Стивен Барр. Прокуратор судей

Стивен Барр

Прокуратор судей

The Procurator of Justice, 1950

Рассказ Стивена Барра «Прокуратор судей» — из одиннадцати «первых рассказов», получивших специальные премии на конкурсе журнала EQMM в 1948 году.

Автор родился в 1904 году под Лондоном в семье американцев, подростком переехал в Соединённые Штаты, чтобы стать чертёжником-архитектором. Три года спустя, в 1925-м, он переключился на коммерческую иллюстрацию, а в последующие годы время от времени баловался писательством, но никогда — на постоянной основе. Около шести лет назад мистер Барр перешёл в сферу, где две его любви — рисование и литература — казалось бы, соединяются, — в сферу, странно символичную для нашего времени, — в комиксы. Ведь именно там можно одновременно рисовать и, почти синхронно, писать — слияние, да ещё какое! Но показательно, что мистер Барр задержался в царстве комиксов ненадолго. Судя по всему, рисование картинок для комиксов не приносило художественного удовлетворения, как и сочинение диалогов — литературного. Поэтому вскоре мы застаём нашего героя в изначальной вотчине — коммерческой иллюстрации. Но, как и убийство, писательство выйдет наружу: неудовлетворённый рисователь снова сменил карандаш на перо, угольник на пишущую машинку и летом 1948 года представил первое художественное произведение на Ежегодный конкурс EQMM.

Дальнейшие комментарии — после того, как вы закончите читать рассказ мистера Барра.

Я обедал с Джонни Картером, газетным очеркистом, в «Блейкс» — заведении в Вест-Сайде, в районе 40-х улиц, славящемся ростбифом и завсегдатаями из «Геральд Трибьюн». Три мартини придали мне гибкость в теле, иначе я бы, вероятно, не принял его предложение и пропустил бы нечто стоящее.

— Я отправляюсь в Оссининг в 3:40, — сказал он вдруг. — Еду взять интервью у одного старого заключённого по наводке знакомого тамошнего врача. Поехали со мной.

— С чего бы? — спросил я.

— Ну, ты англичанин, и он тоже. К тому же старикан весьма интересный: в прошлом знаменитый мошенник и похититель драгоценностей. Самый старый заключённый в Синг-Синге, и жить ему осталось недолго. Док считает, что ему под сотню.

Джонни терпеть не может путешествовать в одиночку, так что я последовал за ним.

Тюрьма — место мрачное, но маленькая отдельная палата в местной больнице оказалась довольно уютной, а букет цветов у окна смягчал гнетущее впечатление от решёток снаружи. Знакомый доктор Джонни заранее ввёл нас в курс дела.

— Отдельные палаты полагаются только для инфекционных больных, но мы его туда поместили, потому как он очень стар, а ещё, думаю, потому что старый джентльмен весьма импозантен.

На кровати, обложенный подушками, сидел очень древний, очень опрятный человек с венчиком седых волос и живыми маленькими глазками.

— Это «Лондон», — сказал доктор и представил нас. — Мне пора на обход, но я загляну позже. Не переутомляйтесь, Лондон!

Когда он ушёл, старик повернулся ко мне:

— Вы ведь англичанин, не так ли?

Речь первоклассного камердинера старых времён — безупречная, возможно, даже чересчур, без малейшего намёка на кокни.

— Здесь меня зовут «Лондон», и я, в общем-то, не против, но на самом деле моё имя — Филлип Джеймс. Наверное, старость тянет поболтать о былых временах, а в результате я получил прозвище, ведь всё, что я люблю считать карьерой, проходило главным образом в Лондоне. — Он взглянул на Джонни с ироничной улыбкой. – Большая честь, знаете ли, — давать интервью прессе!

Джонни ухмыльнулся в ответ.

— Не хочу выглядеть банальным, — сказал он, — но что бы вы назвали своим величайшим делом?

— А! — произнёс старик. — Смотря что считать величайшим, сэр. Есть величайшее в смысле денег, есть величайшее в смысле известности. А есть — величайшее в моих собственных глазах.

Джонни быстро сказал:

— Последнее, разумеется.

Филлип Джеймс посмотрел на цветы на подоконнике.

