Вальтер Скотт «Ночь в могиле, или Расписка дьявола»

Ночь в могиле, или Расписка дьявола

Вальтер Скотт

Весьма символично, что после знаменитого общего труда о колдовстве мы обращаемся к истории, которая, вне сомнения, служит лучшим образцом шотландской «дьяволиады» в прозе. Не менее важно и то, что вышла она из-под пера человека, почитаемого во всём мире как величайшего романиста Шотландии, сэра Вальтера Скотта. О жизни Скотта и его страсти к сверхъестественному писали столь многие выдающиеся учёные мужи, что повторяться нет нужды. Он досконально знал Пограничный край и Хайленд, проведя там почти всю юность; он умел мастерски воскрешать в преданиях образы людей, саму атмосферу и суеверия тех суровых мест. Отыскать в творческом наследии малоизвестный рассказ — задача почти невыполнимая из-за неугасающей популярности автора и бесконечных переизданий его прозы и поэзии.

Однако в таком обличье эта история встречается редко. Фактически это отрывок из романа «Редгонтлет» (1824), иная версия которого не раз выходила под названием «Рассказ Бродяги Вилли». Этот вариант текста взят из сборника готических историй «Легенды ужаса», опубликованного в 1826 году и состоявшего в основном из переводов с немецкого. Издатели тома выбрали именно это произведение, дабы доказать: «английские писатели» [sic] способны сравняться с большинством творцов германской школы в изображении дьявольщины, а то и превзойти их. Они упросили Скотта внести в текст некоторые правки, чтобы для понимания сути не требовалось знать содержание всего романа, и назвали результат «одной из изящнейших историй старого мира, вышедших из-под его пера». По мнению профессора К. О. Парсонса, видного знатока творчества Скотта, автор во время работы над рассказом находился под сильным влиянием книги Синклера «Раскрытый незримый мир Сатаны» и, вероятно, обращался к ней непосредственно в процессе письма.

* * *

Вы, верно, слыхали о сэре Роберте Редгонтлете из того самого рода, что владел нашими краями ещё до наступления голодных лет. Долго же здешний люд будет его поминать; наши отцы дыхание затаивали, едва заслышав его имя. В годы Монтроза он бился плечом к плечу с горцами, а в тысяча шестьсот пятьдесят втором вновь ушёл в холмы с Гленкэрном. И когда король Карл Второй вернул себе трон, кто же оказался в таком фаворе, как не лэрд Редгонтлет? Сам государь в лондонском суде посвятил его в рыцари собственным мечом. Сделавшись ярым приверженцем епископальной церкви, он явился в наши края, рыкая львом. Облечённый властью наместника — а по мне, так и с патентом на безумство, — он вознамерился искоренить в Шотландии всех вигов и ковенантеров [1].

Лютую резню они затеяли! Виги оказались парнями столь же твёрдолобыми, сколь кавалеры были свирепыми; каждый метил измотать противника. Редгонтлет всегда верил лишь в право сильного, и имя его гремело в округе не тише, чем имена Клэверхауса или Тэма Далиэлла. Ни в теснинах, ни в лесных дебрях, ни в горах или пещерах не было спасения бедолагам-холмянам, когда Редгонтлет выходил на охоту с рожком и сворой гончих, словно преследовал не людей, а лесного зверя. И, видит Бог, когда они настигали жертву, церемоний было не больше, чем у горца с косулей. Вопрос задавали один: «Примешь присягу?» [2]. Коль нет — «Готовьсь! Целься! Пли!» — и вот уже упрямец лежит в пыли, истекая кровью.

Повсюду сэра Роберта ненавидели и боялись. Люди верили, что он заключил прямой договор с Сатаной: якобы сталь не брала плоть, а пули отскакивали от кожаного колета, точно град от очажного камня. Поговаривали, что кобыла его могла на полном скаку подрезать след зайцу на кручах Каррифрагаунса, и много было прочей чертовщины в том же духе, о чём я ещё поведаю. Лучшим пожеланием, что летело ему вдогонку, было: «Чтоб тебя чёрт унёс вместе с твоим Редгонтлетом!» Впрочем, для своих он не был дурным хозяином, и арендаторы ладили с ним неплохо. А уж лакеи и кавалеристы, скакавшие за ним на эти «гонения» — как называли виги те кровавые времена, — готовы были в любой миг упиться до бесчувствия за здоровье патрона.

