«Стальные снежинки в моём черепе» (Steel Snowflakes in My Skull) — рассказ Тома Пиккирилли, опубликованный 1 апреля 2014 года в 59-м выпуске журнала Apex Magazine.
Можно осторожно предположить, что в тексте автор подмешивает к фирменным гротеску и чёрному юмору личный опыт послеоперационных галлюцинаций, а так же страхи и переживания, связанные с состоянием собственного здоровья. В 2012 году у Тома был диагностирован рак мозга, в 2014-м он пережил инсульт. 11 июля 2015 года Том скончался.
Запах моей смерти — холодная сталь и горячая рвота. Я трогаю голову и ощущаю, как шапочка плотно удерживает вместе фрагменты моего черепа. А ещё у меня там три металлические снежинки. Моя грудь усеяна этакими маленькими хирургическими масками, покачивающимися с каждым рвотным позывом. Меня всё ещё рвёт. Анестезиолог сказал мне, что некоторых сильно рвёт. Я лишь отшутился. Меня никогда не тошнит. Разве что после смерти.
Нейрохирург показал мне эти снежинки, прежде чем я отключился.
За сорок восемь лет жизни я был мёртв трижды. В детстве я вылетел через лобовое стекло, когда мой пьяный отец улепётывал от полиции после небольшой аварии. Технически я был призраком три с половиной минуты.
Несколькими годами позже мне снова пришёл конец, когда, будучи студентом-первокурсником, я напился на вечеринке, присел на открытое окно второго этажа общежития и выскользнул наружу, рухнув на кирпичный тротуар.
А только что нейрохирург вынул из моей головы опухоль размером с мячик для гольфа. Перед этим он объяснил, как собирается распилить на части мой череп и заменить их тремя титановыми пластинами. Крошечными пластинами. Они не были похожи ни на что из того, что я привык представлять при слове «пластины». Они были красивы, и хрупки, и в них были маленькие тоненькие шурупы, которые вкручивались в кость. Легко могу представить хирурга с отвёрткой, последним поворотом доводящего шуруп.
Пластины шлют мне сигналы. Я не совсем понимаю их, но они просто орут. От этих вибраций у меня разболелись уши и зубы. Я снова блюю. Хватаю медсестру, когда каталка проезжает мимо.
— Можете убрать с меня эти маски?
Она без колебаний выполняет просьбу. Мне хочется спросить, слышит ли она вопли пластин, но я боюсь, что она скажет «нет» или, что ещё хуже, «да».
Кто-то катает меня туда-сюда по коридорам. Парень, толкающий каталку, может быть медбратом, охранником или волонтёром — понятия не имею. Он пытается убить время, толкая меня по этажу кружным путём, медленно-медленно. Он говорит «привет» людям, проходящим по коридорам. Мои металлические пластины повторяют его «приветы» и его «какделишки». У них свои собственные голосы. Их голоса не похожи ни друг на друга, ни на мой.
Моя палата находится в отделении интенсивной терапии, поэтому цветы и воздушные шарики мне не положены. Это приводит титановые снежинки в смятение. Они брюзжат и ноют о том, насколько приятнее выглядела бы палата, будь в ней больше цвета.
Я не знаю, как обращаться к пластинам. Я спрашиваю их имена. У них нет имён, и они жалобно просят меня назвать их. Я пробую — Том, Дик и Гарри[1]. Они наседают — как человек с таким богатым воображением может придумывать такие отстойные имена? Я пробую снова — Фестер, Гомес и Ларч[2]. Похоже, так им больше нравится. Они радостно хихикают, словно дети.
Они дружно звенят, выдавая сумасшедшие аккорды у меня в голове. Я кряхчу от боли и обеими руками хватаюсь за шапочку, сжимая виски в попытке удержать столь ужасный шум внутри. Меня катят мимо стонущей старухи, та слегка поднимается с подушек и сверлит меня взглядом. Она по-кошачьи шипит и закрывает уши.
— Какого дьявола с ней не так? — спрашивает Гомес.
— Мерзкая старуха, — вставляет Фестер.
Хором они начинают вызванивать рождественские гимны[3].
Каталка движется дальше по пылающему коридору. Я всё ещё не вижу, кто её толкает. Мы проезжаем мимо десятилетней девочки в инвалидном кресле с повязками на глазах, и она желает нам «счастливого Рождества!»
— Тебе того же! — восклицает Ларч.
Сейчас не Рождество, но кто я такой, чтобы портить всем настроение?
Мимо, опираясь лишь на стойку своей капельницы, проходит потрёпанный морпех, его предплечья усеивают характерные татуировки. Он слегка поворачивает подбородок в мою сторону. Гомес чётко произносит:
— Благодарю вас, сэр, за службу нашей стране!
Морпех постукивает по левому уху и щурится, словно от боли.
Шрамы на голове адски чешутся. Я легонько потираю правую лобную долю и слышу, как звенят пластины. Фестер хохочет. Похоже, ему щекотно.
Морпех запинается и едва не падает лицом вниз, но вовремя ловит равновесие, чтобы опуститься на одно колено. Он шепчет: «Кто это смеётся надо мной?» Его глаза стреляют в мою сторону. Я невинно машу руками.
Следующим в этом каталочном катании мы встречаем безногого двадцатисчемто-летнего. У него избитый, затравленный вид ветерана, отдавшего всё и вся и получившего взамен лишь «Пурпурное сердце»[4]. Толкающий меня замедляет шаг. Паренёк кивает. Фестер вызванивает верхнее «до». Я поднимаю руку и помахиваю, когда мы проезжаем мимо. Я смотрю на свои ноги и размышляю, смогу ли снова ходить, и если смогу — буду ли я когда-нибудь благодарен за эту возможность так, как был бы тот парень. Гомес звякает.
