Продолжим нерегулярную рубрику, в которой я делюсь редкими находками в своей библиографической работе.
Отчасти эта рубрика спойлерит то, над какими авторами ведется работа, так прямо сейчас я неспеша занимаюсь библиографией Джоанны Расс, в частности пытаюсь разобраться, под какими псевдонимами она писала слэш-фанфики на "Звездный путь". Между делом занимаюсь и поиском русскоязычных публикаций, включая редкие и малоизвестные. Например, в литературном журнале «Дон» (г. Ростов-на-Дону) в 1996 году вышел ее рассказ «Убранство витрин», впервые опубликованный в 1970 году в антологии Терри Карра «New Worlds of Fantasy #2».
К сожалению, скан, который мне предоставила РГБ, оказался не очень хорошего качества (для интересующихся — он ниже), а еще они забыли сделать скан обложки (хотя я просил!). Поэтому для удобства чтения я прилагаю данный короткий рассказ ниже. Текст распознан и восстановлен с помощью нейросети, затем вычитан мною.
Джоанна Расс «Убранство витрин»
У манекенов, как каждому известно или может быть известно, лишь одна цель в жизни: добиться того, чтобы какой-нибудь чудак влюбился в них. Так как никто их не любит, то и души у них нет; и именно потому, что они бездушны, жизнь их, такая, казалось бы, прекрасная и совершенная, так странно, казалось бы, связана, и каждый манекен страшится той неизбежной минуты, когда поздним вечером в витринах гасят свет. Став невидимой для других, кукла за стеклом сама перестаёт видеть себя, и воспоминания, навеваемые платьем, которое на неё надели (воспоминания манекенов меняются с каждым новым нарядом, ведь с ним изменяется и их внутренняя сущность), исчезают бесследно. Тогда она забывается тревожным, беспокойным сном, полным смутных, тягостных видений той фабрики, где она была сделана, гипса, и краски, и дерева, быстрого непрерывного вращения и скольжения по ленте транспортера, отвратительного жужжанья и скрежета — и тут она просыпается. Солнце уже взошло — о, блаженство — и на ней её нарядное платье, и с нею её воспоминания, отчётливые, насколько это вообще возможно, о приёмах в Сент-Реджисе и о катаньях в Центральном парке. Какое облегчение — чувствовать, что существуешь вновь. Манекены знают, конечно, что всех их в конце концов ждёт смерть — их разломают сначала, разрубят на части, или просто выбросят, или сомнут, расплющат для промышленных нужд, или пошлют в переработку… Но даже и зная об этом, они не теряют мужества, ведь они красивы, нарядны, и всегда есть надежда, что кто-нибудь… кто-нибудь…
Марсия была в купальном костюме, когда Уильям увидел её впервые; вид у неё был несколько напряжённый, бледный, как и обычно бывает у манекенов в таких случаях. Она знала, что купальник (очень открытый) выставляет напоказ те швы, где ноги её соединяются с туловищем, и вся выгнулась в яростном, безнадёжном порыве, вытянув растопыренные пальцы и откинувшись назад всем телом, точно желая сказать: «Делайте со мной, что хотите, а всё-таки во мне несравненно больше жизни, чем в вас!». Но Уильям не знал об этом. Да если бы и знал, ему было бы всё равно, есть у неё на спине трещина или нет; он ведь ни разу в жизни не видел настоящей, живой женщины в купальном костюме; одна мысль об этом внушала ему непреодолимый ужас. А вот манекенов он не боялся. Сосредоточенно, с глубоким вниманием он рассматривал её узкие ступни, её изящные ноги, её лёгкие руки, закинутые за голову так беспечно; раз взглянув на её купальник (живот у неё был совершенно гладкий, без пупка), он попытался проникнуть взглядом в таинственный полумрак, царивший за тёмными стёклами её очков, увидеть, что эти раскрашенные, взведённые, с трепещущими, точно крылья мотыльков, ресницами глаза ничуть не уступают этому точёному носику, этим очаровательным, капризно надутым губкам. Он смотрел на неё, не отрываясь, медленно проводя языком по пересохшим губам. Марсия, естественно, не могла шевелиться, но она отчётливо видела стоявшего перед витриной тучного молодого человека в шерстяной куртке на молнии и в очках и была в полнейшем восхищении: сияющее, ослепительное пламя, казалось, охватило её всю, с головы до ног. Для неё он был в полном смысле слова красивейшим и лучшим представителем рода человеческого, ведь манекены совсем не знают мужчин: мужские фигуры, которые иногда выставлял рядом с ними в витринах, все без исключения юны, с абсолютно пустыми головами и столь же пустыми, ничего не выражающими лицами. Более того, будучи манекенами, они не могут ничем быть полезны для девушки. Вот почему Марсия вспыхнула, вот почему она расцвела, вот отчего ещё беспечнее закинула руки за голову, и надулась, и изогнулась, пытаясь (даже и в купальнике) показать ему, как она ценит, нет, как она любит его, и как счастлива она была бы, если б только он мог отвезти её в Палм-Бич или в Вест-Индию, где она могла бы появиться в своём купальнике от Бергдорфа на настоящем пляже, под настоящим солнцем и навсегда остаться настоящей женщиной. Уильям за стеклом тяжело вздохнул, сглотнул слюну, шевельнулся — и ушёл. Так всё началось.