Надобно вам знать, что дед держал землю у Редгонтлета, в местечке под названием Примроуз-Ноу. Наш род обосновался там с незапамятных времён, с тех самых «дней набегов» и задолго до них. Славный был уголок; сдаётся мне, там и воздух чище, чем где бы то ни было в округе. Нынче-то всё пришло в запустение. Три дня назад я сидел на обломке дверного порога и был рад, что не вижу, как всё пришло в упадок... Впрочем, я отвлёкся. Жил там мой дед, Стини Стинсон. В молодости он был парнем разбитным да непоседливым, и на волынке играть слыл большим мастаком. Славился он исполнением «Обручей и заклёпок», во всём Камберленде никто не мог сравниться с ним в «Джоки Латтине»... Пальцы его владели секретом самой искусной игры на трубке, лучших трелей было не сыскать от Бервика до Карлайла. Такие люди, как Стини, были не из того теста, из которого выпекают вигов. А потому сделался он тори, или, как их теперь кличут, якобитом — просто из житейской нужды, чтобы хоть к какому-то берегу прибиться. К вигам он зла не питал и крови литься не любил, хотя, будучи обязан следовать за сэром Робертом в походах и дозорах, караулах и охранении, навидался всякого лиха, а может, и сам приложил руку к бедам, которых не мог избежать.

Стини был на особом счету у хозяина, всех в замке знал, и его частенько звали поиграть на волынке, когда господа затевали пирушку. Старый Дугал Мак-Каллум, дворецкий, следовавший за сэром Робертом сквозь огонь и воду, горе и радость, волынку просто обожал и всегда замолвливал за деда доброе словечко перед лэрдом; а Дугал-то умел вить из хозяина верёвки.

Но вот грянула Революция, и это едва не разбило сердца и Дугалу, и его господину. Впрочем, перемены оказались не столь велики, как они опасались и как думали другие. Виги-то поначалу вовсю трубили о том, что сотворят со старыми врагами, и особенно с сэром Робертом Редгонтлетом. Да только слишком много важных особ было замешано в тех же делах, чтобы построить мир с чистого листа. Так что Парламент на всё закрыл глаза, и сэр Роберт, если не считать того, что теперь ему приходилось травить лисиц вместо ковенантеров, остался прежним человеком. Пиры его были столь же шумными, а залы — так же ярко освещены, хотя, возможно, ему и не хватало тех штрафов с инакомыслящих, что прежде пополняли кладовую и погреб. Верно одно: он стал куда суровее взыскивать недоимки; арендаторам приходилось платить точно в срок, иначе лэрд был крайне недоволен. Был он человеком столь грозным, что никто не смел его гневить: от его проклятий, вспышек ярости и одного его взгляда у людей порой рождалась мысль, что перед ними сам дьявол во плоти.

Что ж, дед мой хозяином был нерадивым — не сказать чтобы мот, но бережливость никогда не была его даром, и задолжал он плату за два срока. Первый натиск на Троицын день он кое-как отбил ласковыми речами да игрой на волынке, но когда пришёл Мартынов день [3], приспел и приказ от главного управляющего: явиться с деньгами в назначенный срок, иначе Стини придётся выметаться. Тяжко ему пришлось, пока серебро собирал, но мир не без добрых людей, и под конец наскрёб он всю сумму — тысячу мерков [4]. Большую часть занял у соседа, Лори Лапрайка — хитрого лиса, человека зажиточного. Этот Лори умел и с гончими гнать, и с зайцем петлять, быть вигом или тори, святым или грешником, смотря куда ветер дует. В новом мире после революции он числился учителем духовной музыки, но на досуге любил послушать и звуки волынки; а пуще всего он полагал, что имеет добрый залог под серебро, ссуженное деду, — всё хозяйство в Примроуз-Ноу.

Потрусил дед к замку Редгонтлет с тяжёлым кошелем и лёгким сердцем, радуясь, что беда миновала. Но в замке первым делом выяснилось: сэр Роберт так распалился из-за того, что дед не явился до полудня, что его скрутил приступ подагры. Дугал полагал, что дело было не только в деньгах, а в том, что лэрд не любил отпускать деда со своей земли. Дугал обрадовался Стини и провёл его в большую дубовую залу. Там сидел лэрд в полном одиночестве, если не считать огромной, уродливой обезьяны, которая была его любимицей. Зверь был прескверный, вечно строил пакости, был обидчив и зол — носился по всему замку, вереща, завывая и кусая людей, особенно перед непогодой или смутой в государстве. Сэр Роберт звал её Майором Уиром [5], в честь казнённого чернокнижника. Мало кому нравилось и имя существа, и его повадки — чуяли в нём нечто из ряда вон выходящее. Деду стало не по себе, когда дверь захлопнулась и он остался в комнате наедине с лэрдом, Дугалом Мак-Каллумом и обезьяной — прежде с ним такого не случалось.

