— Я много думал о больных и инвалидах. Главная беда калеки или тяжелобольного человека в том, что физически ты ещё кое-как способен адаптироваться к жизни, но эмоциональная адаптация — это совсем другое дело. Возьми, к примеру, человека без рук или без ног, родившегося карликом или ещё кого-нибудь в том же роде. Врачи латают его, как могут, но суть в том, что он всё равно пытается втиснуться в ту же нормальную жизнь, какой живут остальные. Но у него никогда ничего не выйдет, потому что он другой и полноценно жить не способен; так что в глубине души он никогда не чувствует удовлетворения. По крайней мере, обо мне так не скажешь.
— То есть вы считаете, что у вас всё в порядке?
— Конечно. Ну а разве нет? С твоей точки зрения это может выглядеть странно, даже дико, но поверь, ты...
— Давай вернёмся к началу. Мы установили, что вы — разведчик Пол Арнхейм, номер 54627, пропавший без вести во время патрулирования сектора Агтьер.
— Всё верно. Знаете, а ведь в те дни я был довольно хорош собой. Крепкий блондин с голубыми глазами. Сейчас и не скажешь, правда?
— Нет. Так что произошло во время патрулирования?
— Я решил провести разведку этой планеты на малой высоте. Я был уже в атмосфере, когда рванул двигатель. Всё произошло так быстро, что я толком ничего не успел сделать. Я посадил корабль, но при этом чертовски сильно грохнулся и отключился. Потом ненадолго пришёл в себя. Я всё ещё висел в ремнях; казалось, что мои кишки вывалились наружу. С воздуха я уже видел, что это за мир, но на несколько секунд он предстал передо мной вблизи: красная и жёлтая охра, и ни единого побега растительности. Я думал, что умираю — и вполне естественно, потому что действительно умирал.
— Похоже на то. Когда вы снова пришли в себя?
— Ну, я несколько раз частично приходил в сознание, но мало что соображал. По телу пробегали странные ощущения — я бы даже не взялся их описать. Очевидно, меня держали под наркозом почти всё время, пока шла операция. Когда сознание окончательно вернулось ко мне, я стоял в каком-то дверном проёме. Вокруг до самого горизонта простиралась светло-голубая трава, высотой доходившая до икр. Рядом со мной в воздухе, на уровне моей талии, парила металлическая платформа, на которой восседал мой доктор. Он — или оно — велел мне попробовать сделать шаг. И я пошёл.
— Что вы почувствовали, когда увидели себя?
— Вы должны понимать: в разведкатере ты весь зажат в ремнях безопасности. Чувствуешь себя не человеком, а частью машины. Минуту или около того мне казалось, будто я всё ещё в своей упряжи, так что особым шоком в тот момент это не стало. Я всё ещё был оглушён. В ремнях тебе не плохо, потому что знаешь: в конце концов ты снова спустишься на землю и испытаешь все обычные человеческие радости. А вот когда до меня дошла горькая правда, я чуть с ума не сошёл.
— Вы увидели то же, что мы видим сейчас?
— Не совсем. С тех пор я изменился; тогда я выглядел более естественно. Да и к тому же поначалу всё моё внимание было приковано к доктору на платформе. Они насекоподобные, выглядят как дюжина сшитых вместе огромных сороконожек. Но они умны, сам видишь. Физиологически их метаболизм построен на ряде смертоносных кислот — что вряд ли для меня полезно. На этой планете вообще нет ничего, что пригодилось бы обычному человеку. Доктор мне всё это объяснил. Тело, которое они нашли, было слишком сильно повреждено и никуда не годилось, но даже если бы они знали, как его заштопать и восстановить прежний обмен веществ, мне здесь попросту нечего было бы есть. Он утверждал, что сделал всё, что мог; более того, считал, что проделал великолепную работу и я должен быть ему благодарен. Он отметил, что большинству живых существ для пропитания нужна органика, а на этой планете, где есть лишь несколько островков растительности, а остальное — пустыня, это сплошной минус. Меня же эта проблема больше не касалась: я мог идти куда угодно в этих мёртвых землях, и доктор заявил, что у меня теперь невероятная свобода действий.
— И вы с ним не согласились?
— Нет, тогда нет. А вы бы согласились? Я хотел умереть. Он заменил практически все внутренности в моём туловище. Вместо кишок, желудка и лёгких у меня оказалась вот эта топка. На самом деле это атомная печь, работающая на изотопах, которые извлекаются из моей пищи. Она постоянно скворчит у меня внутри. Всё, что мне нужно делать — это выкапывать определённые минералы и металлосодержащие руды, которых тут полно, и закидывать их внутрь. Проще говоря, есть их. Ртом. Топка расщепляет их, извлекает изотопы для энергии и снова перерабатывает в ткани на углеродной основе. Отходов много: поразительно, как много этого сырья мне требуется. Я копаю большую часть дня.
— Разведчик Арнхейм, я думаю, ваше мужество навсегда останется в памяти...
— Забудьте, не было во мне никакого мужества. Я был... мягко говоря, в ужасе. Рассчитывал очнуться на том свете, но это было хуже смерти. И прямо сказал ему об этом. Я проклинал этого доктора и жаловался всеми способами, какие только знал.
