Этот рассказ не о Гадмане, а о его оркестре. Потому что в некотором смысле Гадман был лишь инструментом того, что он создал. Не Гадман регистрировался приборами андромедянских учёных, а его трансцендентальная музыка.
Я думаю, что идея, которую он начал осуществлять на пятидесятом году жизни, развивалась всю его жизнь, о чём сам он даже не подозревал. Он всегда моментально проявлял интерес ко всему массивному. Океанские лайнеры и небоскрёбы завораживали его. Однажды я видел, как он полчаса рассматривал увеличенную фотографию Луны, пытаясь оценить её размер.
— Большая, — сказал он. — Большая.
— Точно так же и Земля, по которой ты ходишь, — сказал я ему.
Он внезапно посмотрел на меня с удивлением. Я не мог понять, было ли это для него новым или подтверждало какую-то его собственную мысль.
— Так и есть, — согласился он. — Так и есть.
Когда ему было тридцать лет, он внезапно повернулся ко мне и требовательно спросил:
— Какой самый громкий звук во Вселенной?
Я подумал, что в этом вопросе мало смысла.
— Полагаю, есть предел тому, что могут выдержать барабанные перепонки, прежде чем они лопнут, — сказал я, — и это и есть предел.
По его удивлению я понял, что это не приходило ему в голову раньше. Он долго и озадаченно размышлял. Наконец Гадман несчастно покачал головой.
— Неправильно, — решил он. — Наверняка, это неправильно.
— Но почему?
Он возбуждённо жестикулировал. Обсуждение всегда его тяготило.
— В космосе нет воздуха. Уши ничего не слышат.
— В космосе нет звуков.
На этот раз он посмотрел на меня так, словно я сказал нечто идиотское.
— А? Но музыка — это звук!
— В космосе нет музыки.
— Что? Нет музыки в пустоте? Нет мелодий на Луне? — Он отмахнулся от меня. — Должна быть.
Гадман не был учёным. Он руководствовался инстинктами. Это был первый случай в области философии, когда, насколько мне известно, инстинкт оказался прав.
Отношения Гадмана с людьми были поверхностными. Даже в молодости он выглядел стариком, и я никогда не видел, чтобы он с вожделением смотрел на женщину. Он был единственным человеком, которого я знал, кто искренне не дорожил обществом. И всё же в нём не было ничего, что могло бы это компенсировать; хотя он был почти гениальным композитором, но определённо не считал свою работу достаточно важной, чтобы требовать больших жертв. В каком-то смысле Гадман был предан своему делу, но тому, чему он был предан, ещё только предстояло проявиться. Для него не имело значения, произойдёт ли это хоть когда нибудь: он был готов ждать в любом случае.
Таким образом, он был полым человеком с пустыми руками, равнодушным к лучшему, что было доступно в мире, и не знающим ничего лучше. Но у него было хобби в виде гигантизма. В конце концов, он стал специализироваться на музыкальном гигантизме.
Его прогресс был медленным. Первым настоящим свидетельством этого была вечеринка, которую он устроил, когда мы уже двадцать пять лет были друзьями. Устроение вечеринок для него было совершенно несвойственным. Казалось, для этого не было никакой причины, и, разумеется, он не пытался общаться со своими гостями. Но зато он устроил развлечение. В одной комнате дома, отделённой от других, единственный виолончелист исполнял композиции Гадмана, используя мощный усилитель с повышенной громкостью.
Именно в этой комнате я его в конце концов и нашёл. Шум был ужасающим, почти невыносимым, виолончель непрерывно стонала, как всепоглощающий кит Ионы. Я чувствовал себя тонущим человеком.
Я повернулся к Гадману и крикнул ему что-то, хотя не мог различить звука собственного голоса. Когда я закончил, виолончель внезапно замолчала.
— Не понимаю, зачем ты кричишь, — раздражённо сказал Гадман в наступившей тишине. — Я слышал тебя отлично.
Тогда я осознал сверхчеловеческую способность Гадмана различать звуки, выделять один маленький тон из вселенной безграничного шума и слушать его в полном спокойствии. Я уверен, что он мог различать чистый тон и гармоники любой ноты любого инструмента. Он мог слышать звуки настолько слабые, что их едва можно было почувствовать. На другом конце шкалы он мог слышать звуки настолько громкие, что любой другой человек не смог бы их воспринять. Он мог воспринимать звуки, которые на самом деле вовсе не были звуками.