Сэр Роберт возлежал в массивном кресле, облачённый в роскошный бархатный халат, вытянув ноги на подставку. Терзаемый подагрой и каменной болезнью, ликом своим он был столь же костляв и жуток, точно сам враг рода человеческого. Майор Уир восседал напротив него в красном камзоле с галунами и в лэрдском парике; всякий раз, когда сэр Роберт скалился от боли, зверь в точности повторял его гримасу, напоминая баранью голову, зажатую в кузнечные клещи — пара была омерзительная и пугающая. Кожаный колет лэрда висел на крюке позади него, а палаш и пистолеты лежали под рукой. Он свято чтил старый обычай держать оружие наготове, а коня — оседланным день и ночь, как в те времена, когда ещё мог вскочить в седло и пуститься в погоню за любым из «людей холмов», о ком получал известие. Иные шептали, что он боится мести вигов, но я-то думаю, то была лишь старая привычка — он вообще не привык бояться чего бы то ни было. Книга учёта в чёрном переплёте с медными застёжками лежала подле него, а меж страниц, чтобы те не захлопнулись, был втиснут томик срамных песен, раскрытый как раз на странице с долгом хозяина Примроуз-Ноу по платежам и податям. Сэр Роберт окинул деда таким взглядом, что у того сердце в пятки ушло. Надобно знать, что у него была привычка так хмурить брови, что на лбу явственно проступала отметина в виде лошадиной подковы, глубокая, словно клеймо.

— Неужто с пустыми руками припёрся, сын дырявой дудки? — прохрипел сэр Роберт. — Клянусь дьяволом, если так...

Дед мой, стараясь сохранить достойное лицо, отвесил поклон и с размаху грохнул кошель на стол — будто совершил нечто геройское. Лэрд жадно притянул его к себе.

— Всё здесь, Стини, парень?

— Ваша милость увидит, что всё верно, — отозвался дед.

— Слышь, Дугал, — бросил лэрд, — отведи Стини вниз, плесни ему чарку бренди, пока я пересчитаю серебро да выпишу расписку.

Но не успели они выйти из комнаты, как сэр Роберт исторг такой вопль, что вздрогнули скалы, подпиравшие замок. Дугал бросился назад, ливрейные лакеи влетели в комнату — а лэрд издавал крик за криком, и каждый новый был ужаснее прежнего. Дед не знал, стоять ему или бежать, но всё же рискнул заглянуть в залу, где всё пошло прахом. Лэрд неистово ревел, требуя холодной воды — остудить ноги, и вина — залить глотку; а крики об аде и адском пламени не сходили у него с языка! Ему принесли воды, но когда распухшие ноги погрузили в лохань, он закричал, что она кипит; и люди клянутся, что вода и впрямь забурлила и заискрилась, точно в кипящем котле. Он швырнул кубок в голову Дугалу, крича, что тот подсунул ему кровь вместо бургундского; и верно — назавтра служанка смывала запекшуюся кровь с ковра. Обезьяна скакала и визжала, будто издеваясь над хозяином; у деда голова пошла кругом — он позабыл и про деньги, и про расписку, и бросился вон. Но пока он бежал, вопли становились всё слабее. Раздался глубокий, содрогающий всё тело стон, и по замку пронёсся слух: лэрд мёртв.

Так и ушёл дед, прикусив язык от досады. Единственной надеждой было то, что Дугал видел кошель и слышал обещание лэрда выписать расписку. Молодой хозяин, теперь уже сэр Джон, прибыл из Эдинбурга, чтобы привести дела в порядок. Сэр Джон с отцом никогда не ладили: младший Редгонтлет выучился на адвоката, а позже заседал в последнем шотландском парламенте и голосовал за Унию [6], получив за это, как поговаривали, жирный кусок из компенсаций. Если бы отец мог восстать из могилы, он бы раскроил сыну череп прямо на пороге. Кое-кто полагал, что со старым грубым рыцарем договориться было проще, чем с этим вкрадчивым молодым господином — но об этом позже.