— Так вот, величайшее моё дело случилось давным-давно — во время Юбилейной недели в Лондоне. Не Золотого юбилея восемьдесят седьмого года, а грандиозного — десятью годами позже — Бриллиантового юбилея. Я выбрал именно это время, потому как в те дни великие семейства, имевшие нечто стоящее в смысле драгоценностей или ценных бумаг, обычно оставались в городе ради приёмов, и, разумеется, по такому случаю все настоящие драгоценности извлекались из банковских сейфов.

Я колебался в выборе между тремя районами для работы: Мейфэр, где живёт больше всего богачей; Белгравия, где в то время обитали некоторые из самых старых семейств; и Бэйсуотер. Знаете, сэр, — старик повернулся ко мне, — тот район к северу от Парка? Ему следовало стать лучшим местом для жизни, но по какой-то причине настоящий свет всегда его чурался, так что он полон нуворишей. Мне приходилось учитывать эти снобистские соображения, прямо как дворецкому. Как бы то ни было, я остановился на Белгравии: там больше пабов.

Вы, джентльмены, возможно, удивитесь, при чём тут пабы, но я вам объясню. Я планировал снять дом на сезон и быть собственным камердинером. Я имею в виду не просто обслуживать себя, но принимать обличье двух разных людей, используя небольшую маскировку, в ней я всегда был дока. Я стал бы Джонатаном Гиббсом, слугой джентльмена, но также я стал бы и мистером Джеймсом Филлимором, нанимателем Гиббса и съёмщиком дома. Я выбрал местечко на Итон-Террас, чуть ниже Итон-Сквер, центра Белгравии.

Так вот, прямо по соседству с Белгравией находится Пимлико, район совершенно не фешенебельный, где пабов хоть отбавляй. Мне нужны были пабы, потому как я планировал посещать их, будучи Гиббсом-камердинером, и знакомиться там с камердинерами и дворецкими из соседних богатых домов. У меня имелась экономка по имени миссис Гилпин, близорукая и глуховатая, что меня вполне устраивало, её нетрудно было заставить думать, будто нас двое. Конечно, она никогда не видела нас вместе, но пара трюков — войти в спальню как Гиббс, пока она убирает лестницу, поговорить с самим собой, а затем выйти уже Филлимором — и она под присягой подтвердит в суде, что нас двое.

Итон-Террас не фешенебельная улицей, а дом был мелковат, но производил как раз нужное впечатление. Позади него находилась конюшня, так что существовал черный ход — очень удачное обстоятельство, как потом оказалось.

После того как мы устроились, я отправился искать паб, часто посещаемый камердинерами и дворецкими, и нашёл «Путников» на углу Пимлико-роуд. Я зашёл, разумеется, как Гиббс: тёмное пальто, стоячий воротничок, котелок и быстросъёмные бакенбарды. Премилые «бараньи котлеты», и Кларксон содрал за них немалые деньги. В роли же Филлимора я просто снимал бакенбарды и надевал пенсне, а обычно ещё и цилиндр. Вы бы удивились, насколько велика выходила разница.

Как только я вошёл в барную паба, то сразу понял, что нашёл нужное место. Их не спутаешь: слуг джентльменов, я имею в виду. Они придают месту атмосферу хорошего клуба, только более формальную. Я заказал полпинты горького пива и занялся их оценкой, но выглядели они не как самая дружелюбная компания в мире. Тут я встретился взглядом с человеком, стоявшим рядом со мной; высокий и худой, с довольно крючковатым носом и такими же, как у меня, бакенбардами-«бараньими котлетами». Никогда в жизни я не видел более типичного камердинера. Едва он отвернулся, я подошёл к нему с улыбкой.

— Прошу прощения за вторжение, сэр, — сказал я. — Я здесь новенький, по фамилии Гиббс. — Затем, заметив, что его стакан пуст: — Не присоединитесь ко мне?

— Очень любезно, — он слегка поклонился. — Моя фамилия — Филдинг. Как вижу, вы тоже в услужении.

— Да, вы правы, — ответил я, довольный, что мой маскарад так хорош. — Дом моего джентльмена на Итон-Террас, 42-А. Невелик, но мистер Филлимор в городе лишь на сезон.

— Вам идти ближе, чем мне, — отметил он. — Я проделал долгий путь с Лайалл-стрит, но нахожу это заведение — гм — подходящим для моих вкусов — гм, тихим.

Барменша принесла ему порцию хереса, а мне ещё горького, и мы чокнулись.