Когда вечеринка закончилась, мы отправились гулять по улицам Сент-Джонс-Вуда, где он жил. Воздух был тёплым и тихим, если не считать шороха ветерка и случайного гула далёкого мотора.
Гадман остановился.
— Ты не слышишь? — спросил он.
— Что я должен слышать?
— Лондон.
Я прислушался, хотя и без особого ожидания. Лондон спал, иначе был бы заметен гул транспорта. Я ничего не услышал.
— Это в твоём воображении, — сказал я ему.
— А в чём разница? Внутри или снаружи, это одно и то же. Лондон — это единое, организованное целое. Эта мелодия слишком грандиозна, чтобы ты её заметил. Но тебе нужно только прислушаться.
Мне нечего было ответить на это. Мы ещё некоторое время продолжали идти. Затем он прокомментировал игру виолончели в тот вечер.
— Просто усиливать звук не годится, — сказал он. — Это ничего не даёт, кроме увеличенной громкости. Нельзя создать большое из малого. Ты должен сразу начать с большого.
Через несколько лет после всего этого Гадман приступил к своему проекту. Сама по себе идея поначалу не казалась новой. Несколько композиторов экспериментировали с оркестрами огромного размера. Берлиоз указал шестьсот исполнителей как идеальное число. Одна из партитур Малера требует целой тысячи исполнителей, а музыка Вагнера обычно слишком дорога для постановки в полном объёме. Но ничто из этого не нравилось Гадману.
— Слабый материал, — говорил он. — Неряшливый. Смятенный. Не слишком успешный.
Он всегда слушал внимательно, но почти постоянно качал головой. Однажды я слышал, как он выразил некоторое одобрение чистому взрыву свинговой группы, занятой тем, что, по-моему, называется «наращиванием децибел», но это было исключением.
Гадман решил создать симфонии, которые превосходили бы все разумные пределы. Он собрал оркестр из шести тысяч человек. Затем он начал готовиться к осуществлению композиции.
Первая проблема заключалась в точности. Такое большое количество инструментов порождало первобытную, бесформенную, плохо очерченную мешанину звукового хаоса. Это было грандиозно само по себе, но не являлось целью Гадмана; исправление этой проблемы потребовало долгой, кропотливой работы.
Он тренировал каждую огромную секцию, чтобы она настраивалась сама по себе и звучала как один гигантский инструмент, чистый и ясный. Это было уже не простое усиление: это был суперзвук.
Оркестр репетировал пять лет, прежде чем Гадман счёл его готовым к исполнению. Однажды вечером он пришёл ко мне.
— Приходи послушать мою симфонию, — сказал он.
— Хорошо. Где?
— Солсбери-Плейн*.
* Область в Англии, где расположен Стоунхендж.
Я рассмеялся.
— Это довольно далеко, не так ли?
— Мне там нравится. Открыто. Просторно. Я построил в том месте площадку под открытым небом.
— Сколько ты берёшь за вход? — спросил я, заинтригованный.
— Ты не можешь попасть внутрь. Там место только для оркестра. Но зато отлично услышишь всё снаружи.
В этом я ни разу не сомневался.
— Как тебе удалось всё это финансировать? — подозрительно спросил я. — Не знал, что ты так богат.
Он пожал плечами.
— Деньги — не помеха для целеустремлённого человека.
И это было всё, что я смог узнать от него по этому поводу, пока оркестр не достиг своего фантастического финала, потому что Гадмана, разумеется, нельзя заставить говорить против его воли.
Итак, я посетил место, где расположился оркестр. Приехал всего за полчаса до начала представления, поэтому устроился примерно в полумиле от площадки и приготовился наблюдать через бинокль. Оркестр был размещён на равнине, напоминавшей вулканический кратер. Музыканты торжественно сидели в тишине, освещённые солнечным светом, в ожидании начала представления. Увидев их серьёзные, однообразные манеры, я подумал, что они просто хорошо обучены. Позже в тот день я узнал, что за этим крылось намного большее.
У Гадмана было не слишком много слушателей. На самом деле, я оказался единственным, кого он пригласил. Я видел три или четыре другие машины, стоявшие окрест — вероятно, то были газетчики, которым случайно стало известно, что сегодня тот самый день. Не знаю, что они об этом думали: последовавшие за этим комментарии прессы были не очень вразумительными.
