 |
|
Брайан У. Олдисс "Человек, который изобрёл будущее"
Существует три типа писателей: крупные писатели, второстепенные писатели и мистер Герберт Уэллс. Как мы его классифицируем? К какому типу мы его относим?
В своей книге «Современное движение» г-н Сирил Коннолли нигде не упоминает Уэллса, даже не говорит о нем. Но даже если его игнорировать, Уэллс никуда не денется, слишком многие из нас находились под его влиянием. На протяжении сорока лет он был своего рода симпозиумом, и его присутствие в самых разных ипостасях было невозможно игнорировать.
В 1910-х годах его считали одним из трех великих романистов эдвардианской эпохи, наряду с Беннетом и Голсуорси, а Уэллса – своего рода Диккенсом позднего периода. В 1920-х годах появился Уэллс-бунтарь и просветитель, энергичный Уэллс из «Анны Вероники», всегда строивший планы наперед. В 1930-х годах мы увидели Уэллса, «глобальный ум», серьезно говорившего в Белом доме и Кремле, пытавшегося обеспечить труд, богатство и счастье человечества, как если бы мы все были его наследниками. В 1940-х годах мы стали свидетелями смерти разочарованного пророка.
Настоящий Уэллс, конечно же, состоял из всех этих людей. Именно потому, что мы не можем однозначно отнести его к какому-либо определенному кругу, он до сих пор кажется таким живым, загадочным и интересным. Вы по-прежнему любите или ненавидите Уэллса.
Не умаляя всех остальных его талантов, я считаю, что Уэллс лучше всего сохранился в одном из своих первых образов, в котором он предстал перед публикой, — как автор научно-фантастических романов. Он — крестный отец, если не отец, научной фантастики. Он изобрел искусство предсказания будущего.
Однако прежде чем мы перейдем к этому, я хочу выразить свою личную привязанность к Уэллсу, которая превосходит все мои обязанности перед ним как писателем. У Уэллса была комическая сторона, о которой он сам знал. Мысль о том что он пытался в Кремле убедить Иосифа Сталина вступить в ПЕН-клуб имеют определенный оттенок хоррор-комического юмора.
Но у Уэллса была и героическая сторона. В юности, в тридцатые годы, я читал «Мистера Полли», «Киппса», «Любовь и мистер Люишем» и «Тоно Бенге», прежде чем добрался до научной фантастики, и меня радовало, как Уэллс явно считал, что радости и печали лавочников заслуживают внимания — в те дни мне самому грозило остаться в лавке. Уэллс изменил мое представление о литературе, которую до этого я считал своего рода клубом, где привилегированные обсуждали привилегированных. Двадцать лет спустя, полагаю, угнетенные молодые люди были в восторге от «Счастливчика Джима» примерно так же.
Поэтому я с самого начала представлял, что Уэллс на моей стороне. Меня к нему склоняло то, как он говорил о сексе – доброе и откровенное слово, в то время как взрослые из моего окружения явно считали секс чем-то существующим, но лучше его игнорировать, – примерно так же, как и Уинстона Черчилля примерно в то же время. В государственной школе было то же самое: как бы Уэллс ни утомлял нас своими рассуждениями о политике и создании утопий, мы восхищались им, потому что он был за секс. Он делал унылые репрессии школьной жизни гораздо более терпимыми.
Джордж Оруэлл чувствовал то же, что и мы сорок лет назад. В одном из своих критических эссе он пишет: «В XIX веке для мальчика было удивительным событием открыть для себя Герберта Уэллса. Ты оказывался в мире педантов, священников и игроков в гольф, где твои будущие работодатели призывали тебя «добиваться успеха или уходить», родители систематически искажали твою сексуальную жизнь, а тупоголовые школьные учителя хихикали над своими латинскими стикерами; и вот перед тобой этот удивительный человек, который мог рассказать тебе об обитателях планет и морского дна, и который знал, что будущее будет совсем не таким, каким его представляли себе респектабельные люди».
Уэллс словно появился из ниоткуда — мужчина-Венера Анадиомена с дипломом бакалавра наук. Именно эта способность разбираться в планетах и предвидеть будущее отличала его от других. Что касается его научных романов, я хочу задать и, надеюсь, ответить на два вопроса: кто повлиял на Уэллса и на кого повлиял он сам?
