Махмуд Эль-Сайед. Памятуя об утраченных воспоминаниях

Махмуд Эль-Сайед

Памятуя об утраченных воспоминаниях

Memories of Memories Lost, 2023

С каждым годом они забирают всё больше. Начинается с мелочей. Память о смехе, обеде, поцелуе. В прошлом году я расплатился днём рождения. Ничего особенного, правда. Несколько друзей. И пара коллег по работе, выдающих себя за друзей. Приличная еда — корейское барбекю — и скверное караоке — «Mr. Brightside». Я знал, что мог бы отдать меньше, но, как я уже сказал, мой двадцать шестой день рождения вряд ли стоило помнить. К тому же, у отца только что диагностировали деменцию, так что я уплатил налог за обоих. Отец не может расстаться ещё с какими-то воспоминаниями, он едва держится за оставшиеся.

Когда ты входишь, отец сидит на диване в любимом сером кардигане. Том самом, что связала ему мама, с большими карманами. Слышно, как на кухне медсестра мурлычет себе под нос, готовя ему утренний кофе. Отец прикуривает одну из своих ужасных сигарет с чёрно-золотым фильтром и кивает на мерцающий телевизор. Новости. Панорама Лондона, точнее, её останки. Космический лифт, уходящий к кораблю-матке.

— Знаешь, эта научная фантастика тебе все мозги сгноит, Ахмед, — бурчит он тебе на арабском с египетским акцентом. — И вообще, разве тебе не пора заниматься? Как ты поступишь в хороший универ, если не занимаешься, сын мой?

Ты — двадцати восьми лет, с длинными волосами и жидкой бородкой — смотришь на него и думаешь: «Что он видит, когда смотрит на меня?». Думаешь: «А он был прав. Жаль, что я мало занимался. Жаль, что я не прислушался».

— Не останавливаемся! — кричит на нас служитель, пока мы встраиваемся в очередь к Налоговому управлению. Я избегаю его взгляда — рыщущего полицейского взгляда. Небо над нами серое, британское небо, на грани дождя, или солнца, или того и другого зараз. Рядом со мной, уютно устроившись в любимом красном пуховике, Йоханн злобно косится на фараона и хрипит: «Мусора!». Потому что Клешни, может, и распустили правительство, и учредили Попечительство, но полиция осталась полицией даже в пост-апокалипсисе.

Хотел бы я рассказать про великое человеческое сопротивление. Как мы отбросили расизм, сексизм, и всякие прочие измы, дабы объединиться как братья и сёстры и дали отпор инопланетным захватчикам. Но вышло иначе. Как только стало ясно, совершенно ясно, что наши пушки и танки, наши истребители и ядерное оружие — считай что палки и камни, мы сдались. Не как отдельные люди или города, правительства или страны, но как вид. Клешни превосходили нас по оружию. И не хотели нас истреблять и преобразовывать нашу планету. Не пытались украсть наши природные ресурсы, или внедрить в нас свои эмбрионы, или превратить в рабов.

Им просто нужны наши воспоминания.

Так что в прошлом году ушёл день рождения. Или, точнее, дурацкая кружка от коллег из библиотеки на тот день рождения, с надписью: «Поцелуй библиотекаря». Вот так оно срабатывает в Попечительстве. Клешни не могут просто залезть в твой разум и вытащить всё, что хотят. Им нужен проводник, предмет, зацепка. Ты должен отдать нечто материальное — вещицу на память, что они могут забрать и оставить себе.

Огромные курганы, возведённые ими в центре каждого города? Муравейники? Подземные пещеры, полные миллиардов никчёмных безделушек. Сувениры со старых работ, давних поездок, прошлых отношений.

Странно, как работают воспоминания. Нельзя просто так взять и вытащить одно, не затронув остальные. Нет, воспоминания подобны старым, отслужившим своё шнурам в верхнем ящике кухонного стола, перепутанным между собою.

Отдай дешёвую дурацкую кружку, слишком малую даже для вменяемой порции чая, и кто знает, что потеряешь ещё? Расстанься с воспоминаниями о ничем не примечательном дне рождения, и кто знает, что исчезнет вместе с ними? В моём случае — группа «Pixies». Потому как тем вечером мы с Йоханном пели «Velouria».

