Моника Ким. Глаза — лучшая часть

Моника Ким

Глаза — лучшая часть

The Eyes Are the Best Part, 2024

Голод и ярость: представляем роман Моники Ким «Глаза — лучшая часть»

Мы с удовольствием представляем обложку и публикуем отрывок из дебютного хоррор-романа Моники Ким «Глаза — лучшая часть». Книга выходит 25 июня 2024 года в издательстве «Erewhon Books».

Блестяще изобретательный, ниспровергающий устои роман о девушке, теряющей связь с реальностью. «Глаза — лучшая часть» Моники Ким — история распадающейся семьи, пытающейся найти путь обратно друг к другу. Роман знаменует появление нового яркого голоса в ужасном жанре, завораживающем читателей и заставляющем желать большего.

Жизнь Чжи-вон рушится из-за измены отца и его ухода из семьи. Мать — вне себя от горя. Младшая сестра — обижена и сбита с толку. Оценки на первом курсе колледжа — одна хуже другой. Сны — пугающие… и в то же время манящие.

В этих снах Чжи-вон бродит по залитым кровью комнатам, полным глаз. Сочных голубых глаз. Глаз голубых до слюноотделения. Глаз той же формы и того же оттенка, что у Джорджа — отвратительного нового приятеля матери. Джордж и без того уже порядком загостился в их тесной, душной квартирке.

Он хвастается дурацкой работой в консалтинге, за обедом в ресторане пялится на азиатских официанток и ведёт себя с Чжи-вон и её сестрой снисходительно, будто заслужил подобострастное обожание матери. Нет, Джордж ничего не заслуживает от её семьи. Чжи-вон позаботится об этом.

И неважно, сколько жертв обнаружится в окрестностях кампуса и скольких людей ей придётся обмануть и использовать, — голод и ярость Чжи-вон заслуживают утоления.

Слово Монике Ким:

«Я была совершенно потрясена, впервые увидев обложку. Она по-настоящему передаёт самую суть произведения — низвержение белого мужского взгляда азиато-американкой, — и я в восторге от всех деталей, продуманных и тщательно выполненных художницей Самирой Иравани. Огромное спасибо Самире и потрясающей команде Erewhon Books!»

Моника Ким — автор книги «Глаза — лучшая часть». Окончила Калифорнийский университет в Дейвисе со степенью бакалавра по коммуникациям. С 2016 года работает в агентстве по охране окружающей среды Южной Калифорнии. Сейчас деятельность Моники посвящена экологической справедливости и помощи неблагополучным сообществам через просветительскую работу и образовательные программы для молодёжи. Моника увлечена защитой окружающей среды и климатической справедливостью. В своих книгах она стремится привлечь внимание к опыту азиато-американцев и проблемам феминизма. В свободное время любит пробовать новые блюда, читать, играть в видеоигры, путешествовать и фотографировать. Моника — американка корейского происхождения во втором поколении, живёт в Корейском квартале Лос-Анджелеса вместе с семьёй и кошкой Вельвет (одетой в смокинг). О том, что рыбьи глаза можно есть, и о прочих корейских суевериях она узнала от матери, уехавшей из Сеула в Калифорнию в 1985 году.

* * *

Джордж выбрал неизвестный нам китайский ресторан. Мы втроём приезжаем чуть за полдень, и парковка пуста. Единственная машина там — фордовский пикап, и мать указывает на него. «Машина Джорджа», — сообщает она. Пикап выглядит новым, и, проходя мимо, я замечаю на бампере наклейку: «Я ЗА РЕСПУБЛИКАНЦЕВ, ПОТОМУ ЧТО НЕ ВСЕ ЖЕ МОГУТ СИДЕТЬ НА ПОСОБИИ».

Прежде чем войти в ресторан, мама порхает вокруг нас с Чжи-хён, словно бабочка в саду. Поправляет наши мокрые от дождя волосы и смахивает невидимые ворсинки с одежды. Она нервничает. Я поправляю ей помаду и стираю потёки туши вокруг глаз.

— Я нормально выгляжу? — спрашивает мама.

— Отлично выглядишь, — киваю, не задумываясь.

