Стив Мосби
И Дух Божий носился над водою
God Moving Over the Face of the Waters, 2011
Накануне ночью я шёл вдоль береговой линии.
Я вышел после полуночи, избегая встречи с поисковыми группами. В такое время небо, песок и море между ними окрашены в одинаковые оттенки чёрного — неразличимые, если не считать лунного света, цеплявшего гребни волн, и россыпи звёзд над головой. Пляж невидим. Галька хрустела под ногами, и звук этот сменился равномерным шуршанием утрамбованного влажного песка, когда я достиг воды.
Каждый чувствует себя ничтожным, оказавшись лицом к лицу с морем. Думаю, всё дело в безграничном, открытом горизонте и в осознании, насколько ты незначителен в грандиозном построении вещей. Словно стоять на краю чужого мира — или, возможно, смотреть в лицо Бога и вдруг осознать, насколько Он непостижим. Как мало Он о тебе заботится. Если Он вообще соблаговолит заметить тебя.
Море, конечно, меня заметило. Я почувствовал это в стремительном шипении и отступлении волны, во внезапном ледяном дуновении, когда оно накатилось на пляж ко мне, а затем отдёрнуло быстрые пенящиеся пальцы. Вода бессильно омывала мои ботинки. Если я рискну войти, оно заберёт меня без колебаний, ибо таково его естество, но здесь, на берегу, я в безопасности.
Я присел на корточки и хлопнул по волне.
Презрение в моём послании было явным, и я услышал низкий, похожий на рык цепного пса, гул со стороны горизонта: сердитый рёв далёкой воды, жаждущей дотянуться и ухватить меня, но бессильной.
Спустя мгновение в воздухе повис запах кокоса. Презрение в ответе моря вышло столь же ясным.
— Да пошло ты, — сказал я ему.
Затем я встал, поправил лямки рюкзака, и приступил к поискам.
Первый утренний кофе вышел комом.
Я уставился на свернувшиеся на поверхности лохмотья. Молоко было свежим, так что дело, вероятно, в чём-то другом. Возможно, даже в пропахшем рыбной гнилью рюкзаке, стоявшем в углу кухни. Пускай его, я вылил кофе и приготовил новую чашку, на этот раз без молока.
Было немногим больше 8.20; небо за окном было белым, словно туман. Я вышел с кофе на холодное утро и побрёл по поседевшей от холода траве заднего двора, открыл калитку в проволочной сетке в дальнем конце. Миновал несколько изрезанных бороздами валунов, короткий спуск — и вот он, пляж.
Я уселся на один из валунов, обхватив для согрева дымящуюся чашку. За пляжем — трепещущее, сине-серое море, чайки кружат над головой, словно мухи. Сейчас оно всё ещё в полудрёме, ворчит само с собой. В синяках, но слишком сонное, чтобы вспомнить, откуда они взялись.
Надеюсь, оно скоро проснётся.
Надеюсь, оно увидит меня и узнает, что я сделал.
А пока я потягивал кофе и думал об Анне.
Люди часто удивляются, почему я так и не уехал.
Иногда они даже спрашивают в лоб.
— Тебе, наверное, слишком просторно сейчас в этом доме, — говорят они, — столь полном тяжёлых воспоминаний — а, главное, больно после случившегося просыпаться каждое утро и видеть море?
Они ничего не понимают, эти люди.
***
Допив кофе, я разглядел вертолёт: крошечная оранжевая точка зависла над необъятной морской ширью с глухим и незначительным, почти неслышным, стрекотанием. Внизу по пляжу, слева от меня, группа размытых фигур неспешно двигалась вдоль берега.
Я выплеснул кофейную гущу на камни передо мной.
Море уже немного ожило. Оно всё ещё заторможено, медленно накатывается на пляж, но я чувствовал его мускулы и сухожилия под поверхностью – впиваются в песок, волокут ко мне огромную, тяжёлую массу. Оно знало, что я сделал. В конце концов, оно устанет и вновь отхлынет, истощённое. А пока мне нравится наблюдать, как Бог борется и ползёт у моих ног.
«Я не боюсь тебя».
Несмотря на разницу в силах, люди добираются ко мне быстрее моря. Шесть полицейских в оранжевых жилетах поверх формы, медленно и бестолково ощупывают береговую линию, словно шрифт Брайля.
Хейг, конечно, среди них.
Восемь месяцев назад на побережье пропал мальчик. Известная история. Играл на пляже со старшей сестрой и зашёл в волны слишком далеко. Такое здесь не прощается. Этот участок побережья печально известен коварными течениями, и вряд ли вы найдёте кого из местных, кто согласится здесь купаться. Когда девочка подняла тревогу, мальчика уже унесло в море, и его сочли утонувшим.
Хейг участвовал в поисках. Он прочёсывал берег с разными добровольцами в течение двух недель. Он знал, что мальчик мёртв, но ему важно было найти тело. Родители, не понимая причуд моря, всё ещё надеялись — и, без сомнения, продолжали бы, пока их сын не будет найден. Так что Хейг ходил вдоль берега.
Я наблюдал за ним, день за днём.
Наконец, на второй неделе, я отправился вместе с ним.
***
Когда они приблизились, я разглядел мрачное выражение его лица. Как и у остальных. Словно они с утра, перед выходом, размазали между собой одно общее настроение, как вазелин по лицу трупа в погребальной конторе.
Я услышал шарканье сапог по песку.
— Джонатан.
Хейг кивнул, замирая передо мной, его коллеги сгрудились сзади.
Я кивнул в ответ.
— Доброе утро.