И вот, спустя три недели после уплаты налога, ты едешь в Бетнал-Грин перекусить, а он ставит «Where is my mind?», собираясь подпевать на два голоса, а ты говоришь: «Ого, это новенькое? Клёвая группа». И видишь жалостливый взгляд в его глазах и понимаешь: «О, чёрт. Это утраченное воспоминание».

Мы с Йоханном переминаемся в очереди, ворча, как долго она тянется. Такое чувство, что с каждым годом очередь всё длиннее. Я поднимаю взгляд всё выше и выше на Лунар-хаус, бетонный гимн брутализму 1970-х. Раньше здесь располагалась штаб-квартира Иммиграционной службы Великобритании, пока её не заняло Налоговое управление памяти. Моему отцу приходилось приезжать сюда раз в год, чтобы продлить разрешение на пребывание. Теперь моя очередь. Отцовские часы — привычная тяжесть на моём запястье. Я изо всех сил стараюсь не думать, что потеряю, отдав их. Но выбора нет. Единственный способ вовремя добраться до Каира нам обоим. Международные разрешения на поездки дорого обходятся, когда живёшь на краю света.

Отец сигналит автомобильным клаксоном, и ты выбегаешь навстречу, твои маленькие босые ножки шлёпают по дорожке. Он называет тебя Амир — Принц — и Хабиби — Любимый — и ерошит тебе волосы. Он позволяет взять у него рабочую сумку, и ты, пыхтя и отдуваясь, затаскиваешь её в дом. Он целует маму в знак приветствия, а затем достаёт бумажник и ключи от машины и кладёт их в бирюзовую керамическую чашу, когда-то купленную мамой на рынке Ридли-роуд. Затем снимает часы и кладёт их, надёжно и уютно, под свой бумажник плашмя. Часы, принадлежавшие его отцу. Часы, что однажды будут принадлежать тебе. Крупные, удобные белые цифры на чёрном фоне. Старый коричневый кожаный ремешок и весёлое тик-тик-тик.

И всё же, в утрате воспоминаний есть свои плюсы. Я вновь пережил знакомство с «Pixies». Мы с Йоханном ходили на их концерт в Лидсе в начале года. Я купил гастрольную футболку, увековечить событие. В пост-апокалипсисе вещицы на память — большой бизнес.

— Ахххмед! — стильно одетый парень, выходящий из Налогового управления, останавливается и разглядывает меня. — Это ты?

Тьфу, ненавижу.

Им произносится как «Ах-мед». Да, оно арабское, но в нём нет ни единого звука, отсутствующего в английском языке. Нет никакой необходимости прочищать горло посреди моего имени, большое спасибо.

— Мы знакомы, приятель? — спрашиваю я.

После пяти лет ежегодного налога на память вопрос не так груб, как когда-то. Некогда такой вопрос стал бы прелюдией к драке. Теперь просто стандартная процедура. Парень примерно моего возраста, может, немного моложе. Белый. Светлые волосы. Карие глаза. Выглядит как кто угодно. Я кошусь на Йоханна, тот отвечает озадаченным взглядом.

— Это я, Оливер. Мы работали вместе в «Авалоне» пару лет назад? — он смотрит на меня с надеждой.

О, «Авалон». Да, это я помню. Точнее, помню, почему я этого не помню. Одна из череды бесперспективных офисных работ, где я вкалывал сразу после универа. Стоит ли удивляться, что я решил им расплатиться? Мне просто повезло, что я проработал там достаточно долго, чтобы получить какую-то вещицу для уплаты.

Я поднимаю палец, прося Оливера подождать, достаю из сумки блокнот и перелистываю до рабочего раздела. А, вот оно:

«Авалон. Август 2032 — февраль 2033. Большое здание за вокзалом Юстон. Добираться — ад. Начальник — Джон Малвейни. Козёл. Руководитель группы — Кристина Ковач. Горячая. Тусил в основном с Тито Мендесом и Рахулом Сингхом. Работа — рутина. Ввод данных. Прощальная открытка».

Я молча благодарю врождённую вежливость британского офиса. Шесть месяцев приносят мне прощальную открытку с надписью «Удачи на следующей работе, Ахххмед». Её я впоследствии могу обменять на налоговые выплаты, и всё, что я теряю это несколько ненужных воспоминаний. Повезло, что я сохранил эту открытку, правда. В барахольстве есть свои плюсы. Я думаю обо всех воспоминаниях, не привязанных ни к одной вещице. Хорошая новость? Ты не можешь потерять эти воспоминания. Плохая новость? Ты не можешь потерять эти воспоминания.