Время тянулось медленно, и Уильям уходил и возвращался; листья в парке опадали, и Марсия надела енотовую шубку и держала в руках флажок; каждое утро и каждый вечер Уильям прижимал свой нос к стеклу витрины; пошёл снег, и Марсию одели в чёрное вечернее платье; Уильям пришёл во время обеда, и Марсия заметила у него в руках книги; Уильям помахал — Марсия просияла. Она начала внимательно присматриваться (насколько это было возможно, не переводя глаз к тем вещам, которые были разложены вокруг неё в витрине, особенно к книгам), размышляя при этом: «Придётся читать кое-что и бывать в различных концах света, когда я стану живой женщиной». Однажды дизайнер (на которого все манекены смотрят как на Бога) оформил витрину и одел Марсию в розовое платье для коктейлей в стиле двадцатых годов. На ноги он надел ей туфельки, а волосы обвязал тугой, больно сжимавшей голову, лентой. Затем приладил шест, поддерживавший её в вертикальном положении, и повернул ей руки и ноги так, что казалось, будто она танцует. Он оставил роман Ф. Скотта Фицджеральда раскрытым у её ног, и Марсия попыталась прочитать то, что было написано на обложке, так как подумала: «Мне нужно будет знать о таких вещах, когда я буду женщиной». Уильям пришёл в шесть часов вечера, когда уже зажглись уличные фонари, и снег в парке, поблёскивая, мерцал в их свете. Он долго, не отрываясь, смотрел на неё. Одна рука Марсии была поднята, другая опущена вдоль тела; вся она чуть наклонилась вперёд, и острый носок маленькой туфельки едва касался пола; колено её матово просвечивало сквозь розовый шёлк оборок. Её серо-голубые глаза мягко сияли, рот улыбался, её очаровательный носик очаровывал белее, чем когда-либо прежде. Медленно, предварительно оглянувшись по сторонам, чтобы удостовериться, что никто не увидит его, Уильям прижался к стеклу и запечатал на нём поцелуй; затем внезапно, подпрыгнув, будто по тротуару пропустили электричество и током его ударило по ногам, он крикнул нечто нечленораздельное и бросился прочь. Марсия была безутешна. Она попробовала шевельнуться. У неё, разумеется, ничего не вышло, мучительно тугая лента, стягивавшая голову, каким-то непостижимым образом соскользнула ей на лицо (самое страшное унижение для всех манекенов). Мысли её были в полном смятении; почему он убежал от неё? Зачем вообще тогда приходил? Быть может, чувства его изменились? Она не привыкла ломать голову над такими вещами. Марсия смеялась и танцевала в своей витрине, хотя будь она женщиной, она бы расплакалась, а когда ночью погасли огни, она впала в тяжёлое забытьё, полное страшных, мучительных сновидений; в этих снах что-то глухо стучало и сотрясалось, раздавались какие-то странные звуки, всё ходило ходуном, раскачиваясь то вверх, то вниз; она ощущала то резкие толчки — будто от внезапного торможения, то отвратительную тряску стремительного рывка с места; что-то било её, душило и сминало, скрючивая пополам. Это был худший из кошмаров, когда-либо терзавших её. Она пробовала закричать, но ведь у манекенов нет голоса; она изо всех сил старалась проснуться, страстно, отчаянно желая, чтобы наконец рассвело, — и тут вдруг мерные, изматывающие толчки, когда что-то глухо, ритмично ударяло ей в голову, прекратились — было светло, она была кем-то, была где-то, и она проснулась.