Некоторые формы научной фантастики существуют уже очень давно. Лукиан из Самосаты III века писал о путешествиях к Луне и Солнцу, и эту нить можно проследить через Данте, у которого есть что-то от синдрома научной фантастики, через Сирано де Бержерака, чрезвычайно читабельного писателя, через различных епископов XVIII века, которые крайне нечитабельны, и так далее, вплоть до наших дней. Но только когда утвердился дарвинизм, и люди смогли увидеть развитие будущего как качественно отличное от прошлого, появилась настоящая научная фантастика, с Верном и Уэллсом, а чуть позже и с Олафом Стэплдоном.
На творчество Уэллса, по-видимому, оказали влияние три фактора. Он был обязан Джонатану Свифту, что наиболее очевидно в «Острове доктора Моро»; он был обязан Эдгару Аллану По, особенно в его рассказах, где некоторые ужасающие эффекты напоминают «Рассказы о тайнах и воображении»; и в некоторой степени на него повлияли некоторые из его современников, в частности, три француза: Фламмарион, Жюль Верн и Альбер Робида, художник-график, специализировавшийся на изображении будущих войн.
Уэллс не раз писал о будущих войнах. И в этом он был не одинок. Франко-прусская война 1870 года встревожила Европу. Подъем немецкого национализма был пугающим; так же пугали мобильность немцев и эффективность их нового оружия — казенной артиллерии Круппа. Британия поняла, что она плохо подготовлена к современной войне; и в 1871 году в «Блэквуде» появилась история, которая оказала огромное и немедленное влияние на всю Европу — битва полковника Чесни при Доркинге. В ней предполагалось успешное вторжение в Англию. Все остальные страны подражали, видя себя — в соответствии с надеждами и опасениями писателя — победоносным или бесславным вторжением. В бурлящем ритме времени эти истории породили другие и продолжали развиваться полным ходом вплоть до 1914 года.
В свете таких будущих войн, казалось бы, всего лишь небольшой шаг к вторжению в Англию марсиан вместо немцев, подобно тому, как человек разводит уток вместо кур. На самом деле это радикальный шаг, подобный тому, как человек ест куриный корм вместо кур. Когда в 1898 году вышла «Война миров», она, должно быть, казалась ошеломляющей, и это было так, и на то были веские причины.
Уэллс не только преувеличил значение аферы. Он довел конфликт до абсурда, превратив его в межпланетный конфликт; он показал саму войну в новом свете. В то время распространенное мнение о войне заключалось в том, что она увеличивает мощь победившей нации, не причиняет особого вреда проигравшей, способствует развитию международной торговли и ускоряет прогресс в целом; примерно как современные конкурсы песни «Евровидение». Когда это была война против дикарей, которые тогда населяли весь земной шар, за исключением северо-западной части Европы и, возможно, острова Манхэттен, война была выгодна всем заинтересованным сторонам. Просвещение распространялось благодаря г-ну Гатлингу и Библии на равных условиях.
В «Войне миров» этот вопрос рассматривается несколько иначе. Британцы изображены как дикари; у марсиан есть пулемет Гатлинга, а у нас нет, и они относятся к нам как к зверям, которые погибают. Это произведение, вместо того чтобы прославлять войну, демонстрировало ее страдания и унижение, показывая, что никто не завоевал ничего стоящего. Таким образом, Уэллс проявил свой истинный провидческий талант и оригинальную индивидуальность. Он ненавидел хаос и всегда был против сил, которые его порождают.
Он проявил ту же удивительную оригинальность и в других своих ранних научно-фантастических романах.
В «Невидимке» он переворачивает с ног на голову поговорку «В стране слепых одноглазый — король», которую он также использовал в, пожалуй, своем самом мастерском рассказе — «Стране слепых». «Человек-невидимка» — более научное осмысление этой темы. Гриффин, обнаружив способ согласовать показатель преломления своего тела с показателем преломления окружающего воздуха, планирует использовать свое открытие исключительно в собственных интересах. Уэллс изображает его на протяжении всего произведения в неприглядном свете, как раздражительного человека, которого читатель не должен любить. Рецензенты не полюбили Гриффина и не поняли, что имел в виду Уэллс. Они хотели приключений в духе Жюля Верна, а Уэллс им этого не предоставил.