— Извини, приятель, — говорю я Оливеру. — Я это выплатил.

Он понимающе кивает.

— Ты всё ещё там? — спрашиваю я. — В «Авалоне»?

— Ага. Только что повысили, — хвастается он.

— Поздравляю. А что насчёт Тито Мендеса и Рахула Сингха?

Да, я спрашиваю о друзьях по работе, даже когда их не помню. Такой уж я человек.

— Тито уволился через пару месяцев после тебя. Рахул всё ещё там, но его перевели в бухгалтерию.

— Ну, передавай ему от меня привет, — я киваю.

Мы стоим в неловком молчании несколько мгновений, прежде чем Оливер как-то пожимает плечами и протягивает руку.

— Береги себя, Ахххмед.

Я пожимаю руку и умудряюсь не закатить глаза.

— И ты тоже, Оливер.

После того, как Оливер уходит, Йоханн толкает меня плечом и издаёт носом фыркающий звук:

— Аххххмед.

— Уймись, — предупреждаю я. — Или начну называть тебя Джо-хан.

Йоханн тут же затыкается, потому что в игре «исковеркай имя» мы с ним в одной лодке.

Когда Луиза наконец появляется, мы топчемся в очереди, а я излагаю теорию, что новый нападающий «Арсенала», очевидно, выплатил какие-то воспоминания, связанные с футболом, в результате чего разучился пасовать нормально. Пока она целует Йоханна, словно он вернувшийся с фронта солдат, а не виденный несколько часов назад, я украдкой достаю из кармана серебряное кольцо-печатку и надеваю на мизинец. На нём вполне традиционный сердолик, и я поворачиваю камень внутрь, к ладони. Я купил кольцо у азиатского ювелира в Лейтоне через месяц после того, как Йоханн и Луиза начали встречаться. Когда они неизбежно расстанутся, я использую его для уплаты налог за этот год. Закончив обсасывать нижнюю губу Йоханна, Луиза поворачивается ко мне, обеими руками откидывая волосы, и одаривает меня испепеляющим взглядом.

— Сара говорит, ты вчера её продинамил!

— Я не динамил, — наставительно поправляю я. — Я отменил встречу.

— Один хрен, — фыркает она.

— Я отменил встречу ещё на прошлой неделе. Если она всё равно попёрлась в ресторан продинамить, я-то тут при чём?

Налог на память — не единственное, что изменилось при Попечительстве. Когда пришли Клешни, они уничтожили все наши спутники на орбите. Так что никакой массовой коммуникации. Ни мобильных телефонов. Ни смс. Ни Фейсбука. Ни Твиттера. Ладно, если честно, в каком-то смысле это к лучшему.

А с Сарой всё равно ничем не кончится. Если всё пойдёт по плану, через неделю меня здесь уже не будет. И неизвестно ещё, когда я вернусь. Отношения на расстоянии при Попечительстве не предусмотрены. Для такого нужна массовая коммуникация.

Йоханн косится на кольцо на моём мизинце и хмурится. Оно — зримое напоминание, что я не верю в долговечность их с Луизой отношений.

— Ну, — Луиза демонстрирует пару блестящих серёжек, — я избавляюсь от бывшего. А что у вас?

Йоханн достаёт из кармана ярко-жёлтого картонного журавлика— оригами. У меня дома на полке стоит его близнец, только красный. Как я уже говорил, в дивном новом мире сувениры — большой бизнес. Сегодня нельзя сходить поужинать, чтобы ресторан не вручил тебе какую-нибудь безделушку на память.

— Прыжок с парашютом прошлым летом, — объясняет он.

Мы с Йоханном специально прыгнули — запастись новыми воспоминаниями. Йоханн ненавидел каждую секунду полёта. Думал, что умрёт. Потому и расплачивается этими воспоминаниями. А мне понравилось, так что я свои оставляю. Вообще-то есть и ещё одна причина для сохранности. У нас с Йоханном негласный уговор никогда не платить одним и тем же воспоминанием. Так мы выступаем друг для друга контрольной группой.

