Бенедикт Дж. Джонс. № 381 (Объезд)

Бенедикт Дж. Джонс

№ 381 (Объезд)

N381 (Detour), 2009

Сержант Торранс мокнул под мелким дождём, разглядывая двухэтажный автобус, криво припаркованный под железнодорожной аркой. Махина полностью перекрывала дорогу, проходящую под путями. Когда-то автобус был знаменитого красного цвета лондонских двухэтажников, но сейчас покрылся толстым слоем грязи и выглядел только что восставшим со дна Темзы.

«Только в Южном Лондоне», — подумал Торранс, поворачиваясь к двум сотрудникам полицейской поддержки, обнаружившим заблудший автобус.

— Ну?

Скаллион, тот, что повыше, пожал плечами и ответил:

— Мы совершали утренний обход, и... ну, он просто стоял здесь. Думаете, тот самый ночной, что пропал в прошлом месяце?

— Кто знает? Надеюсь, внутри никого не обнаружилось?

— Нет, но мы нашли вот это.

Скаллион передал Торрансу пачку бумаг. Каждый клочок исписан от руки: несколько листов почтовой бумаги, часть катушки с билетной лентой и что-то вроде книжного форзаца. На другой стороне улицы собиралась группа подростков в неизменных капюшонах: глазели на полицейских.

— Вы двое, разгоните эту компанию. Но сперва спросите, может, что им известно.

Торранс прислонился к стене арки, укрываясь от дождя, закурил и принялся читать.

* * *

Привычная дорога обратно в район Юго-Восток-16 — я ездил по ней годами. После долгих ночей в барах и клубах вокруг Лестер-сквер автобус № 381 служил моей домашней колесницей. Мы набрали неплохую скорость – дороги к вечеру опустели. Я закрыл глаза и прислонился головой к прохладному стеклу. Когда открыл их, мы катили по мосту, и я увидел знакомую громаду больницы Святого Фомы на южном берегу. В животе кольнуло. Там умер мой отец.

Меня охватило странное беспокойство. Казалось, изменился сам воздух. То самое чувство неправильности, когда по коже скользят невидимые взгляды. Больница выглядела грязнее и темнее обычного. Внезапно я почувствовал себя очень, очень трезвым. Глядя на больничные стены, я словно видел вырезанные в бледной штукатурке лица — угловатые горгульи двадцать первого века. Раньше небо сияло тем особенным светом больших городов. Теперь оно приобрело тёмно-красный оттенок, а тучи сгустились, будто что-то скрывая.

Распухшая Луна казалась ниже, зависла над Лондоном, наблюдая, подобно мутному глазу некоего гигантского Циклопа. Другие пассажиры, как мне показалось, не замечали слишком явных перемен.

Вдруг девушка-азиатка, сидевшая ближе к передней двери, закричала. Не крик испуга и даже ужаса, но вопль, вырванный из таинственных глубин души. К ней кинулись подруги, но жуткий вой не прекращался, не менял тональности, заставляя мою кожу покрываться мурашками. Внезапно она замолкла и обмякла со стеклянным взором на руках спутниц.

Автобус сбросил скорость и среди пассажиров послышался ропот. Они наконец заметили грязно-красное небо и что обычно коричневая река казалась алой в свете, исходящем от неестественной, болезненной, нависшей над нами сферы. Спотыкаясь, я направился к лестнице. Прочие решили последовать за мной. Внизу лестницы чуть не столкнулся с высоким студентом в грязных кроссовках и крепким мускулистым парнем; оба направлялись к кабине водителя. Двери с шипением открылись.