В «Машине времени» (1895) Уэллс раскрывает еще одну почти полностью оригинальную тему — историю путешествия во времени. С тех пор у нас появилось несколько превосходных книг на тему времени, написанных драматургом из Йоркшира; но как произведение — несмотря на значительную конкуренцию со стороны многих писателей-фантастов — «Машина времени» стоит особняком. В ней Уэллс использует расширенную версию «Двух наций» Дизраэли. Угнетенные, рабочие промышленной революции, спускаются вниз, выживают под землей, но мстят, пожирая праздные и избалованные классы, живущие на поверхности. Для капиталистического викторианского общества это вряд ли было бы приятным чтением.
Из всех романов Уэллса «Первые люди на Луне», казалось бы, больше всего обязаны Жюлю Верну, который также писал о лунном путешествии. Но эти два произведения похожи не больше, чем ананас на триффида. Картина общества селенитов, созданная Уэллсом, поразительно новаторская. Там, как вы помните, каждого младенца-селенита загоняют в рамки, которые от него требуют, готовят к взрослой жизни, дают только те знания, которые подходят для его работы, и учат довольствоваться своей участью.
Замечательный отголосок того мира прозвучал тридцать лет спустя, когда была опубликована книга Олдоса Хаксли «О дивный новый мир».
Многие идеи Уэллса были отвергнуты как неприемлемые в момент их первого появления, потому что они были слишком оригинальными — лишь для того, чтобы быть воспринятыми позже, почти неосознанно. В «Современной утопии» (она же "Утопия-модерн", 1905) Уэллс говорит о расовом равенстве, которое быстро было отвергнуто его современниками. Он говорил о танковых войнах, об атомной войне, о межзвездных путешествиях, о сверхэффективных удобрениях, об использовании энергии Солнца, и его считали чудаком.
Хочу упомянуть ещё один ранний роман Уэллса, который ужаснул и вызвал отвращение у первых критиков и, возможно, с тех пор остаётся самым забытым из всех любовных романов. В «Острове доктора Моро» (1896) Уэллс создал жестокую пародию на сотворение мира, научный взгляд на библейский миф, который, кажется, перекликается с высказыванием Фулка Гревилла:
"О, утомительное положение человечества!
Родившись по одному закону, переходишь к другому."
Зверолюди Уэллса — это животные, переделанные по образу и подобию человека ужасным Моро, а затем вынужденные им вести себя по-человечески. Они поклоняются Моро и боятся его, и поют своего рода литургическое песнопение, называемое Законом. Доктор Моро, безусловно, является прекрасным образцом постдарвиновского письма; но в то же время Уэллс интерпретировал Дарвина более правдиво, чем многие из его современников, которые, похоже, рассматривали эволюцию как скорее британское изобретение, призванное удержать викторианцев на вершине, даже если остальной мир приходил в упадок: своего рода восковая Британия.
Таким образом, критики и публика в целом не поняли послание Уэллса в «Докторе Моро», так же как и в «Невидимке». Их можно простить, потому что Уэллс — настолько завораживающий рассказчик, что читаешь дальше в том драгоценном пробуждении, которое дарят немногие писатели. В этих двух романах, особенно в «Моро» и «Человеке-невиидмке», а также в «Войне миров» и «Машине времени», и в меньшей степени в «Пище богов», Уэллс делает свое послание неотъемлемой частью, сублимируя его через всю структуру романа с мастерской косвенностью.
Эти романы чрезвычайно совершенны; «Остров доктора Моро», несмотря на свои скромные масштабы, — произведение искусства. Но Уэллса неправильно понимали, и он не мог этого вынести. Я много раз слышал, что он оставил искусство, чтобы стать пропагандистом; может быть, одна из причин заключается в том, что он извлек урок из глупого приема, который ему оказали в начале его карьеры? После этого Уэллс стал формулировать свое послание все яснее и яснее, пока оно, наконец, не заглушило вымысел.
Несмотря на влияние Свифта, «Остров доктора Моро» — одно из подлинных оригинальных произведений нашего времени, отражающее борьбу между убеждениями, которая не умерла и сегодня. Для достижения своих целей Уэллс, естественно, заимствовал кое-что у других писателей. «Изречение закона» напоминает Закон джунглей из «Книги джунглей» Киплинга.