Мы заходим в распашные двери. Хозяйка улыбается нам и провожает нас в отдельный кабинет, где ждёт Джордж. Кабинет настолько большой, что вместит человек двадцать, и, увидев его сидящим в одиночестве посреди этакого простора, я фыркаю. Картина просто нелепая. Он — словно король на троне, ожидающий прибытия подданных.

Не знаю, чего я ожидала, но Джордж совершенно заурядный. Выглядит как любой другой белый мужчина средних лет. Невысокий, всего на голову-две выше мамы, с густой шевелюрой русых волос с проседью, кустистыми бровями и тонкими губами, исчезающими в глубине рта каждый раз, когда он улыбается. Нос вздёрнутый, и я вижу волоски, выглядывающие из ноздрей. Когда он двигается, пергаментная кожа на шее нелепо свисает с подбородка. Встретишь такого на улице – и внимания не обратишь. Он бросает взгляд на часы. Слежу за ним. «Ролекс». Стараюсь не выдать удивления.

— Вы опоздали.

— Джордж! Дорогой! Извини! — вскрикивает мама. Проталкивается мимо нас, чтобы обнять его, поддельная сумка «Шанель» отчаянно болтается на плече. К нашему отвращению, Джордж хватает маму за плечи и впивается в губы слюнявым поцелуем, широко раскрыв рот. Когда они размыкаются, вокруг его рта остаётся красный след. Мама хватает со стола салфетку и стирает помаду. По крайней мере, у неё хватает совести выглядеть смущённой. Ни разу в жизни не видела, чтобы мои родители целовались.

— Извините, — он ухмыляется. — Я так соскучился по вашей маме.

Ни Чжи-хён, ни я не отвечаем. Джордж гладит матери спину, и его лоб озабоченно морщится.

— Да вы же промокли насквозь! Что случилось? Вы бегали под дождём?

— У нас не было зонта, — бормочет Чжи-хён.

— Так не пойдёт, — говорит Джордж. Расстёгивает куртку и накидывает маме на плечи. — Подождите. Я схожу в пикап, кажется, у меня найдётся запасная одежда для девочек…

— С нами всё нормально, — я качаю головой.

Он журит мать, хотя голос его мягок:

— Ты же простудишься. Надо было мне позвонить. Я бы с радостью вышел с зонтом к машине. Когда официантка подойдёт, попрошу включить обогреватель.

Наконец он поворачивается к нам с Чжи-хён и протягивает руку для пожатия.

— Как же я рад познакомиться с вами, милые девушки, — говорит он, глядя прямо на меня. — Ты Джи-хон, да?

Он будто камней в рот набрал. Имя моей сестры звучит исковеркано, почти неразборчиво.

— Нет, нет, — смеётся мама. — Это Чжи-вон. Разве не помнишь? Я же на днях фотографии показывала.

— Помню. Джи-фон. — С моим именем получается не лучше; «вон» он произносит так, будто я — призовой фен, висящий в балагане окружной ярмарки.

— Вы неправильно произносите наши имена, — перебивает Чжи-хён. Тон у неё ровный, ни грамма веселья.

Мама сверлит её взглядом. Хотя Джордж и улыбается, я вижу, что он сестрой недоволен. Уголки слабых, тонких губ ползут вниз, превращая лицо в страдальческую гримасу. Мне уже ясно: этот мужчина не привык, чтобы его поправляли.

— Ладно. Ну и как тогда их произносить? — Видно, что он предпочёл бы заниматься чем угодно, только не стоять здесь перед нами, выслушивая наставления от пятнадцатилетней девчонки.

— Первая буква «ч», как в «чае», — объясняет она. — А «вон» ты говоришь слишком глухо. Надо звонче. Чжи-вон.

Первым у Джорджа краснеет лоб. Румянец ползёт вниз, добирается до шеи. Все молчат; мама нервно переводит взгляд с лица Чжи-хён на его лицо. Спустя, кажется, целую вечность Джордж произносит:

— Понятно. Спасибо, что сказали. — Голос его размерен, вежлив. И совершенно не вяжется с выражением лица. — Знаете, я неплохо выучил корейский, будучи в Сеуле, но это было так давно… и, честно говоря, произношение — не мой конёк. Если вас это так сильно задевает, я могу придумать вам прозвища.

Чжи-хён сужает глаза.

— Прозвища?

— Да. Ты будешь Че-Хе, а ты, — он указывает на меня пальцем, — будешь Че-Ве.