— Ваше здоровье, сэр, — произнёс он. — Как человек путешествовавший, вы, полагаю, должны находить Лондон в Юбилейную неделю довольно утомительным. — Заметив моё удивление, он продолжил: — Загорелый цвет лица, даже в июне, как правило, не типичен для лондонца. Подобные наблюдения, — всего лишь привычка, сэр, хобби, но полезное в моём ремесле.

Вечер выдался тёплым, и, допив, я предложил прогуляться, имея в виду заманить его к себе домой на посошок, дабы растопить лёд ещё больше. Мы пошли в сторону Королевского госпиталя в Челси, безмолвного и величественного в газовом свете, и Филдинг рассказывал о великих домах, где послужил на своём веку. Через некоторое время мы повернули обратно, и я направил наши шаги к Итон-Террас. Подойдя к моему дому, я предложил:

— Стаканчик на ночь, мистер Филдинг?

Он согласился, и мы вошли через кухонный вход со стороны дворика. Было темно, миссис Гилпин храпела на верхнем этаже. Поскольку я собирался проводить здесь много времени, то берлогу обустроил уютную. Когда мы со стаканами устроились в креслах, я начал вытягивать подробности о нём самом и его нанимателе. Филдинг не был скрытным, ибо отвечал охотно, но каким-то образом раскрывал очень мало, и я с трудом подвёл разговор к драгоценностям.

Сэр Уильям и леди Косгрейв, как выяснилось, оба находились в городе и в тот вечер обедали вне дома.

— Они часто выходят? — спросил я.

— Что ж, на этой неделе они выходили довольно часто, так что вечера, по большей части, предоставлены мне самому.

— А! — сказал я, — полагаю, её светлость одевается по последней моде ради всех приёмов?

— Верно, — он раскурил трубку с довольно едким дымом. — Не хочется критиковать, но я бы сказал — даже слишком по последней моде. Американка, знаете ли.

— Понимаю, — кивнул я, — одна из тех наследниц, увешанных драгоценностями.

Но Филдинг не сказал больше ни слова, лишь пуская в воздух облака слишком ароматного дыма.

— Интересно бы взглянуть на дом, где вы живёте, — сказал я, оставляя заход с драгоценностями. — Какой номер, вы сказали...

— Боже правый! Мне пора, — перебил он, взглянув на часы и вскакивая. — Понятия не имел, сколько времени, — и исчез, пробормотав благодарности и пожелание доброй ночи. На приманку он не клюнул, и я не получил ответного приглашения. По правде говоря, у меня осталось впечатление, что я перегнул палку.

На следующий вечер я вернулся к «Путникам», но Филдинга не увидел. Вместо этого разговорился с словоохотливым субъектом по фамилии Браун. Он работал на очень богатых людей с Итон-Сквер, и поносил их всё сильнее с каждым выпитым джином-с-биттером. Итон-Сквер, как вы помните, всего в двух шагах от Итон-Террас, где я жил. Если Филдинг будет упорствовать, сгодится и Браун.

Новый знакомый не захотел заглянуть на посошок, так как должен помогать хозяину раздеваться, но предложил вместе посмотреть Юбилейный парад на следующий день. Когда он уходил, жуя гвоздику, мне показалось, что я заметил высокую тонкую фигуру на углу, но без особой уверенности.

Двадцать второе июня выдалось ярким и солнечным; весь Лондон устремился в одном направлении. Мы с Брауном условились встретиться в десять часов перед его особняком на Итон-Сквер и отправиться пешком к удобной точке на Стрэнде. Колоссальные толпы, но мы в конце концов втиснулись на место близ церкви Сент-Клемент-Дейнс. Улицы оцепили солдаты, сдерживающие толпу; их алые мундиры отважно выделялись на сером фоне штатских. Оглядевшись, я, к своему изумлению, увидел мрачное лицо Филдинга неподалёку. Меня охватила тревога: уж не разгадал ли этот человек мой маскарад, но он встретился со мной взглядом и улыбнулся.

В этот миг раздался рёв, и показалось начало процессии. Её возглавлял капитан Эймс, самый высокий человек в Британской армии. Затем — сотни солдат из всех частей Империи; государственные мужи и высокопоставленные гости; Уайтлоу Рид, ваш чрезвычайный посол; и наконец крошечная королева, почти скрытая белым зонтиком, благослови её Бог!

Царственная особа проследовала мимо, толпа расслабилась, и я предложил выпить, на что мой спутник с готовностью согласился. Мы пробились к боковой улочке и быстро нашли паб. Не успели мы оказаться у стойки, как меня похлопали по плечу, и я не удивился, обнаружив позади Филдинга.

