Robert Meadley
Pushing Backwards
Это будет моя первая книга, в которой начальная сцена не омрачена нависающими холмами и грязным небом, грозившими стать моей визитной карточкой, и, без сомнения, знакомый читатель (который рекомендует мои книги и потому, должно быть, находит в них поводы для благодушия) будет обескуражен этой сменой декораций, но я лишь недавно созерцал бледные небеса Н... и узнал, что угнетение не обязательно должно быть тёмным или тяжёлым.
В «Продвигаясь назад» — короткой, незавершённой автобиографии Т. С. Купейна — есть много тревожного, но всё выписано яркими красками, наглядно фиксирующими последний период его жизни, когда вундеркинд, слишком умный, чтобы играть со спичками, презиравший физические упражнения как путь к постижению героического и оплачивавший свои житейские промахи сочинением произведений о предотвращённых космических катастрофах, обнаружил, что его с нарастающей силой влечёт к огню. В том возрасте, когда большинство мужчин, сталкиваясь с назойливой природой времени, обращаются к велоспорту или массажу, чтобы вернуть иллюзию мужественности, Купейн решил заняться чем-то бо́льшим. Насколько бо́льшим — он поначалу и сам не догадывался.
Среди мотивов, погнавших меня к разрушенным городам Н..., главными были беспокойство наступающей старости и неизбежные позывы тщеславия, будто я, сочинитель бедствий, смогу совершить нечто чудесное перед лицом реальной катастрофы, хотя бы пересоздав её на свой лад; но пуще этого, ускользающим и прячущимся между ними, однако не менее настойчивым, было желание сбежать от неразберихи в финансовых делах после внезапного банкротства моего бухгалтера, или, возможно, от более личных последствий его краха, а может по какой-то другой причине, которую я не признаю или ещё не осознал... Я больше не разделяю идей о чрезмерном изучении этого миазма под названием «разум». Реальный факт заключается в том, что я прибыл сюда, равно как бесспорно и то, что сейчас я карабкаюсь вслед за злобным поэтом, чей хохот подобен непрестанному торжеству воронья, по содрогающимся стенам высоких руин среди ландшафта, сотрясаемого незначительными, но упрямыми землетрясениями.
Рассказывая в нескольких абзацах о своей прошлой жизни, Купейн погружается в странный мир Н... — заброшенной планеты, переживающей эпоху повторяющихся литосферных толчков. В теории, её следовало оставить целиком и полностью, однако часть населения, в силу привязанности к ландшафту, по инерции или из любви — свойствам, мистическим образом присущим случайным группам людей — предпочла остаться, перебиваясь нерегулярными поставками помощи и небольшой торговлей утилем и минералами. Именно природа этой эпизодической добычи полезных ископаемых первым делом увлекает Купейна — в здешнем содрогающемся ландшафте шахтёры суетливо карабкаются по крутым, ненадёжным склонам ущелий, извлекая обнажившиеся на краткое время полезные ископаемые. Для этих людей в их ярких одеждах на фоне пёстрых скал (красный, жёлтый и синий — резкие основные цвета, преобладающие как в одежде, так и в камне) неопределённость является условием жизни, а смерть — единственной уверенностью.
С этими безумцами связана богатая галерея эксцентриков, из которых Купейн сформировал то самое скандально известное «движение» — «Общество поздних энтропистов». В их число входит Сарабанд, болтливый отшельник, осуждающий унизительность наёмного труда до тех пор, пока случай не назначает его на синекуру, где он забывает, что когда-то жил без регулярного дохода, и с удовольствием воображает себя перегруженным работой, занимаясь мелкими, не относящимися к делу интригами, в основном связанными с уклонением от хронической финансовой несдержанности своих друзей. И «Вешатель» Масгрейв, герой горизонтального скалолазания. И Смертник Билл, вечно надеющийся умереть от переохлаждения в недоступных местах, но спасаемый своими друзьями. И другие — глядя на каждого из них, Купейн учится воспринимать ту стихию бытия, которую мы называем изменением-энтропией-старением-временем, как нечто не менее злонамеренное, но более не являющееся отвратительным суррогатом идеала.
Человек сбегает в вымысел собственной жизни — странный, шаткий опыт и стремление к меньшинству даже в этом недолговечном месте, где всё угрожает перевернуться или рухнуть, где высокие башни прежней безопасности не просто падают, но вынуждены разрушаться по частям, теряя фрагменты самих себя, образуя странные эродированные формы, подобные руинам, сотворённым самой природой, поражая воображение неправдоподобными проявлениями баланса и внезапным сходством с возмутительными или забытыми вещами. Я не жалею о своей прежней, защищённой жизни; я даже не думаю о ней слишком много. Она и знание того, что я мог бы вернуться к ней, кажутся одинаково глупыми и нереальными. Я не из этих мест, что помогает мне описывать их, когда меня понуждает к этому привычка писать, но не сбегу отсюда.
Купейн учится лазать, смакуя технику шахтёрского мастерства, споры вокруг силовых шлямбуров, амортизирующих стремян и трёхжильных тросов, использование техники «мягких ног», пьянящий восторг одиночных подьемов с крюкокoметом, и бесконечные ухищрения, позволяющие компенсировать нищету всей этой отрасли. Другие группы общества Н... — те, кто жаждет прекращения бедственного положения или хотя бы надежды на движение к более стабильной жизни (к которым, как признаёт Купейн, будучи местным уроженцем, он, вероятно, и принадлежал бы) — игнорируются, за исключением тех случаев, когда честность требует признания их существования. Некоторыми он успевает восхититься — теми, кого удерживает здесь верность руинам семей или дружеским узам, часто сознавая свою обречённость из-за гордости или самоотверженности; однако они обрисованы издалека, как представители силы, которой у него нет, и идеала общества, которое он покинул, неспособные понять его присутствие в ситуации, являющей им только лик порабощения.