Чжи-хён открывает рот, чтобы возразить, но вмешивается мама. Она выхватывает из небрежной стопки меню и швыряет их на стол. Пластиковые обложки с громким шлепком ударяются о дерево.

— Достаточно, — говорит мама. — Может, закажем что-нибудь? Я умираю с голоду.

Она усаживает Чжи-хён подальше от Джорджа, а меня сажает между ними. В воздухе повисает напряжение. Мы все его ощущаем. Пытаясь сгладить ситуацию, мать поворачивается к Джорджу и заводит разговор.

Неловко слушать, как они разговаривают. Английский у мамы не очень хороший. Когда в магазин изредка забредает клиент, говорящий только по-английски, она справляется. Но более сложные вещи — заполнить бланк, договориться о встрече — ей совершенно не под силу. С нами она говорит только по-корейски, а если попадаются слова, непонятные нам с Чжи-хён, она пользуется переводчиком в телефоне.

Быстро становится ясно, что мать преувеличила знание корейского Джорджем. Мы не понимаем ни одного слова. И насчёт произношения он прав. Ужасное. Акцент превращает некогда знакомые слова в совсем иной диалект, их смысл тонет под тяжестью его языка. Но Джордж ничего не замечает. Он доволен собой, словно мы должны впечатлиться, как он кромсает наш язык.

— А-ныль мо-хэ-ссо? — спрашивает Джордж.

Мне требуется секунда, чтобы понять, что он пытается сказать, и, кажется, я понимаю его одна. Он спрашивает: «Что вы сегодня делали?». Но Чжи-хён выглядит сбитой с толку, а мама, очевидно, тоже ничего не поняла. Она улыбается, кивает и произносит что-то совершенно не относящееся к делу.

— Мне нравится китайская кухня, — говорит она на ломаном английском. — Хорошая работа.

Джордж хмурится.

— Нет, нет, — произносит он. И пробует снова: — А-ныль ма-хэ-су?

— Китай, — громко говорит мама. Она показывает на меню. — Ты пробовал свинину в кисло-сладком соусе?

Мои щёки горят.

— Мама, он спрашивает, что мы сегодня делали. Он говорит не о еде.

— О! — Мать светлеет лицом. — О-ныль мо-хэс-со-ё, — поправляет она.

Джордж пытается повторить за ней, вытягивая губы трубочкой, но через несколько секунд раздражённо вскидывает руки.

Совсем не удивительно, что вскоре их разговор заходит в тупик. Они пытаются понять друг друга. Тщетно. Они ходят по кругу, почти не понимая друг друга. Нам с Чжи-хён постоянно приходится вмешиваться и переводить. Кажется, наша единственная роль в этой странной пьесе — переводчики.

Как так вышло, что они встречались всё это время, если даже общаться не могут? Представляю их на прогулке: мычат и тычут друг в друга пальцами, как пещерные люди.

— Передают, следующие несколько дней будет лить как из ведра, — говорит Джордж.

— Пить? — озадаченно переспрашивает мама. Она тянется к кувшину с водой на столе.

— Нет, — говорит Джордж. Он перехватывает её за запястье. — Лить.

Лицо мамы остаётся растерянным, он поднимает руки и шевелит пальцами, изображая падающие капли.

— Дождь.

— Дождь? Пить?

— Мама, — не могу скрыть раздражения. — Он говорит, что в ближайшие дни будет сильный дождь. Вот что значит «лить»…

— Знаю, — мать нетерпеливо отмахивается, обрывая меня. — Знаю.

Я закатываю глаза. Джордж обнимает маму за плечи и сжимает.

— Возьмите мой зонт, когда пойдёте. Кажется, в машине есть запасной. Берите оба.

Услышав это, мама светлеет лицом. Столько счастья, что у меня даже живот скручивает.

В дверь тихо стучат. Джордж кричит: «Войдите», — и дверь отъезжает, открывая официантку — стройную азиатку в традиционном красном платье с золотой вышивкой. По очереди кланяется каждому, прежде чем войти. Иссиня-чёрные волосы туго свёрнуты в аккуратный пучок на макушке; из середины торчит единственная красная палочка для еды — того же оттенка, что и платье.

Когда она входит, глаза Джорджа расширяются. Он проходится взглядом по всему телу, останавливаясь на мягких округлостях груди. Его наглость вызывает у меня отвращение.