Бедняга Дугал Мак-Каллум не плакал и не стенал, но бродил по дому бледный как труп, распоряжаясь похоронами. С приближением ночи он выглядел всё хуже и всегда последним шёл в свою каморку, которая находилась прямо напротив парадной спальни, где прежде спал его хозяин и где теперь покоилось его тело в парадном убранстве — увы! В ночь перед похоронами Дугал не выдержал; гордость его оставила, и он смиренно попросил старого Хатчена посидеть с ним часок. В каморке Дугал выпил чарку бренди, налил вторую Хатчену, пожелал ему здоровья и долгих лет, а про себя сказал, что не задержится в этом мире. Ибо каждую ночь со дня смерти сэра Роберта из парадной спальни доносится зов серебряного свистка — точь-в-точь как бывало при жизни, когда он звал Дугала помочь ему перевернуться в постели. Дугал признался, что, оставаясь наедине с покойником на этом этаже башни (а желающих бодрствовать у гроба сэра Роберта не нашлось), он ни разу не смел отозваться на зов, но теперь совесть мучит его за неисполнение долга.

— Хоть смерть и прерывает службу, — промолвил Мак-Каллум, — она никогда не прервёт мою преданность сэру Роберту. И я откликнусь на следующий его свист, если только ты, Хатчен, будешь рядом.

Хатчену эта затея была совсем не по нутру, но он не раз стоял плечом к плечу с Дугалом в битвах, а потому не мог бросить его в такой нужде. Сели старики за жбан бренди; Хатчен, который был немного сведущ в грамоте, хотел было прочесть главу из Библии, но Дугал и слушать ничего не желал, кроме песен Дэви Линдсея [7], что было прескверным приготовлением.

Когда настала полночь и дом затих, словно склеп, серебряный свисток и впрямь залился — резко и пронзительно, будто сэр Роберт сам дул в него. Старые слуги поднялись и, пошатываясь, вошли в комнату мертвеца. Хатчену хватило и первого взгляда: факелы осветили самого нечистого, восседавшего в истинном обличье прямо на гробу лэрда! Старик рухнул замертво. Он не мог сказать, сколько пролежал в забытьи у двери, но, придя в себя, стал звать товарища и, не дождавшись отклика, переполошил весь замок. Дугала нашли мёртвым всего в двух шагах от ложа господина. Что до свистка, то он исчез навсегда; однако ещё много раз его слышали на крыше замка, меж зубцов башни и среди старых дымоходов, где гнездятся совы. Сэр Джон замял это дело, и похороны прошли без дальнейшей чертовщины.

Но когда всё закончилось и новый лэрд принялся за дела, каждого арендатора вызвали для уплаты долгов, а деда — за всю сумму, что значилась против него в книге учёта. Что ж, потрусил он в замок рассказывать свою историю. Ввели его к сэру Джону, который сидел в кресле отца, в глубоком трауре, прижимая к глазам платок; сбоку висела маленькая дорожная рапира вместо того старого палаша, в котором одного железа был пуд. Я столько раз слышал рассказ об их беседе, что мне кажется, будто я сам там был, хоть я тогда ещё и на свет не родился. Дед, то льстиво, то примирительно, обратился к лэрду, который лишь глубоко вздыхал да лицемерно подносил платок к лицу. Стини же во время речи не сводил взгляда с книги учёта, словно видел перед собой мастифа, готового вотвот вцепиться в него.

— Поздравляю вас, сэр, с тем, что заняли место главы рода, и желаю вам, чтобы в доме всегда был белый хлеб, а владения лишь ширились. Ваш батюшка был добр к друзьям и слугам; да ниспошлёт вам Господь благодать, сэр Джон, дабы вы могли достойно носить его ботфорты — вернее будет сказать сапоги, ибо туфли он надевал редко, разве что мягкие тапочки, когда подагра донимала.

— Да, Стини, — промолвил лэрд, глубоко вздыхая. — Это был внезапный призыв, и в наших краях его будет не хватать. Он не успел привести дела в порядок — перед Богом он, несомненно, был готов, что и есть самое важное, но нам оставил запутанный моток, который ещё предстоит размотать. Гм, гм! Перейдём к делу, Стини; времени в обрез.

Тут он открыл роковую книгу. Я слыхивал о «Книге Страшного суда» — убеждён, что это был список недоимок.

— Стефан, — произнёс сэр Джон всё тем же мягким, вкрадчивым голосом. — Стефан Стивенсон, или Стинсон, за вами числится долг за прошлый срок.

— Помилуйте, ваша милость, сэр Джон, я заплатил их вашему отцу.

— В таком случае, Стефан, вы, несомненно, взяли расписку и можете её предъявить?

— Видит Бог, не успел я, ваша милость! Ибо не успел я выложить серебро, и как раз когда его милость сэр Роберт, царствие ему небесное, потянулся к деньгам, чтобы пересчитать их, как прихватили его те боли, что и свели его в могилу.