Из этих теней выделяется одна героиня — Карен Холмс, компетентная, но испуганная, жаждущая бросить своих беспомощных родственников ради иномирной безопасности, куда, как она надеется, ей удастся убедить вернуться Купейна, и к чему она призывает его со страстным плотским пылом, дополняющим его собственное, физически выраженное отчаяние.
Мы встретились, как я опять уверял себя, в последний раз, и, как обычно, ни к чему не пришли. Мы были символами не только друг для друга, но и для самих себя, и нити множества мелких предательств сплетались вокруг нас до тех пор, пока, оказавшись в коконах по отдельности, мы всё же не стали неразрывно связаны. Толкая друг друга в противоположные стороны — она к прошлому, от которого я отрёкся, а я к молодости, которой пренебрёг, мы застыли в объятиях неотвратимого протагонизма.
Примечательно, что, хотя их отношения продолжались до самой его смерти, он никогда не описывает её в настоящем времени, придавая их союзу жутковатое ощущение, будто он постоянно ожидал, что они вот-вот завершатся. Но Карен упорствует, пытаясь оторвать Купейна от его дружбы с Молоссом Кларком, поэтом, «который настолько восхищён уничтожением архивов и библиотек землетрясениями и возможностью для будущих поколений создавать свои собственные беспрепятственные теории искусства, что ни с кем не делится своими обширными знаниями в области просодии и образности и декламирует свои собственные, незаписанные стихи только с вершин высоких зданий, где ветры делают их неслышимыми». С Кларком Купейн вступает в новый мир чувственного опыта. Если на склоне ущелья или обрывистом утёсе нужно сильное землетрясение, чтобы подвергнуть человека опасности то на обваливающихся руинах его может сбросить вниз даже малейшее колебание почвы или случайная перемена ветра. И всё же Кларка и Купейна влечёт именно к этим смертоносным остовам, туда, где любое движение воздуха может оказаться роковым, а собственные кости превращаются в прибор, чуткий к малейшей дрожи земли.
Кларк, каким его изображает Купейн, — почти сверхчеловеческая фигура, накапливающая обширные знания, и лишь вскользь хвастающаяся своим мастерством и удачей скалолаза. Формы его стихотворений, как признаётся он в момент возбуждения, определяются профилями руин, с которых он собирается их декламировать. Никакое восхождение невозможно до тех пор, пока стихотворение не завершено, в то время как оригинальные чертежи, если они доступны, тщательно сопоставляются с руинами, после чего составляются карты вероятных напряжений и опасных зон. Разумеется, всегда бывают исключения:
Первый штурм здания сформировал у меня невысокое мнение об этом виде спорта. К первому участку нужно было подняться по трём лестничным пролётам, после чего мы взобрались на два этажа по щербатой бетонной стене и обогнули нависающий участок потолка. Затем оказалось, что решётка из балок, по которой пролегал наш маршрут, была ненадёжной, и мы спустились. Я не был впечатлён. Кларк, задетый моим презрением, экспромтом сочинил сонет на кривом участке стены неподалёку и попросил меня подняться первым. Когда я спустился, меня колотило мелкой дрожью.
Книга состоит из трёх частей. Основной текст продолжается вплоть до последних дней перед смертью Купейна, затем идут заметки, сделанные перед его последним восхождением, а завершается книга множеством фотографий восхождения, которое привело к его гибели на западном фасаде Ньюпорт-билдинг. Это была идея Купейна — снять на плёнку роковое восхождение чтобы заработать денег: его дела были настолько запутанными, что авторские отчисления до него не доходили. Кларк и Купейн должны были снимать друг друга на стене; Смертник Билл, временно травмированный, руководил восхождением с земли.
Заметки, предшествующие попытке подъёма, свидетельствуют о весёлой подготовке: Кларк беспокоится, как бы Билл незаметно не вернулся в форму и не попытался пройти маршрут в одиночку до того, как стихотворение будет закончено; Купейн висит вниз головой в самых невероятных местах, чтобы попрактиковаться в съёмке под всеми углами; присутствуют интриги с целью выпрашивания денег или снаряжения, и пафос в энтузиазме Карен по поводу проекта — она верит, что необходимость продать фильм вернёт Купейна обратно в мир, из которого он пришёл, и что она сможет удержать его там. К этому примешаны приготовления к вечеринке по случаю какого-то празднования, хотя Купейну никто не говорит, что именно отмечают. Это было весёлое время, и они ушли на смерть, смеясь.
Это мощная книга — и я сделал ей наивысший комплимент, какой только мог, переплетя свой экземпляр в киноварный коленкор, который соответствует её содержанию, однако так контрастирует со строгим тоном моей библиотеки, что я постоянно жду, что книга вот-вот сама слетит с полки, — но, хотя это и может показаться придиркой, хотелось бы, чтобы фотографии, завершающие книгу, были избавлены от банальных подписей. Снимки двух скалолазов крупным планом сопровождаются подписями «Где оно?», «Бля!» и «Прокатит ли?», а снимки с земли подписаны как «Дело дрянь!» и «Отход в Ад». Без сомнения, это именно те вещи, которые такие люди говорят друг другу в подобных обстоятельствах, но в общем контексте книги они, кажется, скорее умаляют трагедию. Последние кадры рушащегося здания наверняка можно было бы избавить от последовательных подписей «3... 2... 1... Конец».
журнал "Новые миры" № 214, зима 1978
Иллюстрации из оригинального журнала
Перевод В. Спринского