Луиза поворачивается ко мне, я встряхиваю запястьем и величественно предъявляю отцовские часы. Вообще-то, это часы моего деда. Я носил их каждый день с тех пор, как отцу уже нельзя было их доверить. А до того он носил их каждый день с тех пор, как Гедо отдал ему их. Как и они, я левша и ношу часы на правом запястье. Ещё не до конца привык к их тяжести. И теперь уже не привыкну.

Гедо умер, когда ты был ещё мальчишкой. Крупный мужчина в белоснежной галабее, с печальными глазами и колючими усами. Раскатистый смех. Вкус праздничных сладостей и воркование голубей на крыше его дома. Ты навещал деда в Каире в пять лет, но воспоминания о тех временах — лишь обрывки.

— Ого, — говорит Луиза, с фальшивым восхищением надувая щёки. — Думаешь, за них дадут достаточно для разрешения на поездку?

Конечно, Йоханн ей всё рассказал.

— Да, — я уверен, потому что это не дешёвая безделушка, не одноразовый сувенир в память о прощальной вечеринке с работы или о перепихоне на одну ночь. Эти часы — настоящая семейная реликвия.

• • •

Внутри служители направляют меня из очереди к лифтам. Обычно тут всё как на почте — стойки и кассиры. Но меня, похоже, ждёт индивидуальный подход. Перед уходом мы с Йоханном неловко переглядываемся в вестибюле Налогового управления. Я протягиваю руку для рукопожатия. Он притягивает меня к себе в мужские объятия.

— Увидимся снаружи?

— Увидимся там, — обещаю я.

Наверху меня проводят в ничем не примечательную отдельную комнату. Стол. Два стула. Цветок в горшке. Я достаю из сумки маленькую фигурку Funko Pop — Лунного рыцаря — и ставлю перед собой на стол. Вот уже три года я беру этого парнишку с собой каждый раз, когда выплачиваю налог на память. Однажды я расплачусь им.

Заходит старший служитель с непримечательным лицом. Средних лет. С седеющими волосами и понурым видом.

— Зовите меня мистер Джонс, — говорит он.

Конечно. Мистер Смит слишком затаскан.

— Чай? Кофе? — предлагает мистер Джонс.

— Чай с молоком, — отвечаю я, разве кто в здравом уме откажется от чашки чая в Налоговом управлении? Будет о чём рассказывать. Не знаю, что я с собой сделаю, если мне ещё и печенье принесут!

Мистер Джонс бормочет в телефон: «Два чая», — и включает стоящий перед ним компьютер. Сзади в него воткнут кабель Ethernet, и я испытываю глубокую зависть, пока он листает моё досье. Интернет. Ещё одна утраченная вещь. С ума сойти, что всего несколько лет назад можно было парой кликов выйти в сеть и найти что угодно, связаться с кем угодно. Я со вздохом вспоминаю свои баллы кармы на Реддите.

— Ахмед Аллам? — уточняет он. И, разумеется, мистер Джонс произносит моё имя безупречно. Он даже выговаривает «айн» в «Аллам» как надо — исторгая глоточный звук будто вчерашний ужин. Я сразу определяю в нём бывшего дипломата. Вероятно, говорит по-арабски лучше меня.

— Это моё имя. Не трепли его.

Мистер Джонс хмурится. Должно быть, не поклонник «Бриолина». Щурится на экран перед собой.

— В прошлом году вы расплатились днём рождения. Двадцать шесть лет. Хмм, вы платили за себя и за отца? О, диагноз — деменция. Мои соболезнования.

— Спасибо.

— Здесь сказано, у вас осталась переплата?

Верно. Я планировал переехать в квартиру попросторней. Но потом отцу поставили диагноз, и я вернулся домой.

Заходит безымянный помощник с чаем. Печенья нет? Какая жалость. Я отвлекаюсь на мгновение — размешиваю сахар и молоко, делаю осторожный первый глоток.

— Итак… на этот раз семейная реликвия? — наконец произносит Джонс.

Я протягиваю правую руку, сверкая часами Гедо.

— Сколько раз тебе повторять? — сердито спрашивает отец.

Он выхватывает у тебя часы и застёгивает на своём запястье. Твоё лицо горит от пощёчины.

— Я просто примерил, — твой голос звучит угрюмо.

— Это не игрушка!