— Мы встретились снова, — улыбнулся он.

Я был несколько ошарашен; мне определённо не требовался третий в нынешнем предприятии. Но он и не думал уходить.

— Поучительное зрелище, — продолжил он. — Особенно интересно было заметить, что среди зевак на другой стороне улицы находилось не меньше шестнадцати карманников.

Моё изумление сменилось зарождающимся подозрением, что передо мной не обычный камердинер. Заметив выражение моего лица, он добавил:

— Элементарно, мой дорогой Гиббс. Даже на таком расстоянии я мог видеть, что несколько человек в толпе умудрялись перемещаться и смотрели на что угодно, кроме самого парада. А когда королева прошла и их напускное безразличие удвоилось, я понял, что не ошибся.

От жары, толпы и быстрой череды джинов-с-биттером Браун начал проявлять признаки недомогания.

— Пойдём в другое место, — пробормотал он заплетающимся языком. — Попрохладнее, хлопнем ещё по маленькой!

Мои глаза встретились с глазами Филдинга над поникшей головой Брауна.

— Полагаю, нашему другу достаточно, — заметил он.

— Вы совершенно правы, — согласился я, — отведу его домой.

Я вывел нетвёрдо стоящего на ногах Брауна на тротуар, но, к моей досаде, командование взял на себя Филдинг и подозвал проезжавший кэб, чудом оказавшийся свободным.

По прибытии в дом на Итон-Сквер мы обнаружили, что воздух, вместо того чтобы привести Брауна в чувство, лишь усугубил его недомогание. Я вынужденно принял помощь Филдинга, чтобы наш спуск по ступенькам дворового входа не слишком бросался в глаза.

В гостиной экономки, пустовавшей, как, по-видимому, и весь дом, Филдинг быстро сварил кофе и, найдя немного нашатырного спирта, мигом поставил Брауна на ноги.

«Если бы только он ушёл, — думал я непрестанно, — я бы тут же свёл на нет его усилия».

Ибо я приметил на буфете графин сомнительного портвейна. Но я не мог избавиться от Филдинга. Я был уверен, что это неспроста, и всё же — кто мог знать мои намерения? Но знал ли Филдинг мои планы или нет, он взял с Брауна обещание съесть хоть немного ленча, а затем решительно выпроводил меня.

Браун нетвёрдо поблагодарил нас обоих и предложил мне зайти к нему на следующий день. Я заметил на лице Филдинга лёгкую решимость пополам с иронией, и мои подозрения подтвердились. Но с чего бы, спрашивал я себя, ему играть роль ангела-хранителя?

Выйдя на тротуар, он сказал:

— Пройдусь с вами немного, если не возражаете. Прекрасный день, когда мы вырвались из толпы.

Я едва ли мог отказать, и мы молча пошли по садовой стороне улицы, вдыхая аромат бирючины и скошенной травы.

— Когда, вы сказали, возвращается мистер Филлимор? — спросил Филдинг.

— На следующей... — начал я, не подумав, и внезапно осёкся. Я вспомнил, что говорил, будто он в городе, и обругал себя дураком. — То есть, сегодня днём, перед самым обедом, — твёрдо продолжил я.

— А, да. Вот как, — сказал Филдинг. — Быть может, снова встретимся вечером у «Путников»?

— Быть может, — ответил я, но подумал иначе.

Так что в ту ночь я засиделся допоздна, расхаживая по ковру до самого утра, потягивая старый бренди и наполняя воздух своей берлоги сигарным дымом. Но ни к какому решению не пришёл. Проснувшись на следующее утро, я всё ещё не имел ясного плана, кроме того, что решил установить слежку за Филдингом, став Филлимором.

Итак, утром я вышел из дома в обличье статного нанимателя: пенсне, цилиндр и сюртук.

— Ну-с, мистер Филдинг, если это ваше подлинное имя, — сказал я себе, — посмотрим, смогут ли двое играть в эту игру! — и выскользнул через чёрный ход, выходивший на конюшни.

День выдался столь же погожим, как накануне, время близилось к полудню, когда я с осторожностью приблизился к углу Итон-Террас. Так и есть: не более чем в двадцати шагах от меня стоял Филдинг, повернувшись спиной, лениво читая газету, но глаза его, я не сомневался, были устремлены на мою парадную дверь.

