Статья польского журналиста, литературоведа и фэна НФ Кшиштофа Соколовского (Krzysztof Sokolowski), почерпнутая из ежеквартальника «NOWY NAPIS» (Źródło tekstu: Krzysztof Sokołowski, Pięć twarzy polskiej fantastyki (oczami jej fana), „Nowy Napis Co Tydzień”, 2019, nr 14) носит название:
Памяти Мацея Паровского
1.
Вот первое лицо польской фантастики, или Обязательная нудная теория, без которой попросту не понятно будет, о чем пойдет речь.
Научная фантастика бывает красивой и увлекательной, она всегда должна быть интригующей, но она не дружит с «мейнстримом». Когда фэны по случаю очередного «кона» ввязываются за «кровушкой фэндома» в спор о фантастике, то это, вероятно, является продолжением спора из предыдущего «кона» или из Фейсбука или из комментариев под «рецухой» -- но даже если нет, обмена несколькими репликами достаточно, чтобы все знали всё о том, как каждый из них понимает фантастику.
Они все говорят на одном языке.
Вавилонская башня им не угрожает.
Им – нет, не угрожает.
«Мейнстрим» — это все в культуре, что вне фантастики: в прошлом, настоящем и in statu nascendi. «Кон» — это конвент, высшая форма фэновской социальной жизни: формализованная группа потребителей фантастики во всех её проявлениях, а «рецухой» обозначается любительская рецензия фантастического произведения. «Кровь фэндома» — хорошо известное знатокам кодовое обозначение... пива. Ну и так далее. «Фэндом» любит манифестовать посредством жаргона свое отличие и свою уникальность. Он знает, что такое «фантастика» (научная фантастика, НФ, сайенс фикшен, SF, СайФэй, иногда ScyFy, а также спекулятивная фантастика). И он знает, что никто, кроме него, этого не знает. Если хотите узнать, что такое фантастика, станьте ее фэном. Хотя бы на мгновение и частично. Фантастика существует не только как книги, стоящие на полке в каком-то книжном магазине, где все могут их купить. И существует почти уже столетие.
Имеются два основных (и противоположных) способа определения фантастики: «широкое» и «узкое». Первое выводит его из бездны истории: из готического романа, Жюля Верна, Герберта Уэллса или [тут вставьте любое имя] — основываясь на заблуждении, что фантастику можно узнать по элементам представленного мира и/или сюжету. Наличие широко развитой науки, техники, отличной от магии, указывает на принадлежность произведения к научной фантастике, хотя третий закон её уважаемого классика, сэра Артура Кларка, гласит: «ЛЮБАЯ [выделение KS] соответствующим образом продвинутая технология неотличима от магии».
Ещё одно правило — если действие происходит в будущем, то это научная фантастика. Только вот что делать с той научной фантастикой, действие которой разворачивается в нашем прошлом, в альтернативной истории или вообще вне времени, в параллельном мире? Что делать с той фантастикой, которая лишена всех атрибутов, необходимых для признания ее научной фантастикой, но обычно признаётся таковой? Кто-нибудь знает?
Также легко сказать, что начало фантастике было положено, скажем, готическим романом (на рубеже XVIII и XIX веков). Это, может быть и так, но почему отсчет производится не с Савиньена Сирано де Бержерака (Savinien Cyrano de Bergerac), ведь герой его романа «Иной свет» (“Historie comique des États et Empires de la Lune, 1657 год!) летит в... ракете?
А если принять за точку отсчета его, то почему не Лукиана Самосатского и его «Правдивую историю» (165–175), в которой люди плывут на корабле на Луну?
Литературная фантастика могла появиться в любое обозримое время (хотя бы вместе с «Гильгамешем» более четырёх тысяч лет назад).
Таким образом, «широкое» определение опровергает само себя. Тем не менее, мы будем использовать его, потому что оно работает в ограниченной степени — как динамика Ньютона для низких скоростей.
С другой стороны, согласно «узкому» определению, научная фантастика родилась в 1920-х годах в США, в дешевых пульп-журнальчиках, и по своей сути является «пульп-литературой» (поп-литературой) и «жанровой фантастикой» (“Genre SF”). Её основатель — Хьюго Гернсбек (Hugo Gernsback), пионер коротковолнового радиолюбительства и телевидения, рационализатор и изобретатель, понятия не имевший о литературе.
