Томас упражняется в стрельбе

[По примеру Григория хочу поделиться собственной историей, исследующей проблему конфликта нашего мира и одного особенного человека, с которым я, конечно же, не знаком лично, но которого прекрасно понимаю (или думаю, что понимаю), искренне уважаю и яростно люблю нежною любовью.

Важно отметить, что главный герой истории и реальный человек — всё же не одно и то же. Скорее, в истории присутствует восприятие человека через призму его творений, что создаёт неизбежный эффект некой интертекстуальности. Впрочем, в совокупности с хором отсылок и стремлением создать пастиш это было неизбежно.]

----

Испей меня

  одними лишь

    глазами лабиринтными

    мной.

Серо-стальные волны с грохотом накатывали на берег, разбиваясь о скалы и взметая в воздух тысячи брызг. Густой, плотный туман стелился над поверхностью воды и укутывал пляж, расцвечивая песок и камни мистическим сиянием. Он обращал всё вокруг в дивный сон, что однажды приснился под утро, в раннем детстве или, возможно, ещё до рождения; сон, переполненный столь щемящим чувством ностальгии по грядущему прошлому, что сновидец вряд ли тогда мог его осознать или осмыслить… Но всё же сохранил память об этом ощущении навсегда, хоть она с годами и превратилась в нечто зыбко-эфемерное. Утекающее сквозь пальцы — подобно туману.

Какой прекрасный день. Просто волшебный. Набрав полную грудь солёного морского воздуха, Томас левой рукой сунул в рот пистолет, закрыл глаза и нажал на спуск.

Ничего не произошло. Осечка? Забыл взвести затвор? Убедившись, что оружие заряжено и готово к применению по прямому назначению, Томас неловко сжал ствол зубами, закрыл глаза и снова нажал на спуск.

Опять ничего. Холодный металл во рту слегка кислил — возможно, на нём остался пороховой нагар от предыдущих владельцев. Вернее, от того, что в свои последние мгновения они тоже использовали пистолет по прямому назначению.

Томас ещё раз тщательно осмотрел оружие. Внешне всё было как будто в порядке, да и послужной список пистолета красноречиво свидетельствовал о его эффективности. И всё же… Может, на третий раз повезёт?

Кислятина во рту. Закрыть глаза. Клац!

…

…

…Ничего.

Размахнувшись, Томас со всей силы швырнул пистолет в океан. Чёртова железяка! Если бы он не пообещал себе в кратчайшие сроки (сиречь сегодня, и ни днём позже) разобраться с Главной Проблемой Своей Жалкой и Бессмысленной Жизни, Томас непременно бы заглянул к Бёрку, чтобы стребовать с того сатисфакцию.

Томас давно позабыл, когда он впервые сформулировал Проблему. Сформулировал — и тут же приступил к активным поискам Окончательного Решения. Он бился над этим уже больше полувека, но всё, чего ему удалось достичь на данный момент — это статус легенды разномастных групп психологической поддержки этого вырожденного городка. Томаса сей факт доводил до исступления, потому что… Ну какая к чёрту поддержка? Он — всего лишь обычный человек с Проблемой. Когда перед человеком встаёт даже не Проблема, но самая обычная проблема, попытки её решить общество встречает овациями, так ведь? А тут — Проблема. Так почему, почему все вокруг такие молодцы, а Томасу вдруг потребовалась групповая поддержка? По мнению Томаса, единственная поддержка, которая нужна человеку на его месте — это помощь в самоуничтожении. Поэтому все эти жалкие, полные рыдающих неудачников группы, в которые его регулярно записывал лечащий врач (к слову, тот ещё лицемер, с которым не мешало бы поквитаться), лишь впустую тратили его время. Они не то, что не помогали Томасу с его Проблемой, они активно мешали ему!

Нельзя сказать, чтобы Томас прослыл среди жителей города нелюдимым типом, но и обратное утверждать в его ситуации было бы тоже не совсем справедливо. Он сознательно сторонился многих атрибутов так называемой нормальности, например, идеи создания новых носителей интереса — что правда, то правда. Посудите сами: кто вправе вырвать другого из небытия, если, как отмечал профессор Никто, «существование равно кошмару»? Томаса такое положение вещей совершенно не устраивало, поэтому он вывел следующую формулу борьбы со вселенской злокачественной бесполезностью: минус «назначение», минус «направление», минус «идентичность», плюс «изоляция». Затем знак «равно», а за ним — зловещая тень Окончательного Решения… Но мы забегаем вперёд.