Ты яростно вытираешь слёзы с лица тыльной стороной ладони. Ты знал, что так будет. И всё равно сделал. Ну вот что с тобой не так?

— Однажды эти часы будут твоими, — решительно говорит отец. — Но не сегодня.

— Часы? — восклицает мистер Джонс. — Позволите оценить?

— Позволяю.

Мистер Джонс пододвигает через стол прозрачную пластиковую коробку. Я беру Лунного рыцаря — вообще-то, это мистер Найт, если быть точным, костюм и дубинки выдают его с головой — и держу в руке, пока в последний раз отстёгиваю часы и аккуратно кладу в коробку. Всё тот же циферблат, успокаивающий меня последние несколько месяцев, но старый коричневый кожаный ремешок я заменил новым металлическим. Мистер Джонс даже не моргает, глядя, как я держу часы в одной, а фигурку — в другой. Сегодня так делают все.

Мистер Джонс сканирует часы считывателем памяти, стараясь не прикоснуться к ним сам. Впечатлённо кивает, увидев показатели. Передаёт коробку обратно, я беру часы и держу их в руке, но не надеваю.

Он поправляет маленькую камеру на столе, чтобы я попал в кадр.

— Итак, расскажете мне историю?

Не знаю, нужны ли им на самом деле наши истории. Конечно, сами сувениры и хранящиеся в них воспоминания куда сильнее сбивчивых пересказов? Но, может быть, воспоминания — для Клешней. А для скромных людишек, что на них работают, — ну, тут нужна система классификации. Я библиотекарь, я в этом разбираюсь.

Я сжимаю мистера Найта в кулаке, пока рассказываю свою историю.

— Моего деда звали Али Аллам. В 1967 году, в двадцать лет, его призвали рядовым в египетскую армию. Как раз когда Насер принял гениальное решение начать Шестидневную войну. — По-арабски эту войну называют Ан-Накса — Неудача. Неудивительно. Вместо того чтобы вернуть арабские земли в Израиле, она обернулась чистым поражением, и Израиль захватил ещё больше земли. — Его батальон попал в плен к ЦАХАЛу, и он около недели пробыл в плену. В ужасных условиях. Открытая пустыня. Нехватка еды. Низкий боевой дух. В последний день, прямо перед тем как израильтяне их отпустили, сержант ЦАХАЛа поменялся с ним часами.

Я постукиваю по часам ногтем. Мистер Джонс смотрит на меня с интересом, и я стараюсь глядеть на него, а не на записывающую меня камеру.

— Мой дед так и не узнал почему. Его часы были египетского производства. Хотел ли тот сержант трофей? Тогда ему не нужно было отдавать свои часы взамен. Мой дед не смог бы отказаться. Как бы то ни было, Гедо получил эти часы в тот самый день, когда его освободили. Он воспринимает это как доброе предзнаменование, считает часы талисманом и носит их каждый день. Часы были на нём шесть лет спустя, когда он, уже сам сержант, повёл пехотную роту через красную линию отвоёвывать Синайский полуостров.

Эта война называется Войной Судного дня, хотя египтяне зовут её Харб Октобер — Октябрьская война. Наша квартира в Египте находится в Сетта Октобар — Шестое октября, — городе, построенном в память о начале той войны. Национальный сувенир.

— Когда мой отец эмигрировал в Британию в двухтысячных, Гедо подарил ему часы на прощание. С того дня мой отец носил их каждый день. Он работал. Женился. Построил жизнь, завёл ребёнка. — Я показываю на себя обоими большими пальцами. — В прошлом году, когда отцу диагностировали деменцию, он отдал их мне. Такова история часов Гедо.

— Три поколения? — говорит мистер Джонс. — Очень мило. Очень, очень мило. — И тут он с серьёзным видом спрашивает: — Вы знаете, что происходит, когда платишь семейной реликвией?

— Я теряю память, — говорит отец дрожащим голосом.

Плохой день. Худший из всех, что ты мог припомнить со смерти мамы. Служители в конце концов нашли его — он брёл по улицам, потерянный. Угловой магазин меньше чем в пяти минутах ходьбы. На том же месте, что и всегда. Как можно заблудиться по дороге в угловой магазин?

— Мы все теряем память, отец, — говоришь ты ему. Прошло четыре года Попечительства. Странно, правда, к чему можно привыкнуть?