Но музыка Гадмана оказалась поразительной. Во-первых, в ней чувствовалась органичность камерного ансамбля. Но, что более важно, звуки, которые он производил, были такой мощности, что они превосходили все границы обычной музыки. Это был суперзвук, супермузыка. Услышать эту исполинскую музыку стало совершенно трансцендентальным опытом. Она была такой громкой, что находилась за пределами способности ушей слышать, её воспринимал только разум.
В течение нескольких минут я понял о Гадмане гораздо больше, чем когда-либо прежде. Теперь я знал, к чему он стремился: эти выразительные, многозначительные звуки были столь масштабны, что приобрели уровень физического ландшафта. Они относились к классу гор или океанов, являлись чем-то гораздо большим, чем гроза или река; они были намного более плотными. Что-то новое было добавлено в географию Земли.
Музыка звучала всего полчаса. Когда она закончилась, то в ландшафте осталась огромная зияющая пустота. Я сидел и смотрел на эту пустоту. Затем произошло нечто неожиданное. На несколько мгновений мне показалось, будто я ошибся, полагая, что симфония окончена. Более тихая музыка вибрировала в воздухе над площадкой, как резонанс, как призрак того, что было, но странного качества и отчётливая, несмотря ни на что.
Я поднял бинокль и вгляделся в оркестр. Музыканты сидели неподвижно, с бледными лицами. Никто из тех, кого я мог видеть, не прикасался к своим инструментам. И тем не менее музыка звучала, эфемерная, но реальная, как гармонический ответ на исполинский звук. Инструменты звучали сами по себе.
Повернув бинокль, я наблюдал за Гадманом, надеясь найти хоть какую-то подсказку. Тяжёлые черты его лица были бесстрастны, руки висели безвольно. Проще попытаться прочитать кирпичную стену, чем искать реакцию Гадмана.
Через две или три минуты всё закончилось. Был передан какой-то смысл, который исходил не от Гадмана, и теперь наступила тишина. Исполнители оставались на своих местах, но машины, которые были в поле зрения, завелись и уехали. Я последовал за ними.
Тем вечером я присоединился к Гадману в одном из баров, которые посещали музыканты. Гадман построил целый сборный городок для размещения своего оркестра, что, должно быть, обошлось в кругленькую сумму. Посторонних здесь не было; если не считать ежедневных поставок еды и напитков, посетителей не зазывали и не приветствовали.
Я был исключением. Когда вошёл, атмосфера в баре была сдержанной, но насыщенной. Не было обычного гомона пабов, только неразборчивый гул разговоров. Никто не выглядел полностью трезвым, но и не казался лишённым соображения. Что-то в этом месте показалось мне ненормальным. Во-первых, у музыкантов был вид людей, которые долгое время работали на охраняемых правительственных исследовательских объектах. Обособленные. Это были люди, годами ведущие замкнутый образ жизни, посвящённой специализированной работе. Сходство распространялось и дальше: они выглядели как люди, имеющие доступ к могущественным секретам.
Гадман стоял, прислонившись к барной стойке. Никто с ним не разговаривал, более того, люди, казалось, избегали его. Мне было интересно, боятся ли они его, или, возможно, понимают, что он считает их общество бесполезным. Однако, как только он увидел меня, то подозвал к себе и налил выпивки.
— Гадман, — сказал я, — та последняя часть музыки, тихая часть, она была в партитуре?
— Даже если бы она была в партитуре, мои люди не смогли бы сыграть её, не шевельнув ни одной мышцей, — ответил он.
— Тогда что это было?
— А ты как думаешь?
Прежде чем я смог продолжить разговор, в комнату кто-то вошёл, и это привлекло моё внимание. Я с лёгким удивлением осознал, что то была первая женщина, которую я увидел с момента приезда. Она оглядела бар, ища кого-то, а затем подошла к нам.
— Мистер Гадман? — Он кивнул. — Я виолончелистка. Хочу присоединиться к вашему оркестру.
Он тут же покачал головой.
— Это мужская работа.
— Но я хорошая виолончелистка, — настаивала она, — такая же хорошая, как любой мужчина.
— Ты женщина, — сказал он ей. — Это не разрешено.
Я внимательно посмотрел на неё. Ей было около тридцати, среднего роста, стройная. У неё был проницательный взгляд и спокойное лицо. Тем не менее категорический отказ Гадмана, казалось, немного привёл её в отчаяние.