Задолго до того, ещё в детстве, Томас из любопытства залез в ящик стола, что папаша строго-настрого запретил открывать. Обнаружив там револьвер, он долго и упорно возился с курком, пытаясь взвести его своими слабыми пальчиками, но когда это наконец получилось, в кабинет вдруг ворвался родитель и с криком вырвал оружие из детских рук. Не совсем понимая, почему, Томас плакал навзрыд, пока папаша долго и нудно его отчитывал. Высказавшись, отец вышел из кабинета, так и не задав главный в этой ситуации вопрос: куда ребёнок собирался стрелять?

Вряд ли Томас тогда смог бы на него ответить. Его действия были скорее интуитивным порывом взглянуть в глаза закулисному кукловоду, нежели осмысленным шагом к Окончательному Решению. Первая осознанная попытка случилась, когда очередная человеческая мясорубка, устроенная правительством в далёкой-далёкой стране, уже катилась к закономерно-бесславному концу. Томас успел вскочить в последний вагон последнего призыва — к тому моменту он уже понял, зачем его хилые ручонки так упорно возились с курком отцовского револьвера. Но во мрачной тьме джунглей его ждало лишь разочарование…

Получив табельную винтовку и дождавшись ночи, Томас выскользнул из палатки, чтобы в полевых условиях поупражняться в стрельбе. Устроившись под раскидистым баньяном со зловеще узловатыми корнями, он поместил дуло в рот, закрыл глаза и большим пальцем надавил на спуск. В произошедшее следом трудно поверить, но провидение вдруг взбунтовалось и решительно встало у него на пути: немыслимым образом патрон заклинило в настолько необычном положении, что энергия вырвалась через затворную группу, и осколком корпуса Томасу отсекло большой палец и кусок ладони. Он вернулся на родину безумно несчастным инвалидом; впрочем, нельзя сказать, чтобы он был хотя бы капельку счастлив до отъезда. Иногда он чувствовал себя так, словно вся тревога мира внезапно свалилась ему на голову; влажно шлёпнулась комком чёрной, раскалённой смолы, что прожигает в затылке дыру и волнами растекается по телу вниз; ноги же от ощущения надвигающегося рока предательски слабеют и начинают мелко дрожать…

За прошедшие годы Томас перепробовал дюжины подходов к своей Проблеме, но ни один не дал ему нужного результата. Он изобретал Решения всё хитроумнее, но ни одному из них не суждено было стать Окончательным. Отчаявшись, он подумал дать огнестрелу третий (и последний) шанс, подойдя к вопросу выбора оружия с максимальной тщательностью. В «Оккультном арсенале оружейника Бёрка» (за претенциозным названием скрывалась унылая пыльная лавка с горой рухляди) ему приглянулся старенький «парабеллум». Бёрк клялся, что из этого пистолета застрелились как минимум трое. Его первой жертвой стал армейский офицер, что не выдержал позора, когда войска врага взяли столицу; пистолет забрал простой солдат, обнаруживший тело в разбомбленной ратуше. Полвека спустя, будучи глубоким стариком, солдат сам не выдержал позора несколько иного рода и, покинутый всеми, забрал остатки собственной жизни. После похорон его имущество ушло с молотка, так оружие перешло к коллекционеру. Бёрк не знал, почему тот решил последовать примеру предыдущих владельцев. А может и знал, просто решил утаить это от Томаса. Как бы то ни было, душеприказчики покойного распродали его сокровища за копейки, и пистолет попал к Бёрку, а от него — к Томасу.

Еле переставляя ноги и клокоча от бессильной злобы, Томас бесцельно углублялся в лабиринт извилистых улиц. Он банально не понимал, куда себя деть. По плану к этому моменту его уже не было. По плану дилемма «куда бы себя деть» уже должна была быть решена. Томас не имел ни малейшего понятия, почему все эти годы он терпел неудачу за неудачей в поисках Окончательного Решения. Время от времени его захватывала очередная теория, но её несостоятельность довольно быстро становилась до неприглядности очевидной. Иногда, вскочив с постели посреди ночи, он нервно расхаживал из угла в угол и крутил в голове идею о тайном комитете, что горожане собрали с целью воспрепятствовать его экзистенциальным изысканиям. Впрочем, когда после мимолётного маниакального всплеска он неизбежно проваливался в пучину деморализации, эта идея решительно отметалась; пуская в ход бритву Оккама, Томас безжалостно иссекал собственную паранойю и неизменно приходил к наиочевиднейшему из объяснений — он просто-напросто проклят. Обречён на существование, которое невозможно рассотворить.

