это место приспособили под кинотеатр, большая часть садово-паркового пространства вокруг была распродана и застроена. Тем не менее, в кинотеатр было по-прежнему легко пройти через дверь в стене парка. Комитет гарантировал, что кинотеатр будет как следует обозначен дорожными указателями; они же выложили кирпичную дорожку, ведущую от двери в парк и до самого входа. Само здание, как ты мог заметить, представляет собой смесь стилей ар-деко и египтизирующего классицизма, что было так популярно в декоре множества разных построек тех времён. Более того, ради уверенности в том, что древнеегипетские детали декора были аутентичными, проектировщики не жалели никаких средств. Короче говоря, это было, пожалуй, самое чарующее и необычное здание во всей округе, и его сохранение, посредством превращения его в небольшой, но популярный кинотеатр, вызвало всеобщий восторг.
Участки кирпичной стены, окружавшие сохранившуюся часть парка, где располагался кинотеатр, были, без сомнений, весьма старинными. Вход, ведший к кинотеатру, был вырезан с изрядной точностью. Не было сделано никаких попыток замаскировать новую работу: в ней использовался кирпич, но стилистика явно была современной, с таким количеством стекла и металла, которое было необходимо. Общий эффект отдавал модерновостью, однако не самого агрессивного толка.
Небольшая афиша у входа гласила: «Эон – эпохальные фильмы в усадебном храме.» Усадебный храм, воистину! Было бы нелегко устоять перед таким приглашением, даже если у меня уже не было в планах посетить его. Я купил себе билет и прошествовал по дорожке к кинотеатру. Подходя к нему, я мог видеть, что дом этот был выстроен в своего рода неоегипетском стиле, из бетона, ныне покрытого следами плесени. Это придавало ему даже ещё более интересный вид, как если бы здание было только недавно открыто и спасено из джунглей, что вторглись сюда и поглотили его. По обе стороны крыльца высились две элегантных сужающихся колонны, а на притолоке парадного входа красовался барельеф в форме крылатого солнечного диска. У меня создалось впечатление, что строение это – бывший летний домик, фолли,[1] храм, что угодно ещё – имело строгую геометрию, что было достаточно приятно в некоем мрачном, чопорном смысле.
Я вошёл внутрь и стал смотреть фильм. Зал был маленький и хорошо продуманным, с плавно уходящим вниз в сторону экрана полом. Такие детали, как я мог заметить в тусклом освещении, были свойственны ар-деко, вместе с мотивом крылатого солнца, выделенного золотом и расположенного над аркой, изогнутой над экраном. То, что я смотрел, называлось «Посмертие», и у него имелась простая, хотя и тонко переданная предпосылка: что если, когда мы умрём, нашей первой задачей будет выбрать и воссоздать момент, когда мы испытывали наибольшее счастье? Что бы вы выбрали? Почему? Как этот момент может быть воссоздан вновь? Когда фильм закончился, по экрану поползли титры и включился свет, я пребывал в задумчивой тишине какое-то время. Но я был не одинок. Молодая женщина, несколькими рядами впереди меня, также осталась на своём месте. Наконец, мы вместе встали, чтобы пойти на выход примерно в одно и то же время, и я ощутил себя обязанным сделать какую-либо ремарку о силе этого фильма. Женщина сперва замялась, затем согласилась и бросила ещё один долгий взгляд на экран. Я произнёс что-то ещё о том, какой это поистине великий фильм, образы которого остаются с тобой после просмотра. Тривиально звучит, я уверен; однако её это, казалось, поразило. Женщина вновь опустилась на сидение. Затем она сказала, что это было слишком правдиво. И она поведала мне любопытную историю.
— Неделю назад, кажется, она просматривала фильм, который планировала показать, чтобы удостовериться, что с воспроизведением всё в порядке. Эта леди занимается волонтёрством в кинотеатре, и я предпочту оставить её инкогнито. Ранее у неё было несколько незначительных заминок. Картина называлась «Облик грядущего», великое детище Уэллса-Корды 1936-го года. Она включила воспроизведение, не планируя смотреть его от начала до конца. Она думала позаниматься другими вещами на рабочем месте и время от времени следить за качеством фильма, чтобы убедиться, что плёнка не содержит изъянов. Однако вскоре моя визави была захвачена им. Начиная с торжественной вступительной музыки, с льющимися каскадами аккордами, полными предчувствия, до финальных сцен с их растущим напряжением и космической концовкой, по её словам, она едва ли сдвинулась со своего места.