— Это прискорбно, — промолвил сэр Джон, немного помолчав. — Но, возможно, вы платили при свидетелях? Мне достаточно и косвенных улик — доказательств «talis qualis», Стефан. Я не намерен обходиться слишком сурово с бедняком.

— Правду сказать, сэр Джон, в комнате не было ни души, кроме Дугала Мак-Каллума, дворецкого. Но, как ваша милость знает, он последовал за своим старым хозяином.

— Снова незадача, Стефан, — сказал сэр Джон, ни на йоту не изменив голоса. — Человек, которому вы отдали деньги, мёртв. Свидетель платежа тоже мёртв. А серебро не найдено ни в одном тайнике. Как прикажете мне во всё это верить?

— Уж и не знаю, ваша милость; но у меня есть бумажка, где монеты помечены. Видит Бог, мне пришлось занимать их из двадцати кошельков, и я уверен, каждый человек, там записанный, под присягой подтвердит, для какой цели я их брал.

— Я не сомневаюсь, что вы их занимали, Стини. Но мне нужны доказательства самого платежа.

— Серебро должно быть где-то в доме, сэр Джон. И раз ваша милость его никогда не получала, а его милость покойный не мог забрать его с собой, может, кто из домашних его видел?

— Мы допросим слуг, Стефан; это будет справедливо.

Однако и лакеи, и служанки, и пажи, и конюхи — все как один клялись, что в глаза не видели никакого мешка с деньгами. Что было хуже — он на свою беду не обмолвился ни одной живой душе о своём намерении внести плату. Одна девчонка приметила что-то у него под мышкой, да приняла это за волынку.

Сэр Джон Редгонтлет приказал слугам выйти и обратился к деду:

— Ну вот, Стини, ты видишь, я поступаю честно. Я почти не сомневаюсь, что ты лучше любого другого знаешь, где искать то серебро. Прошу тебя по-хорошему: прекрати эту канитель. Ибо, Стефан, тебе придётся либо платить, либо убираться восвояси.

— Господь вам судья за такие мысли! — воскликнул Стефан, доведённый до исступления. — Я честный человек!

— Я тоже, Стефан, — ответила его милость, — и все в этом доме, надеюсь. Но если среди нас и затесался плут, то это тот, кто рассказывает историю, которую не может подтвердить. — Он помолчал и добавил суровее: — Если я верно понимаю твою уловку, ты хочешь воспользоваться злонамеренными слухами о делах в нашей семье и внезапной смерти моего отца, чтобы обмануть меня, а возможно, и лишить меня доброго имени, намекая, будто я получил плату. Где, по-твоему, эти деньги? Я требую ответа!

Дед мой видел, что всё оборачивается против него, и пришёл в полное отчаяние. Он переминался с ноги на ногу, озираясь по углам, и ничего не отвечал.

— Говори, мерзавец! — рявкнул лэрд, приняв выражение лица своего отца — казалось, морщины на его хмуром лбу сложились в ту самую жуткую форму лошадиной подковы. — Говори! Ты думаешь, это я прикарманил деньги?

— Да избави меня Бог от таких слов, — вымолвил Стефан.

— Ты обвиняешь кого-то из моих людей в краже?

— Не хотел бы я обвинять тех, кто может быть невиновен, — сказал дед, — а если кто и виновен, у меня нет доказательств.

— Где-то же эти деньги должны быть, если в твоей истории есть хоть слово правды! — отрезал сэр Джон. — Я спрашиваю: где они, по-твоему? Требую точного ответа!

— В аду, коль вам так угодно знать мои мысли! — выкрикнул дед, доведённый до крайности. — В аду, вместе с вашим папашей и его серебряным свистком!

Он кубарем скатился по лестнице и слышал, как лэрд за спиной яростно клянётся Божьей кровью и во всю глотку зовёт бальи [8] и стражу.

Поскакал дед к своему главному кредитору, Лори Лапрайку; но когда он рассказал свою историю, в ответ услышал лишь брань — «вор», «попрошайка» и «банкрот» были самыми мягкими словами. В довершение Лори припомнил старую историю о том, как Стини замарал руки в крови святых мучеников, будто простой арендатор мог не скакать в свите лэрда Редгонтлета. Терпение деда окончательно лопнуло, и пока они с Лори препирались, он в сердцах обругал и его веру, и его самого, наговорив такого, что у слушателей кожа мурашками пошла.