Но здесь я хочу отвлечься от оригинальности Уэллса и взглянуть на то, что он создал; ибо, если он и был немного обязан нескольким другим писателям, то есть неизмеримо больше писателей, которые обязаны ему, среди них Оруэлл и Олдос Хаксли, написавшие самую важную научную фантастику со времен Уэллса.
В романе «Остров доктора Моро» первая строка Закона зверолюдей, представляющего собой своего рода ужасающую пародию на Символ веры, гласит: «Не ходить на четвереньках: таков Закон». На это есть яркое напоминание в знаменитом изречении Оруэлла из «Скотного двора»: «Две ноги — хорошо, четыре ноги — плохо». А концовка «Скотного двора», где свиньи становятся неотличимы от людей, а люди — от свиней, очень похожа по стилю на концовку «Доктора Моро». Там Прендрик, главный герой, сбегает с острова и возвращается в цивилизацию, но его преследуют следы быков, гиен и обезьян в лицах окружающих. Прендрик говорит: "Моя болезнь приобрела самый странный характер. Я не мог убедить себя, что мужчины и женщины, которых я встречал, не были зверьми в человеческом облике, которые пока еще внешне похожи на людей, но скоро снова начнут изменяться и проявлять свои звериные инстинкты." (пер. К.Морозова)
В романе «1984» Оруэлл снова демонстрирует влияние Уэллса. Его разделение на пролетариат и интеллектуалов соответствует разделению между элоями и морлоками в «Машине времени», а возможно, и миру селенитов в «Первых людях на Луне».
Я уже упоминал, что влияние Уэллса на Олдоса Хаксли можно продемонстрировать не только в «Дивном новом мире», но и в «Обезьяне и сущности», где показана человечность в людях.
А как насчет влияния Уэллса на современную школу писателей-фантастов? Уверен, Артур Кларк и Джон Уиндем тоже сталкивались с тем, что их называли «истинными наследниками наследия Герберта Уэллса» — вероятно, так сказал тот рецензент из «Бирмингем Пост». (Почему рецензент похож на человека, переодевающегося в старую одежду? Потому что оба любят старые вещи.) На самом деле, между Гербертом Уэллсом и современной традицией наблюдается заметный разрыв. Мы все, безусловно, в долгу перед ним, но мы вышли не прямо из его все еще подавляющей тени, а из журналов научной фантастики, которые принадлежат к другой традиции.
Когда в 1926 году в Америке вышел первый научно-фантастический журнал, он назывался «Удивительные истории» (AMAZING STORIES), и на первой странице его содержания была гравюра с изображением могилы Жюля Верна в Амьене, символизирующая его бессмертие. Фигура Верна, одетого в облачение, поднимается из могилы с жестом, который в контексте предполагает приветствие «Привет!». Именно Верн был вдохновителем этих журналов: гораздо более грубым духом, чем у Уэллса; человеком, который с удовольствием использовал карикатуры, а не образы, который не понимал значимости науки, а цеплялся за её педантичность, который предпочитал приключения размышлениям.
Журнальная научная фантастика в межвоенный период во многом следовала этой модели. Её писали либо оптимистичные американские подростки, либо несколько англичан, копировавших американский стиль и мечтательность. Но война и возросшая ответственность привнесли в американскую научную фантастику, как и в другие виды литературы, новый пытливый дух; в неё проникла нотка скептицизма, которую мы когда-то могли бы считать английской. Приключения, конечно, по-прежнему происходят довольно стереотипно; но пытливый подход в моде, и это делает ее очень похожей на произведения Уэллса.
Сейчас у нас есть несколько чрезвычайно интересных американских писателей: Филип К. Дик, Курт Воннегут, Джеймс Блиш, Уорд Мур, Уильям Тенн, Томас Диш. Эти писатели, как и нынешняя английская группа, используют технику Уэллса, вставляя осколок неизвестного в человеческую ситуацию, чтобы исследовать человека, его обстоятельства, его недостатки, его условия, его особенности. Они с удовольствием признали бы что работают в области, разработанной практически в одиночку господином Гербертом Джорджем Уэллсом.
(Это слегка отредактированная версия выступления г-на Олдисса в Пенсильванском клубе по случаю столетия со дня рождения Герберта Уэллса.)
цитировать
свернуть ветку