Словно в кошмарном сне, что отказывается разжать ледяную хватку, Томас добрёл до дома, закрыл за собой скрипучую дверь подъезда и по привычке заглянул в почтовый ящик. Зачем ходячему мертвецу почта? Затем же, зачем и всё остальное. Незачем. Оказывается, человек — очень хрупкое создание, но ровно до момента осознания, что жизнь — не есть благо. Стоит принять твёрдое решение об экстренной эвакуации, и тело превращается в неуязвимую машину для убийства, уничтожения всего и вся… кроме себя самого. Гоняя в голове эти невесёлые мысли, Томас поднялся на второй этаж, перебирая макулатуру. Счета, счета, счета… Рекламная листовка какого-то «Механического музея», что-то знакомое… Конверт с печатью городской психиатрической лечебницы, в мусор… Хм, а вот — нечто новенькое. Стоя в коридоре, Томас рассматривал аляповато оформленный буклет. Объявляется открытый конкурс на позицию испытателя новейшей модели подушек безопасности! Якобы настолько эффективных, что сама концепция смерти в автокатастрофе рискует стать пережитком истории. Ну, это мы ещё посмотрим… Выходя из квартиры, Томас бросил дверь незапертой. Возможно, у сегодняшнего дня оставались шансы оказаться не таким уж и дерьмовым.

Добравшись до места предполагаемого упокоения, Томас был уже не так уверен. Начнём с того, что адрес на буклете привёл его к осыпающейся заброшенной фабрике. В окнах недоставало стёкол, в крыше зияли широкие прорехи, а вход в здание он не нашёл, даже обойдя его трижды. В конце концов, он вломился внутрь через оконный проём, заблаговременно освобождённый от стеклянного барьера сердобольными хулиганами.

Свет еле-еле пробивался сквозь уцелевшие мутные стёкла, скудно освещая пространство. Томаса встретила странная парочка в грязных лабораторных халатах, представившаяся «техническим персоналом, ответственным за проведение эксперимента». Один смахивал на букву «О» с ручками и ножками — настолько приземистым и тучным он выглядел со всех сторон. Мысленно Томас окрестил его «Толстым». Другой, что сгорбившись семенил за ним по пятам, был выше ростом чуть ли не вдвое и тощ, как фонарный столб. Сутулость и стремление ходить за Толстым, слегка склонив лицо над плешью коллеги, только усиливали сходство. Его Томас окрестил «Тонким». Толстый отрекомендовал их дуэт «служителями науки и прогресса» и радостно объявил Томасу, что он стал единственным участником открытого конкурса, а посему автоматически принят в испытатели и должен приступить к исполнению обязанностей незамедлительно. Всё это время Тонкий многозначительно кивал своей гладкой крысиной головёнкой, выпучив глаза за круглыми очками. Всё складывалось настолько удачно, что Томас ощутил знакомый укол паранойи.

Пока Тонкий семенил позади и прямо на ходу измерял пропорции Томасового тела портняжным метром, делая пометки на грязном огрызке бумаги, Толстый без умолку разглагольствовал об их великой миссии, ведя процессию в центр помещения. Судя по всему, ранее это был сборочный цех: Томас насчитал четыре больших стола, некогда стоявших в центре зала, но сейчас сдвинутых к стенам, дабы расчистить площадку для пусковой установки. Стороннему зрителю это неустойчивое сооружение могло бы показаться беспорядочной кучей ржавого металла, кое-как закреплённого вокруг фрагмента старой железнодорожной колеи, оканчивающейся толстой бетонной стеной. На рельсах покоился помятый автомобильный каркас, к задней части которого был грубо приварен дряхлый реактивный двигатель, отдалённо смахивающий на самолётный. Всё это было покрыто толстым слоем пыли и несло на себе неизбывную печать разложения и упадка. Под ногами перекатывались осколки бетона и прочий строительный мусор, а Толстый всё сыпал и сыпал техническими деталями о грядущем эксперименте, не особо заботясь, слушает его кто-нибудь или нет. Когда Тонкий на минуту отлучился, чтобы свериться с некими расчётами, Томас аккуратно отстал от ходячего громкоговорителя и бочком подобрался к панели управления пусковой установкой. Для успешного воплощения своего тайного замысла ему нужно было добавить к этому торжеству абсурда один маленький, но очень важный штрих. Окинув ряды кнопок и тумблеров беглым взглядом, он нашёл то, что искал — большой регулятор с подписью «Энергия удара». Резко повернув его вправо и тут же отскочив, чтобы отвести от себя неизбежные подозрения, Томас краем глаза заметил, что цифра на шкале перевалила за три сотни единиц. Ускорив шаг, он оказался рядом с автомобилем.