В конце концов они расстались. Деду предстояло ехать домой через Питмаркский лес. При въезде в лес есть дикая пустошь, а на краю её — одинокий постоялый двор, который тогда держала Тибби Фо. Там бедный Стини потребовал мучкхин [9] бренди, ибо за весь день во рту у него маковой росинки не перепадало. Тибби упрашивала его съесть хоть кусочек, но он и думать об этом не мог; он осушил бренди до капли в два приёма, провозгласив над каждым по тосту. Первый был: «За память сэра Роберта Редгонтлета, и чтоб не было ему покоя в могиле, пока не восстановит правду перед своим арендатором!» А второй: «За здоровье Врага Рода Человеческого, коль он вернёт мне кошель или скажет, куда тот делся!» Ибо видел дед, что весь мир готов счесть его вором, и это было для него горше разорения.

Скакал он, мало заботясь о дороге. Ночь выдалась тёмная, а деревья делали её ещё чернее. Он пустил лошадь на волю; и вдруг кляча принялась брыкаться и нестись так, что дед едва держался в седле. Тут рядом внезапно возник всадник.

— Резвый под тобой конь, друг, — промолвил он. — Не продашь? — С этими словами он коснулся крупа коня хлыстом, и тот сразу перешёл на свою привычную рысцу. — Впрочем, пыл его быстро угас. Так и у людей: храбрятся, пока до дела не дойдёт.

Дед почти не слушал его, лишь пришпорил коня.

— Доброго вечера тебе, друг.

Но незнакомец неизменно ехал бок о бок в том же темпе. Наконец Стини начал сердиться и побаиваться.

— Чего тебе надобно от меня? — сказал он. — Коль ты грабитель, так денег у меня нет; коль ты честный человек, так мне не до разговоров.

— Коль поведаешь мне свою беду, — отозвался незнакомец, — то узнаешь, что я из тех, на кого в мире много возводят напраслины, но я единственный, кто всегда готов помочь друзьям.

И дед рассказал ему всю историю от начала до конца.

— Дело дрянь, — заметил незнакомец, — но я думаю, что смогу тебе помочь.

— Коль могли бы вы дать мне серебра взаймы — не знаю, какая ещё помощь мне поможет.

— Но помощь может прийти и из-под земли, — промолвил незнакомец. — Скажу прямо: твой старый лэрд не находит покоя в могиле из-за твоих проклятий. И если ты дерзнёшь навестить его — он отдаст тебе расписку.

У деда волосы встали дыбом, но он подумал, что спутник просто шутник. К тому же бренди придало ему смелости. И он ответил, что хватит у него духа дойти до врат ада ради той расписки. Незнакомец рассмеялся.

Ехали они через самую чащу, как вдруг конь остановился перед дверями огромного дома. Если бы дед не знал, что это место находится за десять миль отсюда, он бы поклялся, что стоит перед замком Редгонтлет. Въехали они во внутренний двор; весь фасад сиял огнями, внутри слышались волынки и скрипки, и шло такое веселье, какое бывало в доме сэра Роберта лишь на Пасху. Они спрыгнули на землю, и деду почудилось, что он привязал коня к тому самому кольцу, к которому привязывал его утром.

— Боже! — воскликнул старик. — Неужто смерть сэра Роберта была лишь сном!

Он постучал в дверь, и Дугал Мак-Каллум Погоняй вышел отворять.

— Волынщик Стини? Ты здесь, парень? Сэр Роберт тебя звал.

Дед мой был как во сне. Наконец Стини выдавил из себя:

— Ох, Дугал, ты жив? А я-то думал, ты помер.

— Обо мне не заботься, — отрезал Дугал, — о себе пекись. И смотри, ничего здесь не бери: ни еды, ни питья, ни серебра — только расписку, что по праву твоя.

С этими словами он повёл его в ту самую старую дубовую залу. И было там столько срамных песен и богохульных речей, сколько видывал замок Редгонтлет лишь в самые разгульные дни.

Господи, спаси нас! Что за призрачные гуляки сидели за столом! Дед узнал многих, кто давно отправился в мир иной. Там был свирепый Мидлтон, распутный Роутс и коварный Лодердейл; Далиэлл с его лысой головой и бородой до пояса; Эрлсхолл с кровью Кэмерона на руках; дикий Боншоу, что связывал конечности блаженного мистера Каргилла, покуда кровь не брызнула; и Дуглас из Дамбартона, вдвойне изменник — и родины, и короля. Был там и Кровавый Адвокат Мак-Кензи, и Клэверхаус, прекрасный, как при жизни, с длинными тёмными кудрями; левая рука его неизменно покоилась на правом плече, скрывая рану от серебряной пули. Он сидел поодаль и взирал на них с надменной печалью, пока остальные хохотали так, что стены дрожали. Но улыбки их превращались в жуткие судороги, а смех переходил в такие дикие звуки, от которых у деда костный мозг леденел.