— Слава богу, вы пришли, — говорит он. — Мы умираем с голоду.

Мерзость.

Официантка хихикает, прикрывая рот. Мать, вместо того чтобы расстроиться от такого откровенного заигрывания, смеётся, уютно устроив голову на плече Джорджа. Как она не замечает, насколько всё это плохо? Бросаю взгляд на Чжи-хён. Ей тоже не смешно.

— Что будете заказывать? — спрашивает официантка.

Я жду, что Джордж спросит, что мы хотим, но нет. Он игнорирует всех, включая маму, и начинает лихорадочно заказывать.

— Мы возьмём чау-мейн, курицу гунбао, свинину в кисло-сладком соусе и говядину с брокколи. Ах да… и жареный рис. С креветками. Не острое.

— Но я люблю острую еду, — вставляет Чжи-хён. — И разве не слишком много? Нас всего четверо.

— Никакого острого, — говорит мама. — Джорджу острое нельзя.

Разумеется, ему, блин, нельзя острое.

Официантка записывает заказ в блокнот.

— Отлично, — говорит она. — Если что-то понадобится, дайте знать.

— Се-се, — выпаливает Джордж. Складывает ладони и кланяется.

— Се-се, — отвечает официантка. Слегка склоняет голову и уходит.

Джордж ещё целую минуту смотрит на дверь.

— Сервис здесь просто отличный, — он мечтательно вздыхает. — Хотел бы я, чтобы все рестораны были такими.

Он выпутывается из объятий матери.

— Погоди. У тебя что-то на лице…

Трёт ей переносицу указательным пальцем.

— Вот.

Игнорируя нас с Чжи-хён, они пускаются в очередной бессмысленный разговор. Несмотря на языковой барьер, Джордж и мама, кажется, отлично проводят время вместе, к моему большому разочарованию. Чжи-хён то и дело поглядывает на них, и, хотя её рука лежит на столе, я вижу, как подёргиваются пальцы. Сейчас она яростно расчёсывает лодыжку. Мысленно.

Дверь снова отъезжает, и входят официанты в чёрно-белом, в руках у них — блюда, ломящиеся от гор риса и мяса. Джордж вытягивает шею, вглядываясь в дверной проём. Высматривает первую официантку в соседнем зале. Чжи-хён рядом со мной сжимает кулаки.

Мы смотрим на горы еды. Меня охватывает тревога при виде всего перед нами. Джордж бросает поиски официантки и обращает внимание на стол, накладывая себе груды лапши и риса. Он не обслуживает сначала маму или кого-то из нас, как сделал бы отец. В редкие походы в ресторан папа всегда следил, чтобы нам хватило еды, и только потом брал что-нибудь себе.

Мама наклоняется и нарезает свинину и курицу Джорджа на маленькие кусочки. Чжи-хён делает огромный глоток жасминового чая. Она даже не взглянула на еду. Я толкаю её под столом. Она качает головой — так, чтобы видела только я. Мне хочется спросить, всё ли с ней в порядке, но не стоит привлекать к ней внимание.

Еда отвратительная. Приторно-сладкая и настолько солёная, что я начинаю беспокоиться о давлении матери. Кривясь, пропихиваю её глотком чуть тёплой воды.

— Потрясающе, правда? — гремит Джордж. — Лучший китайский ресторан в мире!

— Да ну? — брезгливо морщу нос. — Что-то не слишком похоже на настоящую китайскую кухню… в долине Сан-Габриэль есть места…

— Я был в Китае. А ты?

— Н-нет, но…

— Уж поверь мне. Я провёл месяц в Шанхае в восемьдесят седьмом, и этот ресторан на голову выше всего, что там готовят. Клянусь жизнью матери!

Чжи-хён мрачнеет. Клясться жизнью матери — нечто настолько американское, настолько белое, что ни она, ни я не можем понять такое по-настоящему. В нашей культуре поклясться жизнью матери — наверное, худший из возможных грехов. Что может быть важнее матери, отца, бабушки с дедушкой? Похоже, Джордж никогда не слышал о сыновней почтительности.

Даже спустя час еды осталось больше, чем мы могли бы съесть за неделю. Мама перекладывает её в контейнеры на вынос, упаковывает в пластиковые пакеты, завязывая ручки аккуратными бантиками.