— Нет! — отвечает он резко. — Мы оба притворялись, что этого не происходит. Но это происходит. Иногда я в порядке, но иногда я забываю вещи.

— Отец…

— Так что, пока я помню, на, возьми это. — Он протягивает тебе часы Гедо. — Береги их. Я горжусь тобой, сын мой.

Ты берёшь часы и надеваешь, не обращая внимания на слёзы на лице.

— Расплатиться семейной реликвией — не то же самое, что сувениром, — предупреждает мистер Джонс.

— Знаю, — заверяю я его.

Я изучил вопрос. Выплата семейной реликвии означает потерю большего количества воспоминаний — более глубоких, более старых. Воспоминаний не просто о случившемся, но о том, почему ты такой, какой ты есть. Основание твоей личности. Расплата часами может изменить меня навсегда.

— Зачем вам столько выплат? — наконец спрашивает мистер Джонс. — На что вы планируете их потратить?

— Два международных разрешения на поездку.

— Куда?

— В Каир.

— Обратные разрешения?

— Одно.

Он морщится. Теперь он понимает.

— Сколько осталось вашему отцу?

— Месяцы, не годы.

— Понимаю, — кивает он. Мне кажется, что и правда понимает. Странно. Я сижу в безликом государственном учреждении, имея дело с анонимным государственным бюрократом — мистер Джонс, серьёзно? — но за всей волокитой скрывается живой человек.

— Вы уверены? — спрашивает он тихо.

Ответ: нет, не совсем. Но какой у меня выбор? Отец хочет домой. Хочет снова увидеть Египет перед смертью. А когда умрёт, хочет быть похоронен в египетской земле. У нашей семьи есть гробница в каирском Городе мёртвых. Там Гедо. Амо Аббас. Все Алламы. Я могу отвезти его туда, я знаю. Но единственное, чем я могу заплатить, — часы Гедо. Расплатиться ими означает потерять кучу связанных с ними воспоминаний. Пойму ли я (минус эти воспоминания) то решение, что я (плюс эти воспоминания), принимаю здесь и сейчас?

Что ж, есть только один способ узнать. Но прежде чем спуститься в подвал, я составляю маленькую записку для себя.

• • •

Ты едешь в лифте вниз, вниз и вниз. Ты один, а лифт содрогается и стонет, опускаясь. Ты говоришь «подвал», но здесь слишком глубоко для подвала. Эта часть процедуры такая же, как в прошлом году и в годы до того. Ты держишь часы Гедо, теперь помеченные и запертые в пластиковую коробку, обеими руками. Ты оставил наверху сумку, блокнот, мистера Найта — всё и вся, что имеет ценность. Что будет дальше?

Этого знать нельзя. Никому.

Мы называем их Клешнями, потому что… ну, я не совсем уверен почему. Существует поверье, что Попечители похожи на крабов. Огромных инопланетных крабов. Мы не можем создавать воспоминания в их присутствии, поэтому никто толком не знает, кто они, как они выглядят. Мы видим их корабли, их боевые машины, их муравейники и их космические лифты. Но никто не знает, что они такое. Единственное, что мы знаем, — каждый совершает это путешествие, этот спуск, прижимая к себе свои воспоминания. А когда мы поднимаемся обратно, этих воспоминаний больше нет.

Двери лифта открываются.

• • •

• • •

Двери лифта закрываются.

— Я всё ещё я?

Вечный вопрос на долгом подъёме наверх. Я смотрю на отражение в зеркальной задней стене лифта. Отражение невозмутимо смотрит в ответ.

Привет, я.

Вернувшись в офис, я хватаю вещи и собираюсь уйти. Служитель, какой-то старикан, одетый во всё серое, вручает мне документы и протягивает руку. Невозмутимо я пожимаю её, и он говорит:

— Не торопитесь, приходите в себя столько, сколько нужно, мистер Аллам», — после чего уходит.

Он даже произнёс моё имя правильно. Я сажусь и достаю блокнот. Хронология моей жизни. Работы. Девушки. Маленькие заметки самому себе. Я перелистываю на последнюю страницу. А, вот оно, прямо там, где я и ожидал:

«Дорогой будущий Ахмед,

Если ты это читаешь, знай: ты расплатился часами Гедо, чтобы купить себе и отцу разрешения на поездку в Каир. Отец умирает, и какая-то часть тебя испытает облегчение, когда его не станет. Если уж я не могу быть честным с самим собой, с кем мне вообще быть честным? Но сейчас он хочет снова увидеть Египет и быть похороненным в гробнице Алламов в Каире. Так что ты это сделаешь. Потому что так поступают сыновья, а ты, что бы там ни было, — верный сын».