— Да где мы, чёрт побери? — спрашиваю я. — Сколько ещё?
Толкающий каталку не отвечает. Как бы мне хотелось, чтобы мы проехали мимо зеркала.
— Вы видите, кто идёт с нами? — спрашиваю я у металлических пластин.
Они дружно вызванивают отрицательный ответ.
Размышляю, а не умер ли я уже. Это прояснило бы пару вопросов. Я бы даже бояться перестал.
— Ты — Бог? — спрашиваю я.
Звучит безумно, но я не против. И вид у меня в этой шапочке вполне безумный. И вообще, перед кем мне рисоваться? Перед фрагментами моего черепа?
Ларч звякает и говорит:
— Это не Бог.
Кто я такой, чтобы спорить?
Один коридор превращается в другой, тот — в ещё один, и так далее. Освещение тут ослепляюще белое. Я пытаюсь считать секунды, но постоянно сбиваюсь. Прошу Ларча помочь мне, но он тоже сбивается.
— Мы в чистилище? — спрашиваю. — Это Зал Ожидания?
— Не хочу тут ждать целую вечность! — ахает Фестер.
— И я не хочу.
— Да никто не хочет.
К нам на костылях подходит девушка с таким же повреждением мозга, как у меня, её голова замотана, как замотана и моя под шапочкой. Её взгляд тускл, но сосредоточен на толкающем каталку. Она улыбается и кивает. Я улыбаюсь и киваю в ответ. Она этого не замечает. Фестер, Гомес и Ларч тоже улыбаются и кивают. Она замечает их.
— Твои мать и отец прямо позади меня, Томми Пик.
Моя мать уже десять лет как умерла, а отец — больше сорока. И всё же я оглядывал коридор. Я о многом сожалел, мне нужно было многое сказать обоим. Я попытался поднять голову от каталки, но пластины зазвенели и завибрировали так, что боль отдалась в зубы.
— Думаю, она врёт, — сказал Гомес.
— Я тоже, — вставил Фестер.
— Нет, — изрёк Ларч. — Это правда. Видишь? Вот же они.
Я не видел их, я вообще особо ничего не видел. Я попытался перечислить свои грехи и задумался, какие из них могли бы закрыть мне путь в рай. Или всё дело в накопительном эффекте? От этих мыслей у меня разболелись голова и сердце. Мне нужно было больше времени, чтобы привести дела в порядок, но я не знал, какие именно из дел нуждались в этом. И всё же я должен был попытаться.
Я сказал:
— Хватит толкать меня. Я хочу слезть.
Я не стал ждать, пока медсестра — или ангел, или демон — остановит каталку. Я попытался свесить ноги набок, скатился в сторону и шлёпнулся лицом вниз.
— Тупая затея, — сказал Фестер.
— Ага, — согласился я.
Я посмотрел вверх, на толкавшего каталку. Он не был моим отцом, он не был Иисусом, у него не было крыльев. У него был бейдж, гласивший, что парня зовут Даррел. Он был чёрным и весил в районе ста восьмидесяти килограммов. Он посмотрел на меня без эмоций. Он не шевельнулся, чтобы мне помочь. Я схватился за каталку и поднялся на ноги.
— Кто ты, Даррел?
— Тот, кто должен отвезти тебя на послеоперационное восстановление.
— И всё?
— И всё.
— Он тоже врёт, — сказал Гомес.
— Я знаю, — ответил я ему.
— Так зачем спрашиваешь? — спросил Даррел.
В моей голове метель — буран шума и голосов.
Даррел, может, и не смерть — но с тем же успехом мог бы ею быть. Он бесстрастен, бесконечно и неизменно движется вперёд, аки смерть. Моя голова восстаёт против этой мысли, но также принимает возможную правду о происходящем.
— Это не отделение интенсивной терапии, — говорю я.
— Нет, не оно.
— Так где же мы?
Гомес говорит:
— Я голоден.
— Стальные снежинки не чувствуют голода, — отвечаю я ему, хотя не могу знать наверняка.
— Я тоже, — соглашается Фестер.
— И я, — с глубоким сумрачным гулом произносит Ларч.
Ещё кое-что о Дарреле: он был соткан из тени. Тень почти так же громка, как снегопад.
Я держусь за стену и спотыкаясь иду по коридору. Я не знаю, куда я иду, и не уверен, что смогу туда добраться отсюда, но мне нравится снова стоять на ногах, быть живым, двигаться, приветствовать встречных, когда они приближаются. Семья, друзья, улыбающиеся лица, перевязанные дети. Они непринуждённо шагают ко мне, но в конце концов я начинаю смеяться и срываюсь на бег.
----
[1] Том, Дик и Гарри — идиома, которую можно перевести на русский как «первые встречные», хотя в данном контексте она создаёт коннотацию «первые попавшиеся».
[2] Персонажи карикатур Чарльза Аддамса (в журнале The New Yorker), а затем сериалов и фильмов — комедий, в которых гротеск и чёрный юмор мешаются с макабрической эстетикой.
[3] Фильм «Семейка Аддамс» (1991) начинается с распевающего рождественский гимн Deck the Halls хора. Аддамсы поливают их с крыши кипящей смолой, и начинается легендарная музыкальная тема.
[4] Purple Heart — американская военная награда, вручается за ранение или гибель в бою.