Уильям стоял перед ней на коленях. Она находилась в комнате, не похожей ни на одну витрину, в которой когда-либо приходилось жить до сих пор. «Может, именно здесь живёт Дейзи?» — подумала она с изумлением (как раз накануне она прочитала о Дейзи в журнале, оставленном у её ног), но в эту секунду жгучая боль пронзила ей руку, волною жидкого пламени докатилась до самого плеча; Уильям поцеловал её пальцы.
— О, ты пошевелилась, ты двигаешься, я знал, что это произойдёт! — вскрикивал он, зарываясь лицом в её юбки. И, обхватив её колени руками, он принялся длинно, со всеми подробностями, рассказывать ей о себе. Та же невыносимая боль вспыхнула в Марсии, охватив все её гипсовые члены, но она не шелохнулась — так сильна была в ней профессиональная гордость всех манекенов, — и даже когда боль дошла до своего предела, сделавшись нестерпимой, она оставалась неподвижной, лишь легонько покачиваясь вперёд и назад, в то время как Уильям стискивал её в объятиях. Он покрывал её лицо поцелуями. Затем чуть-чуть отступил назад и весь расплылся в улыбке. Живо просеменив в другой конец комнаты, он вымыл лицо и руки и вытерся старым полотенцем. Он снял тесную куртку, еле выпутавшись из её рукавов.
— Вы можете положиться на меня, — произнёс он. — Я пользовался стеклорезом. Они никогда не найдут вас.
— А я знал, что вы поглядываете на меня, — добавил он с хитрой улыбкой.
— Я люблю вас, — сказала Марсия.
Уильям уронил полотенце.
— Вы разговариваете! — крикнул он. — Вы говорите со мной!
Она улыбнулась.
— Да, — сказала она.
Произносить слова было трудно. Трудно было двигаться или шевелиться, но она улыбнулась опять (чуть скованно) и сделала к нему шаг, затем другой (чуть скованно), пока Уильям не остановил её, бросившись к ней, схватив её за руку и упав к её ногам.
— Говорите, о, говорите со мной! — воскликнул он.
— Хэлло! — произнесла Марсия. Она чувствовала себя лёгкой, как пушинка.
— Вы очаровательны, — сказала она. — А как вам кажется, я очаровательна? А вы читали Ф. Скотта Фицджеральда? Это вилла Гэтсби? Мы можем потанцевать здесь?
— Нет, — слегка скиснув, пробормотал Уильям, — я не танцую.
— А я танцую, — сказала Марсия. — Я танцую чарльстон. — И она прошлась по комнате в танце, в развевающейся вокруг ног юбке, в упоении выкрикивая:
— Чарльстон! Чарльстон! Чарльстон! Чарльстон!
— Ш-ш-ш-ш-ш! — попытался утихомирить её Уильям. — Ш-ш-ш-ш-ш! Вас могут услышать!
— Чарльстон, чарльстон, чарльстон! — взвизгивала Марсия. — О — как — я — люблю — этот — танец — чарльстон!..
— Прекрати, остановись! — кричал Уильям; пытаясь поймать её, он споткнулся и упал на Марсию, опрокинув её на пол, где она всё ещё продолжала распевать «Чарльстон! Чарльстон!» — выделывая ногами танцевальные па в воздухе. Манекены почти никогда не обращают внимания на свою позу, поскольку в витрине их поддерживает в вертикальном положении шест, а так, вообще, они хранятся на складах, лёжа горизонтально. Марсия спустя мгновение обнаружила непорядок, что побудило её проворковать укоризненно:
— О, Уильям, ты пользуешься моей слабостью, — и мило улыбнуться, когда он отпустил её, позволив подняться на ноги. Улыбаться теперь было совсем нетрудно.
— Меня зовут Марсия, — проговорила она. — Это правда?