Под нескончаемую болтовню Толстого Тонкий жестом предложил Томасу разместиться в водительском кресле и принялся возиться с ремнём безопасности. Томаса так и подмывало сказать, мол не переживайте, сегодня он нам не понадобится, но по понятным причинам ему пришлось как следует прикусить язык. Наконец, Тонкий хлопнул дверью, а Толстый выдал нечто восторженно-бессмысленное, что-то о том, чтобы сделать мир лучше, и «учёные» гуськом направились к панели управления. Томас поёрзал в кресле и посмотрел на интерьер автомобиля. Вся отделка была удалена полностью, в глаза бросался только голый металл каркаса. Даже руль представлял собой лишь несколько кое-как совмещённых кусков металла; Томас так и не понял, где прячутся пресловутые революционные подушки безопасности. Они вообще существуют?

— Сэр, вы готовы? — для столь тщедушного существа, в профиль напоминающего бумажный лист, у Тонкого оказался на удивление глубокий бас. Томас молча кивнул в ответ, даже не заботясь о том, видно ли его.

— Тогда приступаем. На старт… — Томас положил палец на головку ремня безопасности. — Внимание… — Он постарался нажать на кнопку открытия замка как можно аккуратнее, но тот всё равно издал тихое «щёлк», отпустив головку. — Марш!!

Автомобиль рванулся вперёд, а выскользнувший из руки Томаса ремень — вверх. Сквозь рёв ракетного двигателя пробился окрик Толстого: «Коллега, … движется… чересчур быстро?..» Бетонный лик смерти неумолимо приближался. За секунду до столкновения Томас резко вздохнул и прикрыл глаза.

…Всё вокруг заполнял невыносимо громкий звон, скорее даже высочайший писк, балансирующий на грани с ультразвуком. Он заглушал все остальные звуки и больно давил на уши. Томас никак не мог понять, почему получает сигналы только от слуха. Чем заняты остальные органы чувств? Перед глазами перетекали друг в друга неясные мутные пятна. Запахов тоже не было, если не считать одуряющую пыльную вонь. Постепенно Томас начал приходить в себя и вдруг застонал от резкого осознания — снова неудача. Каким-то образом он всё ещё жив. Когда плавающие перед глазами тени оформились в обеспокоенные лица Толстого и Тонкого, он позволил себе скользнуть в беспамятство.

К сожалению, ненадолго. Гораздо менее надолго, чем того хотелось бы. Толстый бегал вокруг Томаса, обмахивая его пачкой бумаги и выкрикивая бессвязные обрывки лозунгов: судьбоносная ошибка! промах во благо! беспрецедентный успех! сделать-мир-чуточку-лучше… Морщась от головной боли, что только усиливалась от этих воплей, Томас смог вычленить из них главное — Толстый и Тонкий не планировали впечатать его в бетон с такой силой, но шалость Томаса с регулятором на панели управления позволила им вырваться из душных рамок доктрин и предписаний. Поистине первопроходческое испытание показало: конструкторам действительно удалось нащупать революционную технологию изготовления подушек безопасности. За всю историю автомобилестроения ещё никто не выживал после лобового столкновения такой силы. Конечно, если бы Томас погиб, Толстому и Тонкому бы не поздоровилось… Но, к счастью (впрочем, это как посмотреть), с господином испытателем всё в порядке, поэтому господа учёные сейчас отряхнут его одежду от пыли (Тонкий с усердием принялся выбивать пиджак Томаса здоровенной ладонью, даже не предложив сначала его снять), щедро оплатят его услуги и отпустят восвояси. Осталась лишь небольшая формальность: подписать договор о неразглашении и никому — никому!!! — не рассказывать о визите на старую заброшенную фабрику; особенно о том, насколько вопиюще незаконным образом уважаемые господа учёные провернули свой прорывной эксперимент.

Окончательно Томас пришёл в себя на перекрёстке, одновременно ближайшем к фабрике и максимально от неё удалённом. Он застыл, уставившись на красный сигнал пешеходного светофора и сжимая в кулаке пачку наличности, которой его снабдили перед тем, как бесцеремонно вытолкать на улицу. Переведя взгляд на руку, он медленно разжал пальцы и позволил налетевшему осеннему ветерку разметать цветные бумажные обрезки по всему перекрёстку. Если бы сейчас к нему подошёл полицейский и выписал штраф за засорение общественного пространства, Томас бы просто нагнулся к земле и вручил ему парочку извалявшихся в грязи бумажек.