Прислуживали за столом те самые грешные слуги-солдаты, что творили зло на земле. Был там трактирщик из Нетертауна, помогавший схватить Аргайла; и епископский пристав, которого звали Дьявольской Трещоткой; и нечестивые гвардейцы в галунах; и дикие горцы-амориты, лившие кровь как воду; и многие спесивые слуги, высокомерные сердцем и кровавые рукой, раболепствующие перед богатыми и делавшие их ещё порочнее, чем те были; растирающие бедняков в прах, когда богачи уже разбили их на куски. И многие, многие другие входили и выходили, все столь же занятые своим делом, как если бы они были живы.

Сэр Роберт Редгонтлет посреди этого кошмарного разгула крикнул голосом подобным грому, чтобы волынщик Стини подошёл к нему. Лэрд сидел, вытянув ноги, обмотанные фланелью, рядом лежали пистолеты, а огромный палаш был прислонён к креслу — всё точно так же, как дед видел его в последний раз. Даже подушка для обезьяны лежала рядом, но самой твари не было. Слышал дед, как шептались кругом: «Неужто Майор ещё не пришёл?» — а другой отвечал: «Обезьяна будет здесь к утру». И когда дед подошёл, сэр Роберт промолвил:

— Ну что, волынщик, расплатился с моим сыном за аренду?

Дед мой еле дух перевёл, чтобы сказать: сэр Джон не хочет дела иметь без расписки.

— Получишь ты её за одну мелодию, Стини, — сказало явление сэра Роберта. — Сыграй-ка нам «Славную пляску старой Лаки».

Мелодию ту дед перенял от колдуна; Стини иногда играл её на пирушках, но всегда неохотно. А теперь он похолодел и начал отговариваться, мол, волынки нет.

— Мак-Каллум! — взревел страшный сэр Роберт. — Принеси Стини волынку!

Дугал принёс волынку. Подавая её, он незаметно подтолкнул деда; и, приглядевшись, Стини увидел, что чантер волынки был выкован из стали и раскалён добела. Он снова начал отговариваться: дескать, дух захватило от страха.

— Тогда ешь и пей, Стини, — сказало видение, — ибо между сытым и голодным разговор не клеится.

То были те самые слова, что кровавый граф Дуглас сказал королевскому гонцу, чтобы потянуть время. Это заставило Стини быть ещё осторожнее. Он заговорил твёрдо: пришёл он за своим — узнать, что стало с деньгами, и получить расписку. Он набрался такой храбрости, что заклинал сэра Роберта не расставлять сетей, а отдать положенное.

Призрак заскрежетал зубами, но вынул из книги расписку и протянул её Стини.

— Вот твоя расписка, жалкий пёс; а что до денег, пусть мой щенок-сынок ищет их в «Кошачьей колыбели» [10].

Дед мой рассыпался в благодарностях, когда сэр Роберт взревел:

— Стой! Я ещё не закончил с тобой. Ты должен вернуться сюда ровно через год, чтобы принести своему господину оммаж [11].

Тут у деда язык словно развязался сам собой, и он громко произнёс:

— Я вверяю себя воле Божьей, а не твоей!

Едва он произнёс это, как всё вокруг погрузилось во тьму; он рухнул на землю и лишился чувств.

Когда он пришёл в себя, то обнаружил, что лежит на старом кладбище Редгонтлет, прямо у дверей фамильного склепа. Вокруг стлался густой утренний туман, а конь мирно пасся рядом. Стини подумал бы, что всё это сон, но в руке у него была расписка, чётко подписанная старым лэрдом; разве что последние буквы были неровными, будто их выводила рука, сведённая судорогой.

С тяжёлым сердцем покинул он это мрачное место и поехал к замку.

— Ну что, банкрот, — было первым словом сэра Джона, — принёс ты мне деньги?

— Нет, — ответил дед, — зато принёс вашей милости расписку сэра Роберта.

— Как?! Ты же сам говорил, что он её не дал!

Сэр Джон изучал каждую строчку с величайшим вниманием и наконец дошёл до даты.

— «Из места моего упокоения, сего двадцать пятого ноября», — прочитал он. — Что?! Это же вчерашний день! Видит Бог, ты за этим в самый ад спускался!