— Бери, — говорит она Джорджу. — Твои ужины до конца недели.

Он энергично кивает и расплачивается стодолларовой купюрой — просто швыряет на скатерть. Его бумажник распух от наличных, кожа почти трещит. Не знаю, видела ли я когда-нибудь столько денег. Выглядит как тысяча долларов, может, две. Мама бросает взгляд на бумажник и отворачивается, но слишком поздно. Я уже заметила голодный блеск в её глазах.

На улице мать льнёт к Джорджу, их пальцы переплетаются. Она не хочет, чтобы он уходил. Не хочет заканчивать встречу. Дождь прошёл, как она и предсказывала, и хотя небо ещё облачное, сквозь тучи пробились лоскуты синевы и солнечного света.

— Такой прекрасный день, — бормочет мама. — Не хочу, чтобы пропал зря. Прогуляемся?

Чжи-хён стонет.

— Я не хочу, — говорит она с непривычно детской плаксивостью. — К тому же всё мокрое.

— Ой, не глупи, Че-Ве, — говорит Джордж. — Если твоя мама хочет прогуляться, мы прогуляемся.

Чжи-хён испепеляет его взглядом.

— Я Чжи-хён. Не Чжи-вон.

— Верно. Извини, Че-Хе.

Мы вынуждены плестись за ними по узкому тротуару. Мы с Чжи-хён идём медленно, и расстояние между нами увеличивается, пока мы не отстаём на четверть квартала. Только тогда сестра хватает меня и резко дёргает назад.

— Эй!

— Вот придурок, — шипит Чжи-хён мне в ухо. — Как нам избавиться от этого клоуна? Никогда не хочу его больше видеть.

— Может, успокоишься? Он мне тоже не нравится, но хотя бы дождись, пока мы…

— Дождись чего? Это нелепо!

Впереди мама и Джордж внезапно останавливаются. Оборачиваются и машут, подзывая нас к себе. Джордж складывает ладони рупором вокруг рта.

— Что там у вас, копуши? — кричит он.

Я высвобождаюсь из хватки Чжи-хён и спешу вперёд. Она бухтит позади, плетясь всё так же медленно.

Они нашли кафе-мороженое в облезлом торговом ряду. Заходим внутрь, над головами звякает дверной колокольчик. Мы словно перенеслись в кафе-мороженое восьмидесятых. Интерьер устаревший, обветшалый. Пол покрыт тёмными пятнами и глубокими выбоинами. Витает неприятный кислый запах. Джордж оглядывается.

— Таких больше не делают, — говорит он. — Скучаю по старым добрым временам. Нынешняя молодёжь слишком изнежена.

Мама донимает меня, пока я не беру рожок

— Я ничего не возьму, если ты ничего не возьмёшь, а Джордж ничего не возьмёт, если я ничего не возьму, — укоризненно выговаривает она, а Чжи-хён стоит в углу, надменная и равнодушная.

Джордж берёт ром с изюмом, мама — ванильное. Я заказываю мятное с шоколадной крошкой.

— Эй, солнце выходит! — говорит Джордж, вглядываясь в окно. — Давайте съедим мороженое вон на той скамейке.

Всё вокруг блестит, пропитанное дождём. Мама суетится, боясь намокнуть, но Джордж хмурится.

— Слишком много хлопот с вами, — ворчит он. — Всего лишь вода. Ничего с вами не случится.

Он хватает маму и тянет вниз; она взвизгивает, плюхнувшись прямиком в ледяную лужу посреди скамейки. Джордж гогочет, а потом тянется ко мне — вытягивает волосатую руку. Я отворачиваюсь, но он слишком быстр. Пальцы смыкаются вокруг руки чуть выше локтя, задевая рёбра. Он тянет меня вниз, мороженое из моей руки падает на пол с мокрым шлепком. Мама что-то говорит, её голос высокий и расстроенный, но всё, что я вижу и слышу, — это Джордж, его взгляд, скользящий вниз, к моей шее, к мягкости моей груди.

Впервые я замечаю, что глаза у него голубые: бледная, ледяная голубизна, напоминающая Ниагарский водопад, куда возил нас отец в отпуске шесть лет назад. Не знаю, почему я не замечала их раньше.