Часы Гедо? Я не помню часов Гедо, разумеется. Вообще-то, я совсем не помню Гедо. Встречал ли я его вообще? Я бывал в Каире десятки раз, но Гедо умер задолго до этого. Или я пожертвовал этими воспоминаниями, чтобы добраться с отцом до Египта? Да, я переживал на этот счёт. Что ж, судя по всему, Ахмед-прошлый решил эту проблему за меня.

Йоханн и Луиза, прислонившись к стене, ждут у Налогового управления, передавая друг другу сигарету. Серое небо прорвалось, и сквозь облака проглядывает солнце. Я выстраиваю траекторию так, чтобы пройти прямо перед ними, но не глядя на них.

— Ахмед, — произносит Йоханн, когда я приближаюсь.

— Мы знакомы, приятель? — спрашиваю я воинственно.

Его лицо — та ещё картина. Рядом с ним ахает Луиза.

— Да шучу я!

— Это, блин, не смешно, — говорит он.

— Это потому, что ты не видишь своего лица, приятель.

— Вот же козёл! — Йоханн в шутку бьёт меня в плечо, но удар сильнее, чем требуется. Думаю, я его и вправду напугал.

— Ты в порядке? — спрашивает он.

И как мне ответить на этот вопрос? С чего хотя бы начать?

— Чувствую себя нормально, — говорю я. И это правда. — А вы, ребята?

Йоханн и Луиза тоже чувствуют себя нормально. Что бы они с нами ни делали, это не больно. Я почти хочу, чтобы было больно. Какими бы воспоминаниями я ни расплатился — их больше нет. Неплохо, если бы осталось какое-то воспоминание об этих воспоминаниях. Пустое пятно, чтобы я мог прикинуть размер и вес отданного. Шрам, измеримый, оцениваемый, кричащий: «Ого, похоже, в этом году я отдал первосортные воспоминания!». Но так это не работает.

Я провожаю Йоханна и Луизу до входа в метро. Мы с Йоханном строим планы на выходные. В воздухе висит неловкость — не только между мной и Йоханном, но между ним и Луизой, между всеми и всеми. Посленалоговое похмелье, так пишут в газетах. Все смотрят друг на друга неуверенным взглядом. Я всё ещё отношусь к ним так же? Они всё ещё относятся ко мне так же? А если нет, то изменился я или они? Это выматывает, честно говоря. Я рад, что могу попрощаться.

В каком-то смысле Налог на память милосерднее. Деменция — стелет жёстче. Отец чувствует, чего лишается. В самые плохие дни, когда он теряется во времени, даже тогда я ему не совсем чужой. Какая-то часть его знает, что он должен меня знать. В его хорошие дни — что ж, в хорошие дни всё ещё хуже. В такие дни отец осознаёт, что с ним происходит, он понимает, что разум его предаёт. В такие дни я остаюсь с ним, пока он делится воспоминаниями. Он рассказывает о детстве в Каире, о переезде в чужую страну, о встрече с мамой. Он отдаёт собственные воспоминания мне на сохранение, а я сижу и слушаю, следя за тем, чтобы на мне не было той же одежды, что в прошлый раз, чтобы на мне или при мне не было ничего, чем можно было бы расплатиться. Когда отец умрёт, останусь только я. Единственное доказательство, что он и мама были, — живой сувенир.

Когда наконец добираюсь до дома, то стою перед нашей входной дверью минуту, набираясь храбрости войти. Поворачиваю ключ в замке и слышу знакомый скрип открывающейся двери. Пора смазать петли. Я это помню. И помню, что помнил это.

— Отец, — говорю я из прихожей, — я дома.

Об авторе

Прочитав «Дюну» Фрэнка Герберта в 12 лет, Махмуд провёл летние каникулы в Египте, пытаясь призвать песчаного червя. Когда это не сработало, он решил стать писателем. Британо-египетский переводчик и писатель, в настоящее время работает над романом про Арабскую весну… В КОСМОСЕ.