«Долго же тебе ждать!» — подумал я, поворачивая обратно к Слоун-Сквер, чтобы тоже купить газету. Если ты ждёшь, чтобы проследить за Гиббсом, я тоже подожду, а затем прослежу за тобой!

Я был удивлён и встревожен, когда, неторопливо вернувшись через несколько минут, обнаружил, что он как раз поворачивается, но взгляд его устремлён на часы, и он нахмуренно качает головой. Он прошёл прямо мимо меня, не удостоив взглядом, и я без труда проследил за ним до Слоун-Сквер, где он спустился в подземку. Отставая от него лишь на несколько шагов, купил билет до конечной, так как не мог знать, где он сойдёт. Уселся в вагон для курящих рядом с тем, куда вошёл он, и оттуда мне были видны его длинные ноги.

Я держался позади, когда он вышел у Риджентс-парка, и, выбравшись на поверхность, резко свернул в старомодный на вид банк. Я следовал по пятам, когда он прошагал к стойке выписать чек.

Внезапно меня осенило — вторая по удачности мысль в моей жизни, лучшая придёт позже. У меня, как я вспомнил, имелось немного соверенов, штук восемь или около того — во всяком случае, достаточно для моего плана. Я внимательно следил за Филдингом, пока он получал деньги по чеку, и с облегчением заметил, что за ним никто не ждёт, ибо мне требовалось оказаться следующим в очереди. Когда он ушёл, я неторопливо подошёл к тому же окошку и, выложив пять золотых монет, попросил кассира обменять их на пятифунтовую банкноту. Как вы знаете, джентльмены, наши банки никогда не выдают бумажные деньги, бывшие в употреблении. Такие немедленно изымают из обращения и заменяют новыми банкнотами — и неизменно с последовательными серийными номерами.

Я следил за порханием пальцев кассира, отсчитывавшего купюры, а затем за более медленным их пересчётом Филдингом, так что был уверен: у него в кармане лежит шесть пятифунтовых банкнот с последовательными номерами. И я был столь же уверен, покинув банк сразу вслед за ним, что в моём кармане покоится одна-единственная банкнота — со следующим номером!

Возвращаясь к станции подземки, я увидел, как Филдинг свернул на Бейкер-стрит, но мне уже не требовалось следовать за ним. Будем надеяться, подумал я, что он не сильно потратится до вечера — иначе мой план рухнет!

Я вернулся домой и съел поздний, но превосходный ленч из холодной курицы и полбутылки охлаждённого мозельского – лучший выбор в жаркую погоду. Завершил трапезу ликёрным бренди и сигарой и проспал в кресле до пяти. Проснувшись, тщательно перевоплотился обратно в Джонатана Гиббса и, взяв пятифунтовую банкноту и перо, написал очень мелко в уголке своё имя и адрес (как Гиббса). Вышел из дома и начал неторопливо прогуливаться вверх по улице, через некоторое время заметив, что ожидаемая тень меня настигла.

Я спустился на набережную Темзы и полюбовался деревьями Баттерси-парка на том берегу реки, затем неторопливым шагом направился в сторону Челси, где свернул на Оукли-стрит. Приближаясь к углу, я наклонился, словно завязать шнурок. Люди часто роняют вещи из карманов при таком движении, и я ухитрился выронить помеченную банкноту. Я был уверен, что моя тень её подберёт, и почти не сомневался, что на данном этапе игры за мной он не бросится.

Выпрямившись, я поспешил дальше и, достигнув Кингз-роуд, краем глаза увидел, как моя банкнота отправилась в его карман. Я рассчитывал на изрядную толпу и случайного полисмена; первая, как я знал, заставит мою тень подобраться ко мне поближе, а второй... что ж, сейчас увидите. Наконец я заметил синий мундир и полосатую нарукавную повязку констебля и принялся останавливаться у витрин магазинов, а затем резко срываться, что заставило Филдинга сократить расстояние. Затем, в нескольких шагах от полицейского, я внезапно закричал, указывая на своего преследователя.

— Констебль! — головы повернулись ко мне, начинала собираться толпа. — Арестуйте этого человека! Он карманник!

Филдинг застыл на месте, не смея бежать, пока величие Закона тяжеловесно приближалось.

— Эй! Это что тут такое? — спросил блюститель.

— Этот человек только что вытащил несколько пятифунтовых банкнот из моего кармана! — гневно заявил я.