— Тогда я не могу здесь больше оставаться, — заявила Марсия, глядя на себя в маленькое зеркальце для бритья (оно висело у Уильяма над конторкой) и поправляя волосы. — Это ведь не вилла Гэтсби, понимаешь?
Марсия обернулась и взглянула на него.
— А ты Ф. Скотт Фицджеральд? — поинтересовалась она.
— Нет, — сказал Уильям.
— Ты закончил Принстон? — спросила Марсия.
— Увы… нет, — пробормотал Уильям, понурившись.
— Так ты не из Принстона! — воскликнула Марсия, разочарованная этим известием. — Только не говори мне, что ты учился в Йельском университете!
— Хм… нет, — прошептал Уильям.
— Так какой же университет ты закончил?
— Хм… никакой, — признался Уильям.
— Никакой! — возмутилась Марсия.
Уильям, совершенно подавленный, опустил голову. Марсия молчала. Секунду спустя она осторожно подобрала подол своей юбки, так чтобы он даже не касался Уильяма, и сделала маленький шажок к двери, но Уильям — предупредив её движение — рванулся навстречу, преграждая ей путь. Марсия недовольно надула губки. Уильям принялся ломать руки. Марсия топнула ножкой, сердито передёрнула плечиками и маленькими, изящными шажками, точно танцуя, заскользила к двери, но Уильям, в ужасе оттого, что она покидает его, кинулся за ней и вцепился ей в платье.
— Ты не джентльмен, ты не джентльмен, прекрати сейчас же! — кричала гипсовая кукла-манекен. Уильям схватил её за руку — Марсия вырывалась; Уильям попытался поцеловать её — Марсия ударилась в слёзы; Уильям молил её, заклинал, валялся в ногах — Марсия не поддавалась, упрямо продолжая твердить, что это не вилла Гэтсби, она знает, что это не вилла Гэтсби, зачем же он удерживает её, не даёт ей потанцевать? Она не могла отделаться от мысли, что где-то тут, рядом, люди танцуют и веселятся. Уильям смотрел на неё умоляюще, не спуская глаз, что-то бормотал, задыхаясь, боясь, что она вот-вот вырвется от него и убежит; Марсия колотила его своими гипсовыми кулачками и порывалась время от времени закружиться в танце; Уильям прижал её к себе, дёрнул, и Марсия непроизвольно вскрикнула. Уильям ухватил её за платье — оно треснуло, разорвавшись сверху донизу. Оба застыли на месте. Марсия не дышала. Это было такое оскорбление, такое надругательство, такое кощунство, что она едва могла устоять на ногах; она чувствовала, как всё её существо, всё её «я», всё, что составляло самую её сущность, шатается, рушится. Почти не сознавая, что она делает, Марсия метнулась к окну; окна, стёкла, витрины всегда были друзьями; всю свою жизнь она провела в витринах, за стёклами; в голове её мелькнула неясная мысль о возвращении в ателье Бергдорфа, к дизайнеру, назад, к живописным драпировкам и ровному, бесстрастному, льющемуся отовсюду свету, она вскочила на подоконник и шагнула вниз.
Уильям пытался удержать её. К несчастью, голова её при этом свесилась наружу и выпала из окна. Он замер, потрясённый, не в силах пошевелиться. Затем, когда звук разбившейся о тротуар головы Марсии дошёл до его сознания, он судорожно отшвырнул всё, что от неё оставалось, — её обезглавленное тело, платье, туфельки, всё, всё, не помня себя, кинулся в прихожую и выбежал из дома. Больше он никогда не возвращался.