— Я получил её от вашего отца; а в раю он или в аду — того мне неведомо.

— Я тебя за такое колдовство Тайному совету выдам! — вскричал сэр Джон.

— Я и сам намерен предстать перед пресвитерией, — сказал Стини, — и поведать им всё, что видел.

Сэр Джон взял себя в руки и велел рассказать всю историю. И дед поведал её слово в слово. Сэр Джон снова долго молчал и наконец произнёс:

— Стини, этот рассказ задевает честь многих благородных семейств. И если это лживые речи [12], то меньшее, чего ты можешь ждать — это раскалённое железо сквозь язык. Но если деньги найдутся, я уж и не знаю, что думать. Где нам искать эту «Кошачью колыбель»?

— Лучше всего спросить Хатчена, — ответил дед.

Хатчен поведал, что старая заброшенная башенка издревле звалась «Кошачьей колыбелью». Сэр Джон взобрался наверх по приставной лестнице. Тут на него с яростью что-то кинулось! Грянул выстрел. Минуту спустя сэр Джон сбросил вниз тело обезьяны и крикнул, что серебро нашлось. И там и впрямь был кошель, а кроме того — уйма других вещей, которые пропадали долгое время.

Сэр Джон привёл деда в столовую и сказал, что сожалеет о своём недоверии.

— А теперь, Стини, — промолвил лэрд, — ты понимаешь, что дурные люди могут превратно истолковать это. А потому лучше нам свалить всё на это злокозненное существо, Майора Уира, и ничего не говорить о твоём сне в лесу. Ты выпил слишком много бренди. А эта расписка... документ это странный, и лучше нам предать его огню.

— Ох, да какой бы она ни была странной, это единственное моё оправдание по аренде.

— Я сам внесу запись в книгу и выдам тебе новую расписку своей рукой. И если ты сумеешь держать язык за зубами, то арендная плата для тебя станет меньше.

Дед мой согласился, чтобы расписка была сожжена, и лэрд собственноручно бросил её в огонь. Но гореть она не пожелала — взмыла вверх по дымоходу с шипением, точно петарда.

Дед отправился к священнику, и тот рассудил: раз Стини отказался от «задатка» дьявола и отказался приносить оммаж игрой на волынке, то есть надежда, что Сатана не получит над ним власти. И верно — дед мой по собственному почину надолго зарёкся и от волынки, и от бренди. Лишь когда год миновал, он позволил себе снова взять в руки скрипку.

Сэр Джон переиначил историю с обезьяной на свой лад; иные и по сей день верят, что всё дело было лишь в вороватой натуре зверя. Но истину знает лишь небо, а открылась она из уст жены священника, когда и сэр Джон, и её муж уже почивали в могиле. И тогда мой дед был вынужден поведать правдивую историю своим друзьям, дабы сберечь доброе имя. Иначе его могли бы обвинить в ведовстве.

* * *

[1] Виги и ковенантеры — участники шотландского религиозного движения, боровшиеся за независимость пресвитерианской церкви от королевской власти.

[2] «Принять присягу» (the test) — обязательство признавать короля главой церкви и отрекаться от прежних религиозных союзов (ковенантов).

[3] Мартынов день — 11 ноября, традиционный в Шотландии срок выплаты долгов и заключения договоров найма.

[4] Мерк — шотландская серебряная монета, равная двумя третям шотландского фунта.

[5] Майор Уир — Томас Уир, реальный исторический персонаж, бывший офицер, казнённый за чернокнижничество в Эдинбурге в 1670 году.

[6] Уния — Акт об объединении Англии и Шотландии 1707 года, вызвавший в стране бурные протесты и обвинения в подкупе депутатов.

[7] Дэвид Линдсей (1490–1555) — шотландский поэт-сатирик, чьи стихи пользовались в народе огромной популярностью.

[8] Бальи (Baillie) — шотландское должностное лицо, наделённое судебными и административными полномочиями.

[9] Мучкхин — старинная мера объёма жидкостей в Шотландии, примерно равная 425 миллилитрам (чуть меньше современной пинты).

[10] «Кошачья колыбель» (Cat’s Cradle) — здесь: название труднодоступного помещения в башне; также детская игра с верёвочкой.

[11] Оммаж — феодальный обряд принесения присяги верности господину.

[12] «Leasing-making» — старинный шотландский юридический термин, означавший распространение ложной информации, порочащей короля или государственную власть. Наказывалось вплоть до смертной казни.

* * *

Гемини 3 Флэш