На остановке толпились шестеро или семеро молодых людей. Как у многих их племени, лица прятались в тени козырьков и капюшонов. Они шагнули на подножку автобуса и мне показалось, что в тени капюшонов мелькнул отсвет кошачьих глаз. Студент в грязных кроссовках, видимо, увидел всё яснее. Он отшатнулся. Тени расплылись жёсткими белыми ухмылками, и вцепились в него, толкая и дёргая одновременно. Вмешался качок и вытолкнул трёх странных парней с подножки автобуса. Я увидел блеск лезвия за мгновение до вхождения в тело. Студента стащили с автобуса, а раненый парень прислонился к багажной полке, истекая кровью. Один из нападавших задержался, вперив в меня жуткий нечеловеческий взгляд. Вытащил из кармана тонкий мобильник и поднял перед собой:

— Улыбнись для Слепого Дудочника, голубок!

Я услышал щелчок камеры мобильника и он исчез, выскользнув в захлопывающиеся двери. Из запертой кабины доносились сердитые крики, лицо водителя исказила маска страха и ярости. Он нажал на газ, и автобус тронулся, вперёд, в ночь.

Деннис — так звали качка, как мы позже узнали — сумел доползти до сиденья. Рана в боку глубокая, но, по мнению бросившихся к нему пассажиров, пока не смертельная. Он сидел, часто и неглубоко дыша, поглядывая на маленькую колотую рану в безупречном торсе. Подняв глаза на встревоженные лица, Деннис выдавил слабую улыбку:

— Не так уж и плохо.

Раздалось несколько нервных смешков, прерванные водителем — позже мы узнали, что его звать Энтони.

— Не могу никого вызвать с базы. Дал сигнал тревоги, чтобы прислали полицию и скорую для парня.

Я кивнул и вытащил телефон.

— Больница же прямо там, сзади, — добавил я. — У кого-нибудь есть сигнал?

Нет. Люди доставали телефоны из карманов и сумок. Из примерно двух десятков человек внизу связи не было ни у кого. В современном мире, где всё и вся на расстоянии звонка, я почувствовал себя отрезанным от всех и малость беспомощным. Энтони высунулся из кабины и попытался успокоить пассажиров.

— Я включил сигнал тревоги. Они прибудут минут через десять.

Он вышел, держа под мышкой зелёную аптечку.

— Не волнуйся, приятель. Посмотрим, что можно сделать, пока скорая едет.

Время шло. Завывал ветер, проносясь мимо автобуса; печальный звук, давивший на настроение. Поверх ветра доносились иные звуки: выше, пронзительнее, резче. А потом — хруст бьющегося стекла наверху.

— Мелкие ублюдки! — воскликнул Энтони, убеждённый, что парни вернулись к стоящему автобусу.

Ещё звук бьющегося стекла сверху. Потом жуткое хлопанье и трепыхание, словно огромных кожистых крыльев. Я застыл, не в силах моргнуть, не то что двинуться. Лицо Энтони вытянулось, как у мёртвого воробья, павшего с неба. Мы все так и замерли — статуи костей и плоти, неспособные пошевелиться. Даже гримаса боли на лице Денниса, казалось, разгладилась.

Хотел бы написать, что первым бросился наверх, но нет. Эта сомнительная честь досталась молодому человеку, чьего имени мы до сих пор не знаем. Сейчас он сидит рядом со мной, но не проронил ни слова с тех пор, как взлетел по лестнице. Его волосы стали пепельно-седыми. Добравшись до верха, он замер, и я, ничего не видя, врезался ему в спину. Он не шелохнулся; мёртвый груз, вросший в пол. Верю, его неподвижность, заслонившая мне обзор на драгоценные секунды, вероятно, спасла мой рассудок — по крайней мере, на время. Верхняя площадка превратилась в ночную лавку мясника. Обычно яркие длинные лампы потухли. Там и сям виднелись останки пассажиров, покинутых мной ранее. Палец здесь, ухо там, мешанина разорванной плоти, едва скрытая рваными сиденьями и серыми тенями. Я просто смотрел. Руки мёртвой хваткой вцепились в плечи парню. Думал о моей прекрасной Наоми, о доме, о маме. Глаза полнились слезами, когда я спускался по лестнице вниз.