А Марсия? Почти неделю она пролежала в комнате Уильяма. Затем, поскольку комнату собирались сдавать, её выбросили на улицу вместе с фарфоровой статуэткой собачки, целой горой книг, принадлежащих Уильяму, и разным другим хламом, где всё это должны были забрать люди из санитарного управления. Однако художник из Хобокена нашёл её первым. Он принёс Марсию в мастерскую и поставил, прислонив к стене, в углу, где бегали мыши и валялись измазанные краской тряпки и пустые использованные тюбики. Туфельки её он отдал одной своей подружке, а платье — другой, он набросил на неё старую простыню и теперь вытирает о неё кисти. Даже теперь гипсовая кукла всё ещё не потеряла способности чувствовать; ощущения наплывают на неё медленно, смутно, словно в полусне, и всякие там смешки, повизгиванья и глуповатое хихиканье, по временам проникающие в её сознание, причиняют Марсии невыносимые страдания. Они кажутся ей неподобающими, вульгарными. Медленно, постепенно она превращается в бесчувственную вещь, забывая свою витрину у Бергдорфа, забывая Уильяма, забывая всё — ни старая простыня, ни краска не могут вдохнуть в неё никакой личной, индивидуальной сущности — они слишком приземлены, слишком реальны — и через несколько месяцев от неё уже ничего не останется, кроме куска гипса. Время от времени художник приводит свою новую подружку посмотреть на гипсовую фигуру, и девушка — пухленькая, грубоватая простушка — жалкая пародия на куклу-манекен Бергдорфа — хохочет, глядя на неё.
— Да уж, неподдельный поп-арт! — говорит художник. Он презирает это искусство.
Но и это еще не все! Также предлагаю вашему вниманию зарисовку Клиффа Аусли «Как я стал нумерованным» из «Литературной газеты» № 9 за 1977 год. Впервые на английском рассказ был опубликован в 1963 году во вполне себе мейнстримном издании «Saturday Review of Literature», а год спустя переиздан Джудит Меррил в девятом томе ее легендарной серии антологий "лучшего за год". Оцифровка рассказа любезно предоставлена validity.
Клифф Аусли «Как я стал нумерованным»
Это было неизбежно. Раньше или позже кто-то должен был получить это почётное право и первым отказаться от своего имени ради цифры. Первым — если, конечно, не считать заключённых в тюрьмах. Мой номер (или имя, как я привык говорить) теперь — 420 03 2557. Моё первое номерное имя — 420 — не очень отличается от трёхсложного имени, например, Адельберт. Второе имя — 03 — не труднее любого двухсложного имени, скажем, Джаспер. И, наконец, фамилия — 2557 — не более громоздка, чем фамилия вроде Ванлэндингхэм.
Как я сказал на церемонии оповещения, довольно точно выразив свою мысль, “я удостоен чести стать первым человеком, запущенным на орбиту внешнего пространства цифровой благонадёжности”. Это понравилось чиновнику из нового агентства в Вашингтоне — Национального Агентства Цифровой Благонадёжности (НАЦБ), который проводил митинг.
Сперва я не хотел отказываться от своего имени, хотя в нём не было ничего особенного — разве что для меня самого. Всё же это было моё имя, и меня знали благодаря ему много лет. Пожалуй, я даже любил его. Однако большинство из тех, с кем я общался, совершенно очевидно считали меня всего лишь номером. Я согласился с неохотой, после того как мэр нашего города внушил мне, что я буду пионером, первооткрывателем новой эры и на этой стезе достигну определённой известности.
Из двух десятков номеров, с которыми мне приходилось иметь дело, включая почтовый индекс, наилучшим в конце концов был признан номер моего страхового полиса. Он был одним из самых длинных и включал в себя почти все остальные номера. К тому же служба налогового управления, обращаясь ко мне, постоянно называла меня этим номером, что сделало его тёплым и привычным.
Итак, они провели эту пышную церемонию. Мэр и другие местные боссы, и мои друзья были там вместе с чиновником из Вашингтона. Он произнёс речь о том, как это практично и гуманно для каждого — иметь свой номер вместо имени. Это будет содействовать росту производительности труда, и подлинной демократии, и равноправию, сказал он, поскольку ни у кого не будет отличий в виде слишком значительного или слишком низкого имени. Он также заявил, что это поднимет дух у заключённых в тюрьмах, так как они больше не будут испытывать дискриминацию. Мне стало легче после его речи.
Все меня поздравляли и называли “420”, или мистер “2557, или просто “4” (мой уменьшительный номер). Вскоре это уже звучало вполне естественно.
Репортёры набросились на меня с кучей вопросов.
— Что вы в действительности думаете о том, чтобы быть нумерованным, вместо того чтобы носить имя? — спросил один из них.
Что я думаю? А почему я должен думать? Пусть за меня думают компьютеры.
420 03 2557
(бывший Клифф Аусли)
P.s. надеюсь, что между третьим и четвертым выпуском рубрики не будет такого большого интервала, как между вторым и третьим.