— Я больше не смогу работать нигде после того, что видела сегодня днём, — сказала она. — Действительно ли то... что произошло... означало то, о чём я думаю?
— Зависит от того, о чём ты думаешь. — Глаза Гадмана были прикованы к другой стороне комнаты.
— Я бы сказала, что вы добились большего успеха, чем ожидали.
Внезапно у него, казалось, проявился к ней интерес. Он рассеянно изучал её.
— Что ж, я не могу принять тебя в оркестр, — наконец сказал Гадман. — Они готовились к этому пять лет, и к тому же ты женщина. Но ты можешь остаться здесь, если хочешь. Выйди за меня замуж, если тебе нужен повод, иначе у тебя никогда не будет постоянной связи с моей работой. Из меня не получится хороший муж, потому что мне хватает забот.
Она, казалось, сочла, что договорённость была достигнута, и села на барный стул, позволив Гадману заказать ей напиток. Она не произнесла больше ни слова до конца вечера, и я больше никогда её не видел.
— А насчёт твоего вопроса, — сказал Гадман, поворачиваясь ко мне, — то масштабы моего оркестра таковы, что он приобрёл новые свойства. Он стал дальнобойным передатчиком, и его сообщение было услышано на большом расстоянии. Очевидно, он также действует как приёмник, ибо сегодня днём ты услышал, как он почти сразу же выдал ответ.
— Ответ? Но откуда?
— Кто знает? Из какого-то другого места — не отсюда. Из некоего места, где существуют великие разумы. Космос простирается на миллиарды световых лет — оно может быть где угодно.
Это было всё, что он сказал, помимо того, что следующая передача состоится на следующий день. Бар закрылся в половине десятого, и поскольку никто не осмеливался уйти, не появившись сначала перед Гадманом, чтобы пожелать ему спокойной ночи, он ушёл последним. Я наблюдал, как он скрылся по дороге с женщиной под руку.
На следующий день мне разрешили войти на саму площадку, где разместился оркестр. Чтобы облегчить руководство собранием, Гадман устроил так, чтобы его изображение проецировалось на огромный телевизионный экран; глядя на эту огромную, жестикулирующую двумерную фигуру, я начал понимать, почему музыканты относились к нему с таким глубоким благоговением: у него было телосложение настоящего гиганта. Оркестру всегда давали час, чтобы устроиться, прежде чем разрешалось сыграть хоть одну ноту, и к концу этого времени музыканты были подобны статуям. Затем руки Гадмана поднялись, и несколько тактов из титанической реальности звука-над-звуком вспыхнули в пространстве над площадкой. Затем исполнители снова стали похожи на статуи.
Почти сразу пришёл ответ, чёткая музыка, передаваемая через сами инструменты, которая, если бы не их огромное количество, была бы не слышна. Некоторое время она продолжалась чёткими, понятными аккордами, а затем столь же отчётливо прекратилась.
— Принесите мне карты! — крикнул Гадман.
Я подбежал к нему, когда он разложил карты и фотографии небес, изучая их с напряжённым, чутким выражением лица. Любую попытку заговорить он пресекал поднятой ладонью. Его внимание было сосредоточено на увеличенных изображениях спиральных галактик, звёздных скоплений и облаков межзвёздного газа. Наконец он поднял одну из них. Это был пылающий вихрь миллиарда миллиардов звёзд, галактика M31 в Андромеде.
— Вот откуда это пришло.
— Как ты узнал? — спросил я, сбитый с толку.
— Это своего рода предположение. У неё подходящее качество.
К этому времени репортёры силой прорвались внутрь.
— Вы хотите сказать, что эта музыка пришла из другой галактики? — спросил один из них.
— Вас не приглашали, — ответил он. — С вашей точки зрения я ничего собой не представляю.
Газетчик ухмыльнулся.
— Что ж, может быть, вы объясните, как звук, движущийся со скоростью всего семисот миль в час, может пересечь тысячи световых лет пустого пространства и быть передан мгновенно?
Гадман несколько мгновений пристально смотрел на репортёра. Это был молодой человек, яркий, но одурманенный журналистикой и явно жаждущий успеха. Мне стало немного жаль его, когда он столкнулся с Гадманом.
— Я не обязан ничего объяснять, — сказал он ему. Затем два невозмутимых музыканта силой потащили его к выходу.
— Тем не менее он прав, — сказал я. — Как это возможно?