— Ничего подобного! — возмутился Филдинг. — Он обронил одну пятифунтовую банкноту, я её подобрал, и как раз спешил догнать его!

Он предъявил найденную банкноту, и констебль торжественно изучил её.

— Придётся попросить вас обоих пройти в участок, — сказал он. — А ну, проходим, не задерживаемся! — добавил он, обращаясь к зевакам.

Филдинг пожал плечами, но не сказал ничего, кроме:

— Досадная ошибка, констебль, и я вскоре всё разъясню!

Но в полицейском участке вышло иначе.

— Банкнота, им предъявленная, — сказал я, — помечена моим именем и адресом. Если вы его обыщете, то найдёте и остальные, хотя те не помечены, так как я намеревался потратить сегодня только эту.

Должен пояснить здесь, джентльмены, что в те дни не было редкостью помечать таким образом бумажные деньги.

— Но это же абсурд! — кипятился Филдинг. — Остальные деньги не помечены и принадлежат мне. Как вы можете доказать или хотя бы делать вид, что они ваши?

— Потому как, — торжествующе объявил я, — номера на банкнотах идут подряд с помеченной. Я получил их в банке только сегодня утром!

Тогда они записали моё имя и попросили явиться для предъявления обвинения к мировому судье на следующее утро. Филдинг жутко разозлился.

— Клянусь Небом, — вскричал он, — вы за это поплатитесь!

Затем он попытался убедить их, что я — известный похититель драгоценностей, а он — знаменитый частный сыщик; но его маскировка под камердинера оказалась слишком хороша, а документов при себе у него не было. Когда я уходил, он требовал связаться с инспектором Ла Рю или Лестрейдом, или как-то в этом роде, из Нового Скотленд-Ярда, в чём ему наотрез отказали.

Бросив взгляд на часы, я обнаружил, что как раз успеваю на встречу. Прибыв к особняку на Итон-Сквер, я с радостью заметил, что на верхних этажах свет погашен и что Браун не стал дожидаться моего прихода, чтобы приступить к джину. В очень скором времени я привёл его в состояние пьяной сентиментальности и откровенности. Поистине, совсем иное дело, чем общение с неразговорчивым Филдингом, и прежде чем Браун впал в оцепенение (частично вызванное, должен признать, добавлением в питьё малого количества настойки опия), он рассказал мне о сейфе в библиотеке. Южноафриканские миллионеры собирались вернуться через несколько часов, но я решил их дождаться, так как был уверен, что большая часть их знаменитой коллекции бриллиантов сейчас на них. Коротая время, я поднялся взглянуть на сейф и увидел, что трудностей он не доставит. По правде сказать, я воспользовался моментом и открыл его, запомнив комбинацию, чтобы расчистить путь для быстрого грядущего отступления. Пустые бархатные футляры свидетельствовали, что лучшие и крупнейшие из бриллиантов блистают на каком-то приёме в Мейфэре. Я закрыл сейф и вернулся к храпящему хозяину.

Наконец подъехал экипаж, и южноафриканцы поднялись наверх. Вскоре все огни погасли и воцарилась тишина. Открыть сейф снова, забрать добычу и уйти — дело одного мгновения. На сердце у меня было легко: я вынес эквивалент более чем ста тысяч фунтов — даже по тем нищенским расценкам, что мне озвучат в Амстердаме. Опасность состояла в том, что я провозился гораздо дольше, чем намеревался, и не мог сесть на пароход раньше девяти следующего утра.

Мне, разумеется, вовсе не следовало возвращаться домой, а тем более оставаться там на ночь; но я рассчитывал, что Филдинга продержат в участке по меньшей мере до утра, и намеревался уехать очень и очень рано. Так что я отправился на вокзал Южный Кенсингтон, укрыв драгоценный свёрток в ячейке камеры хранения, а затем вернулся в дом 42-А по Итон-Террас в последний раз. Мне требовался багаж для путешествия, и я хотел снова перевоплотиться в Филлимора. Я упаковал всё, что намеревался взять, сварил кофе и съел сэндвич, затем забылся рваным сном, пока в шесть не прозвенел будильник.

Утро выдалось унылое — пасмурное и промозглое. В окне я увидел нечто, потрясшее меня: напротив дома стоял полисмен! И ещё несколько на улице!