Светофор замигал — скоро автомобилям загорится «стоп», и Томасу будет дозволено отправиться дальше… Но зачем? Какой в этом смысл? Ему нечего делать и некуда идти; некем быть и некого знать. Слева нарастал рёв работающего на пределе мощности автобусного мотора. Похоже, водитель стремился проскочить на последние всполохи зелёного и вдавил газ до упора. Мысленно пожелав ему успехов во всех его начинаниях, Томас набрал полную грудь воздуха, закрыл глаза и шагнул вперёд под оглушительный вопль клаксона.

***

Он лежал на замызганных простынях продавленной больничной койки. Устаревшая аппаратура устало пиликала свою унылую, монотонную песнь, а сомнамбулический персонал заштатной лечебницы, торчащей прямо посреди огромного пустыря на северной оконечности города, вяло ползал по коридорам туда-сюда, изредка заглядывая к нему в палату. В вене торчал катетер, а в том — игла, венчающая тонкий прозрачный шланг, что капля за каплей загонял в кровеносную систему совершенно ненужную ей жидкость. Очередной хмурый врач, заглянувший к нему в палату, вдруг подошёл ближе, скрестил руки на груди и сложным мимическим усилием попытался завязать собственные брови в узел. Похоже, на языке местного персонала это означало сожаление.

— Видите ли, сэр, мы провели все возможные тесты… Ошибки быть не может… Всецело соболезную… Последняя стадия, метастазы уже проникли в лимфатическую систему… Точную дату предсказать невозможно, да и страдания в самом конце настолько невыносимы, что по закону вам положено право на ассистированное самоуничтожение… Дайте знать, если хотите, чтобы мы послали за вашими лечащим врачом, нотариусом или духовником…

Минуточку… Ещё раз?

— Верно, ассистированное самоуничтожение… Наш специалист всё подготовит и подключит нужный препарат вот сюда, — доктор постучал пальцем по капельнице. — Вам останется лишь нажать на кнопку и закрыть глаза. По закону мы должны подождать неделю на случай ошибки, коей, как я уже говорил, быть совершенно не может. Мне очень жаль, — добавил он и вышел.

…Так и не увидев расцветающую на лице улыбку. Ассистированное самоуничтожение!..

Никогда ещё он не чувствовал столь всепоглощающего спокойствия. Его последняя неделя тянулась бесконечно, но, пребывая в твёрдой уверенности, что на сей раз конец действительно окажется концом, он не стремился торопить события. Ему разрешили прогуливаться по территории лечебницы, и он с удовольствием пользовался этим правом, жадно хватая ртом воздух приближающейся свободы. Персонал никак не мог понять, почему обречённый так хохочет, расхаживая по пустырю и трогая голые ветки куцых кустов непонятной растительности. Один доктор предположил, что из-за обильных метастаз больной впал в делирий, но на все предложения «облегчить страдания» следовал невозмутимый отказ. О, его страдания обязательно будут облегчены. А пока что он смаковал удовольствие от приближающегося праздника, словно ребёнок. Он никогда ещё не был так счастлив. Он в принципе никогда не был счастлив — до этого самого момента.

Утром седьмого дня он проснулся и медленно сел на кровати. Сегодня. Это произойдёт сегодня. Сегодня он отважно встретит смерть широко раскрытыми глазами. От предвкушения его сердце безудержно колотилось, а все члены мелко дрожали. Ему не сказали, когда именно в палату доставят Окончательное Решение, поэтому он протянул руку к пульту дистанционного управления и включил допотопный пузатый телевизор, что сиротливо ютился в углу. Кинескоп, похоже, работал из последних сил, вместо изображения по экрану плавали бесформенные сгустки какой-то мути. Он поднял звук на максимум и отвернулся к окну, к унылому серому небу, пустырю и разбросанным тут и там голым кустам. Это был самый прекрасный пейзаж из всех, что он когда-либо видел.

В динамике телевизора надрывался диктор:

— Прерываем программу для срочного сообщения! Пять минут назад был опубликован пресс-релиз «Квайн Организейшн». Исследования подтверждают — изобретено революционное лекарство от рака! Ему подвластны все виды и разновидности, все стадии — по сути, такой проблемы, как рак, у человечества больше нет! Самолёты и пароходы, гружённые тоннами сыворотки, уже направляются по всем сторонам света… В течение суток все раковые больные поголовно будут излечены, повторяю, все до единого! Все ассистированные самоуничтожения отменяются, повторяю, все ассистированные самоуничтожения отменяются…