Джон Гришэм
День рождения
The Birthday, 1994
Добрый доктор проснулся в темноте незадолго до полудня. Луч солнца каким-то образом пробрался сквозь закрашенные чёрным стёкла, отрикошетил и пал бледным кругом на ковёр. Доктор со стоном отвернулся от света и скрипучая металлическая кровать заходила ходуном под грязным матрасом.
Глаза пылали, но он не решился их тронуть. Медленно разжимал и сжимал веки в тщетной попытке видеть, не причиняя себе боли. Мозг яростно стучал в черепную коробку — последствия пяти с половиной порции водки по шесть баксов.
Сегодня очередной день рождения. Почта придёт в два. Он проклял водку — утренний ритуал. Уже восьмой день рождения. Она нашла его здесь год назад, в потрёпанном трейлере, в душном гетто передвижных домов, где на улицах, словно достойные памятники, стоят пикапы без двигателей, где незаконнорождённые малыши мочатся на обочинах, а из-за обшарпанных дверей не умолкая визжат телевизоры. Она каким-то образом выследила его здесь. Она всегда знала, где его найти.
Он устроился на работу продавцом медицинского оборудования и переехал в таунхаус, спрятавшись ото всех. Шестой день рождения выпал на воскресенье, и он спал, и видел сны, когда кто-то постучал в дверь. Он разминулся с ней, но она оставила очередной конверт с фотографией именинника, теперь более худого, сморщенного, более уродливого. Никакой записки. Он всплакнул над фото и достал наркотики. Очнулся три дня спустя без работы.
Отсидел девяносто суток за магазинную кражу и в последний раз занял денег у матери. Нашёл себе трейлер. Загнал часть своих колёс, чтобы купить еды.
* * *
Он прихлёбывал водку и в сотый раз перечитывал газетную статью о добром докторе, сбившемся с пути. Присяжные присудили Джеффри четыре миллиона, и апелляционный суд оставил решение в силе. Его бывшая жена взяла, что захотела, а остальное унесло банкротство. Его страховщик выплатил полмиллиона маленькому Джеффри, а больше просто не было ничего, потому как банкротство и всё такое. Он любил играть в теннис, писала газета.
Седьмая фотография оказалась самой ужасной. Голова Джеффри смотрелась непропорционально большой для его тела — ясно, что дни рождения прекратятся скоро. В прошлом году, вскрыв конверт, он сидел за тем же столом и плакал над снимками, пока ему не стало дурно и его не вырвало.
Внезапно он продрог. Он плотнее запахнул халат и сунул руки глубоко в карманы. В папке хранилось много всякого — документы о разводе, письма от адвокатов, уведомления от государственного медицинского совета. Он перечитывал всё тысячу раз, но слова не менялись. Он тысячу раз смотрел на фотографии мальчика и безнадёжно молился, что на следующей окажется здоровый ребёнок на новом велосипеде с широкой улыбкой именинника. Он горевал над снимками, напивался из-за них, скитался с места на место, подобно цыгану, ненавидел их, планировал покончить с собой из-за них. Но хотел увидеть следующий снимок. Может, он будет другим.
Сейчас он напился. Осушил пластиковый стаканчик и швырнул его на пол. Собрал фотографии, снова обернул резинкой и поднялся на ноги. Руки дрожали, он бормотал что-то себе под нос, когда услышал лёгкий стук в дверь. Он замер, не зная, что делать. Затем — ещё один стук. Он ухватился за стол для опоры. Женский голос произнёс:
— Доктор Грин?
Она стояла на ступеньках.
Он подобрался к двери и медленно открыл. Выглянул из-за косяка сквозь сетку. Некоторое время они изучали друг друга. Показалось, что за семь лет, прошедших с их последней встречи, она хорошо сохранилась. Красное платье и длинное тёмное пальто. Влажные глаза. Неподалёку на холостом ходу работал двигатель. В её руках не оказалось ничего — ни конверта, ничего.
— Я не принесла фотографию, — сказала она.
Ему стало дурно. Он оперся о дверной косяк, глядя на неё, но не мог придумать, что сказать. Дни рождения закончились.
— Джеффри умер два месяца назад, — сказала она с покорностью скорбящего, знающего, что худшее позади. Она смахнула слезу со щеки.
— Мне жаль, — проговорил он таким слабым и дрожащим голосом, что сам себя не услышал. Попытался снова: — Мне так жаль.
— Да, я знаю, — сказала она. Из её глаз выкатилась ещё одна слеза, а затем она улыбнулась. Глубоко вздохнула. — Я устала ненавидеть вас, доктор Грин. Я ненавидела вас так сильно все эти восемь лет, но теперь всё кончено. Джеффри нет. Сейчас ему лучше, а у меня впереди остаток жизни, не так ли?
Он сумел слегка кивнуть. Сжал дверную ручку изнутри.
— Так вот, я больше не ненавижу вас. Я не буду преследовать вас и не буду присылать фотографии. И мне жаль, что я делала это. — Она сделала паузу. — Я хочу, чтобы вы меня простили.
Он рухнул на пол, рыдая и всхлипывая. Она опустилась на колени на ступеньках и посмотрела на него сквозь сетку. Он закрыл глаза руками.
— Пожалуйста, простите меня, доктор, — сказала она.
— Мне так жаль, — выдавил он между тяжёлыми, громкими всхлипываниями. — Мне так жаль. — Он перекатился набок и свернулся калачиком, словно спящий ребёнок.
Она постояла, глядя на него. Затем предоставила его, плачущего, трясущегося и стонущего самому себе.
Он очнулся на полу несколькими часами позже. Дверь осталась открытой, и он слышал крики детей, катающихся на велосипедах и играющих на улице. Он слышал громкие телевизоры из распахнутых дверей, пока полноватые домохозяйки совершали ежедневный визит к Опре.
Он был слишком слаб и слишком пьян, чтобы подняться, поэтому он пополз через зелёный косматый ковёр в гостиной, по грязной плитке на кухне и снова на ковёр, ведущий по коридору в спальню.
Он запер дверь спальни, словно кто-то снаружи мог захотеть остановить его. Пистолет лежал под матрасом. Он знал, что у него не хватит духу его использовать, но нечто заставляло приблизиться. Он чувствовал сильное желание хотя бы подержать оружие в руках.