Я сказал ей, что в каком-то плане это был провал, к тому же трагический: попытка сверхдостижения, подлинное видение, реализованное далеко не совершенно. Однако его масштаб был внушителен.
Она кивнула. Затем, продолжала моя собеседница, было сложно описать, что произошло после того, как фильм завершился. Она проверила оборудование и выключила везде питание, однако, как и той ночью, что я встретил её, у неё как-то всё не получалось покинуть кинозал. Так что довольно долго она просидела там в полной темноте, вновь и вновь прокручивая в уме будущее, что Уэллс явил нам в этом фильме, и другую его версию, что рисует перед нами стимул, предоставляя свободу воображению. И музыка, казалось, тоже задержалась там, как если бы она слышала её отголоски из неких далёких мест.
И затем ей стало грезиться, будто бы стал вопроизводиться другой фильм. Она сказала, что, разумеется, решила, что заснула и стала видеть сон. Это именно то, во что ей хочется верить. Однако, как бы она ни старалась, это было не так, как тогда, и не так, как она помнила это сейчас. По факту, она находилась в полном сознании. Фильм по-прежнему прокручивался в её голове. И моя визави сказала, что даже хотя всё уже затихло, опустилась ещё большая тишина; и она почувствовала, как будто плоть её лица и рук была легко затронута чем-то неосязаемым – пылью, возможно, или же паутиной, или птичьим пером. Этого было достаточно, чтобы она испытала дрожь. И она содрогнулась вновь, пока сидела там вместе со мной и заново переживала ту сцену.
Потому что вскоре начались образы. Поначалу была только выжженная пустошь, подобно сценам Ипра[2] или других полей сражений Первой Мировой: просто голая земля, воронки от взрывов и грязевые пруды. Затем по этому унылому ландшафту покатились футуристические танки, как в «Облике грядущего», сминая руины и тех малочисленных живых существ – людей и прочих – что были видимы.
Женщина ощутила головокружение. Дело было не в высоте, а во времени. Эта война длилась десятилетиями, как и в «Облике грядущего». Она заставила себя отвернуться от экрана и смотреть на отдельные фрагменты скульптурного фриза, шедшего вокруг зала, чтобы сбросить с себя видение. И когда она повернулась обратно, там была уже другая сцена.
Танки исчезли, но остались кое-какие из руин. И люди блуждали вокруг и ходили через них, бедные отчаявшиеся люди, потерявшие всё. Она увидела грубые постройки, вырастающие, как грибы, напротив каменно-бетонных останков их прежнего города. Это напомнило ей о варварах, приходящих на руины древнего Рима. Но эти люди не были варварами – они были выжившими, униженными и обездоленными.
Три варианта афиши к культовому фильму Уэллса-Корды
скрытый текст (кликните по нему, чтобы увидеть)
конец ознакомительного фрагмента
Примечания переводчика
[1] folly — декоративное здание или сооружение, выстроенное ради украшения и часто служащее точкой опоры; букв. перевод: «причуда».
[2] Ипр, Иперн (франц. Ypres, нем. Ypern) — город, расположенный на северо-западе Бельгии, в провинции Западная Фландрия, близ границы с Францией на берегу реки Иперле, в составе евроокруга Большой Лилль. Ипр обеспечил себе место в мировой истории как ключевой пункт Западного фронта Первой мировой войны. Ипрский выступ в британских линиях обороны стал ареной трёх крупных сражений, во время которых немцы в 1915 году впервые в истории применили химическое оружие – хлор, и в 1917 году, также впервые в качестве оружия, — горчичный газ, ныне известный как иприт.
Старый город был почти полностью уничтожен во время Первой мировой войны, однако его наиболее значительные сооружения были впоследствии восстановлены. В новое и новейшее время это был первый случай полного уничтожения (и последующего восстановления) европейского города по причине военных действий.
скрытый текст (кликните по нему, чтобы увидеть)
[Иллюстрация: классические и постмодерновые околонаучные гримуары, посвящённые путешествиям во времени]