И именно Гернсбек дал научной фантастике (science fiction) название (на самом деле он только распространил его) и создал первый фэндом, публикуя письма читателей с адресами отправителей, что позволило развить «горизонтальную коммуникацию».
Позже фантастика (в симбиозе с фэндомом) развивалась органично, породив множество «жанровых сорняков», то есть простых графоманских поделок типа «читай и забывай», которые до сих пор свидетельствуют о её убожестве, но наряду с ними и несколько шедевров «классиков»: Станислава Лема, Урсулы К. Ле Гуин и братьев Стругацких. И эта «жанровая фантастика», страдающая комплексом незаконнорожденности, ex post доработала себе достойных предков: Жюля Верна, Герберта Уэллса и не только их, а также «приголубила» талантливых родственников, которые не совсем вписывались в ее колею — например, Джорджа Оруэлла с романом «1984» (George Orwell “1984”)
и Олдоса Хаксли с романом «О дивный новый мир» (Aldous Huxley “Brave New World”).
«Узкое» определение полезно для описания современной польской научной фантастики, но для применения лучше всего подходят два «практических» определения научной фантастики, введенные в шутливом виде двумя известными авторами научной фантастики. Норман Спинрад (Norman Spinrad) заявил: «Научная фантастика — это всё, что публикуется как научная фантастика».
Ему вторил Дэймон Найт (Damon Knight), сказавший: «Научная фантастика это то, на что мы указываем пальцем и говорим – вот это научная фантастика».
2.
А вот второе лицо польской фантастики, которое представляет собой Частичку скучной истории.
В соответствии с «широким» — то есть арбитражным — определением польская фантастика охотно считает свой век от романа «Войцех Здажиньский, житие и приключения свои описывающий» Михала Димитра Краевского (Michał Dymiter Krajewski “Wojciech Zdarzyński życie i przypadki swoje opisujący”, 1785), потому что герой этой истории полетел на Луну на воздушном шаре.
Но почему же выброшен за рамки польской фантастики сенсационный, более или менее современный произведению Краевского роман Яна Потоцкого «Рукопись, найденная в Сарагосе» (Jan Potocki “Rękopis znaleziony w Saragossie”, который до сих пор жив и читается, в том числе и в Интернете в виде «интерактивной книги» [1]?
Потому что в нем нет ни Луны, ни воздушного шара? Но почему полёт на воздушном шаре на Луну считается более научным, чем... магия?
В историю польской фантастики не зачисляют также романтиков во главе с Зыгмунтом Красиньским (а ведь действие «Небожественной комедии» [Zygmunt Krasiński “Nie-Boska komedia”] разворачивается в... будущем!).
О «Кукле» Болеслава Пруса (Bolesław Prus “Lalka”) также не идет и речи, хотя, учитывая возможность возвращения Вокульского к Гейсту, этот роман идеально воплощает образ безумного профессора, искушающего разочарованного в своих чувствах, но богатого энтузиаста с целью получить средства на исследования.
К фантастике не относят не только «Огнём и мечом» лауреата Нобелевской премии Генрика Сенкевича (Henryk Sienkiewicz “Ogniem I Mieczem”, 1884),
хотя роман читается как литературное описание замечательной приключенческой ролевой игры, но и даже образцово готический роман «Вампир» нобелиста Владислава Реймонта (Władisław Reymont “Wampir”, 1911).
В междувоенном двадцатилетии классическую научную фантастику, полностью ныне пренебрегаемую, писал скамандрит Антоний Слонимский (Antoni Słonimski): «Торпеда времени» (“Torpeda czasu”, 1923) и «Два конца света» (“Dwa końce świata”, 1937).
Виткаций создал никогда не называвшееся фантастикой катастрофическое видение конца цивилизации в романе «Ненасытность» (Witkacy “Nienasycenie”, 1930).
Не пренебрегают «Лунной трилогией» Ежи Жулавского (Jerzy Żuławski “Trylogia księżycowa”, 1903–1911), но это совершенно мертвая книга, которую сегодня никто не читает, брошенная в категорию научной фантастики, словно в мусорное ведро.
Такая ситуация характерна для фантастики в целом. Не только польская научная фантастика не имеет истории, являя собою попросту хаотическое собрание фамилий авторов и наименований книг, не складывающееся ни во что распознаваемое.
(Окончание следует)
цитировать