— Эти музыкальные сообщения превосходят звуковые волны в воздухе, — сказал мне Гадман. — Вот для чего нам нужен приёмник. Подходящее оборудование может обнаружить их где угодно в кратчайшие сроки.
— Значит, где-то ещё во вселенной есть такой же оркестр?
Он пожал плечами.
— Здесь это мой оркестр. В Андромеде, кто знает, возможно, это наука.
— Понятно... Ну и что ты собираешься делать дальше?
— Отправиться в тюрьму. — Он указал на вход. Из полицейской машины выходили двое мужчин в штатском. Гадман рассмеялся, когда они приблизились. — Но я сделаю всё, чтобы этого не случилось.
Фанатизм музыкантов был таков, что когда полицейские захотели задать Гадману несколько вопросов, с ними чуть не обошлись так же, как с газетчиками. Но Гадман сдержал пыл своих учеников, распустил собрание и отвёл детективов к себе домой. В тот день ареста не произошло, потому что тем же вечером я снова пил с ним.
— Чего хотели те полицейские? — спросил я.
Он улыбнулся.
— Просто несколько ответов. Но я ускользнул от них.
Он был столь же уклончив и со мной. Каким бы ни был вопрос, он явно считал его обыденным и, следовательно, не стоившим ни траты дыхания, ни размышлений. Он сказал мне, что теперь сможет поддерживать свой оркестр в рабочем состоянии немного дольше, и надеялся провести некоторые эксперименты. Наблюдая, как он произносит свои точные, взвешенные предложения, я чувствовал, что мне дают отчёт просто ради старых связей, из области пространства-времени, столь же удалённой от моей собственной, как и сама Андромеда. Гадман проделал долгий путь с тех пор, как начал свой проект пять лет назад.
— Величина — это не просто размер, — сказал он мне. — Большая вещь никогда не имеет того же значения, что и маленькая. Люди никогда не осознают, что можно сделать с интенсивностью. Их амбиции совершенно тривиальны.
На следующий день я вернулся в Лондон и больше ничего не слышал о Гадмане, пока однажды вечером месяц спустя он не появился у меня в квартире без предупреждения. Судя по его виду, у него были какие-то проблемы, но он относился к этому небрежно.
— Я решил навестить тебя, — начал он. — Полиция не знает, где я, но полагаю, они скоро меня найдут.
— Но за что, старина?
— Воровство, растрата. Всё, что связано с деньгами. Ты спросил меня, как я финансировал оркестр. Я не сказал тебе. Ну, теперь ты можешь прочитать об этом в газетах!
Не было смысла выражать ему сочувствие. К тому же он, несомненно, с самого начала знал, что это произойдёт. Я молчал.
— Боюсь, оркестр будет расформирован, — продолжил он. — В некотором смысле жаль, но это неизбежно и, возможно, правильно. Но посмотри, я принёс тебе подарок. — Он достал что-то из внутреннего кармана и протянул мне.
— Что это? — спросил я.
— Застывший звук.
— Не верю!
Гадман взял бутылку из буфета и налил себе выпить.
— Это правда, — сказал он. — Мой оркестр сделал это. Когда вещь становится достаточно большой, она превращается в нечто иное. В этом случае она стала твёрдой, сконденсировавшейся из нашей музыки. — Он залпом выпил двойную порцию виски. — У меня есть ещё несколько, так что, полагаю, я мог бы вернуть часть денег, которые украл.
Он помолчал, чтобы дать мне несколько мгновений на остолбенение. Затем добавил:
— Я расскажу тебе ещё кое-что. Я совершенно глух. Уже много лет. Большинство членов оркестра тоже, с лопнувшими барабанными перепонками. Но мы слышим нашим разумом.
Я катал на ладони его подарок, кристалл чистого звука. Он был прекрасен и казался самым твёрдым из всех веществ. Это была драгоценность, твёрдый сверкающий бриллиант.
Вскоре после этого Гадман попал в тюрьму. Он вышел через несколько лет, но я не думаю, что он когда-либо снова чем-то заинтересовался.
Если вы думаете, что этот рассказ больше о Гадмане, чем о его оркестре, то ошибаетесь. Гадман невысоко ценил свою собственную значимость, но свой оркестр он почитал как бога. Что касается его самого — что ж, Гадман всего лишь человек, которому выпала честь красть ради божества. И помните, что музыка оркестра необъятна, а рост Гадмана всего шесть футов.
Первая публикация в Science Fantasy, February 1962
Перевод В. Спринского