— И что же?
— Он сказал, что я не имею права жаловаться. Если я хочу умереть, то могу прямо сейчас пойти и сделать это — это моё личное дело. Он — врач, и его долгом было спасать жизни всегда, когда это возможно. Он поступил правильно, и свою часть задачи он выполнил. И после этого он меня выставил.
— Выставил?
— Он сказал возвращаться, если что-то начнёт сбоить. И добавил, что я не найду счастья среди его народа, поэтому мне будет лучше в одиночестве. В этом не было никакой жестокости, потому что я был с ним согласен. Они довольно отвратительны.
— Но вы, очевидно, не стали убивать себя.
— Нет. Я даже не дал себе умереть с голоду, хотя это было проще простого. Каменная пыль в те дни не казалась мне особо аппетитной. Я вышел в пустыню, вооружившись лопатой. Жизнь каким-то образом продолжалась; люди говорят ведь про цепкость жизни, правда?.. Вот только о чём они не говорят, так это о том, в чём вообще смысл жизни и на что похожа жизнь, лишённая всяких удовольствий... Сухая, хрустящая на зубах дрянь, которая забивает рот. Я знал, что застрял здесь навсегда, и что делать мне нечего, кроме как копать и жрать. Я был рад, что никто не может меня видеть. Никто из людей, хочу сказать. Я бы сгорел со стыда, если бы меня увидела женщина. Тогда я всё ещё думал о женщинах.
Однажды я увидел своё отражение в луже воды. Ткани тела, которые производит моя топка, совсем не такие, как у органического тела. Медленно — хотя нет, даже довольно быстро — все мои старые ткани замещались новыми. Я выглядел так, будто меня вытесали из камня. Весь глыбистый, в выбоинах и кратерах. Черты лица размылись, а глаза стали похожи на два маленьких шарика ртути. Вот тогда я и понял, что пришёл к концу пути.
— И вы решили, что больше так не можете?
— Понимаете, у покалеченного человека вся проблема в том, что он живёт не в том мире. Если бы он оказался в мире, где все точно такие же, как он, и где природа устроила всё так, чтобы они получали удовольствие от такого состояния, он был бы в полном порядке. Внешне калеки могут казаться изувеченными, но на самом деле они изувечены внутри. Потому что жизнь приносит мучения только тогда, когда она неполноценна. Обо мне так больше не скажешь.
— Не уверен, что понимаю вас.
— Полагаю, большинству из них живётся ещё более-менее... Хотя быть парализованным не слишком радостно. Но на моём примере вы можете увидеть идеальный наглядный случай. Смотрите: природа устроила так, чтобы каждое создание получало удовольствие от того, что оно должно делать ради выживания. Нам нравится есть, спать, встречаться с людьми, исследовать мир, работать, заниматься сексом. Подумайте о кроте. Он роет сырую холодную землю, поедая червей, или уж не знаю, что там ещё. Или подумайте о дождевом черве. Он прокладывает себе путь сквозь почву, поедая эту самую почву. Вам может показаться, что жизнь дождевого червя ужасна, потому что сами вы не хотели бы так жить. Но червю нравится то, что он делает. Вот что я имею в виду, когда говорю про больных и инвалидов. Им недоступно то, ради чего вообще стоит жить. Червь, который ненавидит грязь, оказался бы в паршивом положении. Врачам следовало бы убирать у больных неприязнь к их недугам, а не оставлять их на полпути к выздоровлению.
— И что же с вами сделали?
— Врачи-сороконожки куда сообразительнее наших земных медиков. Я вернулся и стал жаловаться. Сказал ему, что хочу с этим покончить. Но эти сороконожки никогда не думают о том, чтобы сдаться; они всегда пытаются найти выход. Он тут же понял, что разум нужно адаптировать к тем условиям, в которых он живёт; условия не всегда можно подстроить под неподходящий настрой ума. Понимаешь, всё дело в либидо. Док знает, как изменить либидо так, чтобы вместо, скажем, женщины тебе хотелось чего-то другого. Он меняет объекты желания и удовольствия. Вместо того чтобы хотеть стейк, ты хочешь...
Вы не поверите, какое удовольствие я получаю от жизни сейчас. Я обожаю это место. Красная охра, жёлтая охра, медное, беспощадное небо. И копание. Я просто обожаю копать, всаживать лопату в сухую пыльную землю... Трудно описать, насколько это прекрасно. И эти чудесные, сухие вкусы камня и металлической руды. Мне приходится следить за своей диетой, иначе я жрал бы, не останавливаясь.
Офицер спасательной службы нервно посмотрел на бесформенную, отдалённо напоминающую человека глыбу живого камня.
— Понимаю... Ну так что, вы пойдёте с нами? Возможно, наши и их врачи смогут что-то для тебя сделать вместе. Разумеется, вы никогда уже не станете... Но, по крайней мере, вы будете дома.
— Я уже дома. Ни за что отсюда не уеду. Обожаю это место. Честно говоря, я бы хотел, чтобы вы сейчас ушли. Я не люблю компанию, да и вы для меня... в некотором роде отвратительны. Я счастлив здесь. Да. Копать, и снова копать. Это самое лучшее чувство на свете.
Перевод В. Спринского