Я поднялся наверх, к окну задней спальни, и с замирающим сердцем обнаружил их скопление на конюшне, а один стоял на заднем дворе прямо подо мной. Неужели Филдинг оказался столь упорен, что они отправились в особняк на Итон-Сквер, разбудили владельца, заставили открыть сейф, а затем пришли за мной? Как я мог быть таким дураком, так рисковать! Позже я узнал из газетных отчётов, что он в конце концов убедил их позвонить своему знакомцу из Скотленд-Ярда, причём добился звонка в пять утра. Он совершил сей выдающийся подвиг, поведав сержанту столько подробностей полицейской работы, считая весьма деликатных, что тот сообразил: даже карманник не знает так много.

Что ж, джентльмены, вот в каком я оказался положении: передряга изрядная. Но затем я сообразил: они не знают, что Джеймс Филлимор — это Джонатан Гиббс. Если они войдут, я скажу, что мой камердинер не вернулся домой прошлой ночью, и миссис Гилпин меня поддержит. Или, если они останутся на местах, я могу дождаться подходящего часа и выйти со всем нахальством.

Так что я побрился, привёл себя в порядок и даже ухитрился проглотить немного завтрака с помощью виски, но то оказались самые нервные полтора часа в моей жизни. Я никак не мог взять в толк, чего они ждут.

Я тогда не понимал, что полиция не решалась тревожить богатого южноафриканца в такой час на основании одного лишь подозрения. Вместо этого они выставили оцепление вокруг моего дома, поместили полисмена на кухне южноафриканцев и стали ждать. Это может показаться вам странным, но так в Англии делаются дела, и в этом действительно есть своя логика. Особенно, как я выяснил позже, с учётом того, что один очень глазастый констебль, не замеченный мной при возвращении, уверенно показал, что человек в котелке вошёл через подвальный вход в два часа ночи.

Мозг лихорадочно работал; я даже подумывал о каком-нибудь другом обличье, но, успокоившись, понял, что Филлимор — по-прежнему лучшее. Наконец, в половине восьмого я не мог больше ждать. Надел цилиндр и пенсне и направился к парадной двери.

Открыв её, я увидел две вещи: во-первых, начался дождь, а во-вторых, у подножия ступеней стоит Филдинг в сопровождении участкового констебля, знавшего меня как Филлимора, и усатого джентльмена с красным лицом и военной выправкой. В этот миг я осознал, что забыл нечто жизненно важное. Филдинг опознает мой голос.

— Мистер Филлимор! — начал констебль. — Ваш камердинер, он... — но прежде чем он успел продолжить, я вытянул руку и посмотрел на небо.

— Мой зонт, — приглушённо произнёс я и вернулся в дом, тщательно закрыв за собой дверь. Но как раз в тот миг, когда она закрывалась, я услышал полицейский свисток и увидел констебля, махавшего с угла; очевидно, долгожданный сигнал получен. Южноафриканец, должно быть, проснулся рано. Я услышал шаги на ступенях и голос Филдинга:

— Сюда, Дженкс! Вы ждите здесь, Хиггинс, и хватайте его, если он выйдет этим путём!

Дверной звонок зазвонил настойчиво, и раздались крики:

— Мистер Филлимор!

Но я знал, что миссис Гилпин ещё долго ничего не услышит.

Тут меня осенило вторично — лучшая мысль за всю мою жизнь; и я понял, что́ должен сделать, хоть от этой мысли меня и передёрнуло, ибо я не склонен к насилию.

Я подошёл к задней двери, внезапно распахнул её и тут мне невероятно повезло. Звук свистков, доносившийся поверх крыш, заставил полисмена у задней двери поднять голову — мы все смотрим в направлении звука. Так что я ударил его со всей силы в солнечное сплетение. Он уставился на меня с открытым ртом, как рыба, а затем опустился на колени, хватая воздух. Я ударил снова, по затылку, и он растянулся ничком.

Торопливо я сорвал с себя воротничок и пенсне и сунул их в карман. Свой цилиндр я сплющил — до такого никогда не додумается джентльмен, ведь таковы лишь складные оперные шляпы, — и надел шлем полисмена. Затем набросил на плечи его непромокаемую накидку и, пряча под ней сплющенный цилиндр, выбежал наружу, крича полисменам на конюшне:

— Я пробежал через весь дом со стороны парадного! Он выходил этим путём?

Всё произошло так внезапно, что они заглотили это, полагая, без сомнения, что я из другого участка. Они покачали головами, а я искал повод, чтобы убраться. Тут я услышал, как задняя дверь с треском распахнулась, и бросился бежать.