Там опять поднялась суматоха. Кое-кто из пассажиров, сытый безумием по горло, пытался выйти из автобуса. Энтони громко увещевал их, пытаясь удержать в мнимой безопасности машины.

— ...Не, я правда не думаю, что вам стоит туда выходить. Я дал сигнал тревоги. Полиция скоро будет.

Пара молодых людей — итальянцы? испанцы? — попыталась силой пробиться к выходу. Энтони покачал головой, отступил и позволил им сделать свой выбор. Когда они ушли, нас осталось девять. Я запишу здесь имена всех, дабы, и я надеюсь на это, наши близкие узнали: мы от них не сбежали. Мы — это: я, Брайан Жаже, Энтони Нуга, Деннис Кристиан, Рейко Хори, Макако Ямагути, Эй Джей Шах, Мишель Макдональд, Александра Симонова и тот парень в прострации, чьего имени мы не знаем.

Глядя, как двое пассажиров уходят в неестественную ночь, я понял, что никогда их больше не увижу. Они исчезли в темноте и меня охватило чувство глубокой потери. Чтобы ни случилось дальше, я знал: следует остаться в автобусе и не пытаться бежать в слишком тёплую ночь за его дверями. Прямо на моих глазах тени, отбрасываемые раздутой Луной, подёргивались. В них виднелось нечто, недоступное моему пониманию. Энтони, кажется, тоже это заметил и бросил на меня испуганный взгляд, прежде чем вернуться в кабину. Снаружи что-то гулко ударило в борт автобуса. Экипаж вздрогнул, двигатель взревел, и мы, качнувшись, рванули вперёд. Когда автобус, разворачиваясь, описывал дугу, я увидел в окно смотрящих парней. Один сидел в заросшей водорослями магазинной тележке, а другой её покачивал. Позади них стены покрыты граффити и непонятными словами — гласные стояли не на своих местах. Я обрадовался, что мы снова движемся.

Мы неслись обратно к Вестминстерскому мосту, когда пневматические тормоза зашипели, и мы рывком замерли.

— Что случилось? — крикнул я сквозь урчание двигателя на холостом ходу.

Мы все ринулись к большому лобовому стеклу. Энтони молчал; он остановил автобус на подъезде к мосту. Золотая башня Биг-Бена — не столь высокая, как кажется — высилась расколотая и искорёженная; толстенный, жирный отросток обвивал её, словно гигантская лиана. Мы пытались проследить, откуда он тянется, но начало терялось где-то за другими зданиями. Мы смотрели.

— Разворачивай автобус, — пробормотал Эй Джей.

Рейко прижала к груди свою сумочку «Louis Vuitton» и энергично закивала. Энтони один раз взглянул на нас и начал маневрировать обратно, вглубь Южного Лондона.

Я переговорил с остальными, прежде чем начать записи. Энтони сказал, что, по его расчётам, у нас топлива часа на два максимум. Пока что, кажется, нас не трогают, если мы двигаемся. В небе грохочет, то тут, то там вспыхивает зелёным. Всё, о чём я могу думать — глаза тех парней и простой факт, что я не увидел в них ничего. Ни ненависти, ни страха, ни эмоций, ничего. Бумага, как и солярка, почти на исходе, так что я заканчиваю. Пожалуйста, не забывайте нас.

Брайан Жаже, 24.03.2007

* * *

Торранс дочитал и затушил третью сигарету. Выпустил длинную струйку дыма и покачал головой. Должно быть, какой-то рекламный трюк. Оглянулся в поисках сотрудников полицейской поддержки, но их нигде не было видно. Дождь прекратился, но небо стало темнее. Подростки всё ещё наблюдали. Один из них осклабился Торрансу и принялся крутить на пальце кепку — снова и снова. Кепка выглядела как форменная полицейская. Торранс присмотрелся, и лицо парня, казалось, исказилось — кожа пошла рябью, будто под ней что-то двигалось. Фигуры в капюшонах стронулись с места, и Торранс потянулся к своей дубинке.