— Утро, да. — Хейг посмотрел через моё плечо на дом. — Точно. Но недоброе. Ты, наверное, в курсе новостей?
— Немного.
— Ты слышал о Шарлотте Эванс?
Да. Десять лет, но выглядит моложе. Её фотографию показывали в новостях последние несколько дней: кудрявые светлые волосы и пухлые, обгоревшие на солнце щёки. Теперь она явно выглядит иначе.
— Что-то видел по телевизору.
— Прошло уже три дня.
— Плохо.
— Очень плохо, да. Хорошего исхода уже не будет. Но мы обыскиваем берег в поисках тела. Предстоит охватить большую территорию.
— Не думаю, что вы её найдёте.
Наверное, я сказал это слишком поспешно, но мне всё равно. Он наводил на меня грусть — человек, всегда продолжавший поиски, — и я хотел, чтобы он ушёл.
Хейг склонил голову. С любопытством посмотрел на меня.
— Не думаешь?
— Ты же знаешь, какое здесь море. Подобное случается, и это ужасно, но считаю, её, вероятно, унесло навсегда.
— Ну, возможно. — Он нахмурился. — А возможно, и нет. Люди имеют обыкновение оказываться в самых разных местах. Не так ли?
— Разве?
Он взглянул на меня.
— Иногда они появляются. Ещё как появляются.
Я слышал, как удалялся стрёкот вертолёта, затихая. Море, позади полицейских, неуклонно подбиралось к нам. Долгое мгновение мы с Хейгом смотрели друг на друга. А затем чары рассеялись. Он ожил.
— Думаю, нам пора двигаться. Смотри в оба, Джонатан. Дай нам знать, если что-нибудь увидишь.
Я кивнул. Они удалялись, я видел, как он говорит по рации, и знал — он что-то подозревает. Что-то... Нечто слишком чужеродное, чтобы обрести для него какой-либо смысл.
Но так уж всё устроено.
По-своему, я столь же непостижим, как и Бог.
Восемь месяцев назад, когда я вызвался идти с Хейгом, я пребывал в отчаянии. Каждый день я следил, как он в одиночку бродит по берегу, зная, что так и не найдёт того малыша. Я хотел, чтобы он понял. Или, возможно, я просто хотел, чтобы он остановился.
В какой-то момент наших поисков я попытался объяснить ему суть вещей.
— Мальчика больше нет, — сказал я ему. – Ибо такова природа моря. Оно только забирает; но никогда не возвращает назад.
Мы остановились.
— Не обязательно. — Он на мгновение странно взглянул на меня, но затем обратился к сочувствию. — Я хочу сказать, я знаю, что мы так и не нашли Анну – но мы искали. Мы ходили… Я…
Я пропустил мимо ушей его слова. Их смыли воспоминания. Её нежные, загорелые руки, капли чистой воды, цепляющиеся за кожу. Спутанные дреды мокрых волос. Кокосовый запах солнцезащитного крема. И ужас на лице, когда сильные пальцы моря обхватили нас за талии и потащили.
— Плыви!
— Джонатан – плыви!
Её крики, после того как нас разъединило, звук, разрываемый волнами в клочья.
Последнее, что я слышал от неё.
Я перебил Хейга.
— Это неправильно, не так ли?
— Что?
— Это неправильно. Если бы у моря был выбор.
— Джонатан…
Вероятно, мне стоило заметить, как Хейгу стало не по себе, но либо я не заметил, либо мне было всё равно.
— Нет, — сказал я. — Это несправедливо. Если оно забрало Анну и не вернуло её назад, без всякой на то причины, почему с кем-то ещё должно быть иначе? С чего бы?
Он смотрел на меня беспомощно, не зная, что сказать, затем махнул рукой в сторону моря: жест, не требующий слов. Означающий случайность. Хаос. Может смысл и есть на каком-то непостижимом уровне… но мы никогда не поймём. Всё, что мы можем, — это ходить по берегу.
И подбирать те крохи, что брошены на пути нашем.
Вот что он имел в виду.
Я с отвращением покачал головой и ушёл, не оглядываясь. Но я чувствовал его преследующий взгляд. Не знаю, о чём он думал.
Но точно знаю, что после нашего разговора Хейг прекратил поиски мальчика.
Позже – запихнув вонючий рюкзак в дальний угол подвала – я снова вышел на улицу, направившись на пляж. Полиции и вертолёта уже не виднелось, да и море отступало. Я какое-то время шёл за ним, наступая на острую кромку. Окажись я в его водах, оно смогло бы забрать меня. Но пляж, побережье принадлежали мне. Оно должно знать.
— Пошло ты.
Я присел на корточки и хлопнул по волне.
И я сказал, что оно не может выбирать людей и выдёргивать их по одному. Я не позволю – и мне всё равно, поймёт ли оно это или разозлится. Здесь, на грани непостижимости, мы встретимся друг с другом на полпути, или не встретимся вовсе. Оно могло решать, что забрать; но я буду решать, что оно отдаёт. И если оно не вернёт мне Анну, то не отдаст никого и ничего.
— Пошло ты, если думаешь, что она вернётся домой.
Когда я поднялся и пошёл прочь, то уловил стон в далёкой воде позади себя, меланхоличную песнь кита. Запах кокосового масла сопровождал меня, пока я возвращался по пляжу. Но на этот раз в нём не ощущалось ни капли презрения. Я понял глубоко внутри, что море просто отдавало мне всё, что от неё осталось.
Я не подал виду – просто продолжал идти.
Море отдавало мне всё, что могло. И, возможно, своим собственным, необъятным, чужеродным естеством, было не в состоянии понять, почему этого недостаточно.