В конце конюшенного проезда я швырнул полицейский шлем и накидку в мусорный бак, а на углу Слоун-стрит выбросил цилиндр в лестничный приямок. Понятия не имею, зачем тащил его с собой. Наверное, от мысли, что всё моё имущество осталось в доме, — чертовски глупо.

Как бы то ни было, инстинкт заставил меня нацепить бакенбарды — «бараньи котлеты», вероятно решив, что человек без шляпы должен выглядеть как слуга, если хочет избежать любопытных взглядов. И, как оказалось, именно эта мелочь и отсутствие воротничка привели ко всей последующей шумихе.

К счастью, в Южном Кенсингтоне уже открылся магазин мужских товаров, так что я вошёл и купил шляпу, свежий воротничок, макинтош и зонт. Продавец посмотрел на меня так, словно решил, что у меня выдалась бурная ночь. И он был прав. Я забрал бриллианты из ячейки, и через два дня оказался в Амстердаме.

Ещё через неделю я грелся под солнцем Ривьеры, читая на пляже английские газеты и высматривая новости о случившемся. Что ж, вокруг драгоценностей волнения хватало, но главной новостью оказалась «Невероятная тайна мистера Джеймса Филлимора». Выходило, что я шагнул обратно в дом за зонтом и исчез из этого мира!

Филдинг едва не сошёл с ума. Ни он, и никто другой так и не заподозрил, что я являлся двумя людьми, а показания старушки миссис Гилпин делали всё ещё более неопровержимым. Она клялась, что мистер Филлимор весь вечер был дома, тогда как Гиббс-камердинер вернулся уже после того, как она легла спать. Когда бедняга у задней двери пришёл в себя, он описал меня совершенно неверно, что неудивительно для его состояния. Когда позже он услышал описание, данное продавцом, то подумал, что тоже видел бакенбарды-«бараньи котлеты».

Но Филлимор просто исчез в доме. Констебли на конюшне были совершенно уверены, что переодетый полисменом Гиббс, вышел именно тем путём, но столь же ясно дали понять, что никто другой не выходил.

Они едва не разобрали дом по кирпичику, пытаясь найти Филлимора. У полиции были наблюдатели за крышей, так что они знали: никто не мог выбраться тем путём; и в земле ничего закопано не было.

В конце концов я перебрался в Канны и купил яхту. Чудесно провёл несколько лет, а потом снова остался без гроша. И вот я здесь...

Он умолк и снова уставился в окно с лёгкой улыбкой на губах.

— Ах, старые деньки... — начал он снова, но Джонни Картер и я одновременно подались вперёд.

— Вы помните настоящее имя Филдинга? — спросили мы.

Филлип Джеймс нахмурил брови и потёр рукою лоб, пробегая мыслию минувшее. Немного помолчав, он прошептал:

— Настоящее имя Филдинга? Не странно ли, джентльмены, что я не могу его припомнить?

Почему рассказ Стивена Барра «Прокуратор судей» так привлёк нас, что мы присудили ему специальный приз на Конкурсе EQMM в 1948 году? Мы признаём, что у рассказа есть недостатки и в стиле, и в содержании. Например, приём, когда один персонаж играет две роли, конечно же, не нов — даже разновидность, используемая мистером Барром: джентльмен и его слуга. Основная тема исчезновения мистера Джеймса Филлимора (возможно, самая захватывающая из всех нерассказанных историй доктора Ватсона) разрабатывалась и другими писателями, и, надо признаться, с большей изобретательностью, чем привнесённая мистером Барром. И всё же, со всеми этими признанными слабостями и недостатками, нас неудержимо потянуло к рассказу мистера Барра. Почему?

Потому что «Прокуратор судей» — чрезвычайно ловкая пародия не столько на знаменитого персонажа, сколько на знаменитый рассказ. Заголовок раскрывает истинный источник вдохновения мистера Барра. «Прокуратор судей» — детективная версия «Прокуратора Иудеи» Анатоля Франса, безусловно одного из лучших рассказов в истории литературы. Поворот в названии даёт подсказку с самого начала, но пародия достигает кульминации лишь в последних строках, где мистер Барр практически повторяет заключительную фразу Анатоля Франса — и с той же уничтожающей иронией.

Дивны пути хитрости! Бесконечны орудия изобретательности!