Блог


Вы здесь: Авторские колонки FantLab.ru > Авторская колонка «Еркфтвгшд» облако тэгов
Поиск статьи:
   расширенный поиск »


Страницы: [1] 2  3  4

Статья написана 21 января 2020 г. 20:23

Мать моей внучки,

послушай мою песню:

Мать не может поступать правильно,

дочь не может ошибаться.

У меня нет никаких притязаний

на твоё прощение;

и она не простит тебя

за все, что ты делаешь.

Так что мы связаны вместе

силой противоположностей,

дочь, что распутывает

моток, который вяжет мать.

Нужно быть разделенной,

чтобы быть единым целым,

это двуличие,

якобы присущее женской душе.

Быть сильной матерью,

что во всём разбирается,

быть дочерью,

чей лёгок шаг.

Внучка моей матери,

послушай мою песню:

всё, что ты делаешь, никогда не будет верным,

всё, что ты делаешь, никогда не будет ошибкой.


перевод — Rinsant


Статья написана 10 января 2020 г. 09:18

В день моего посвящения и первого посещения августейшего учреждения Американской академии искусств и литературы меня провели в портретную галерею литературного отдела и оставили там — одного среди гигантов. Возможно, это был своего рода ритуал-испытание, вроде того, как бросить кого-то у входа в кукурузный лабиринт. Чивер. Болдуин. Рот. Фолкнер. Джеймс. Велти. Моррисон. Это было ошеломляюще. Я чувствовал, что мне нужен клубок веревки, чтобы не потеряться среди этой славы. Поэтому я начал искать в таблице обрамленных фотографий, начиная с эпохи пенсне и до наших дней, писателей научной фантастики и фэнтези. Я не совсем понимаю, почему мои мысли пошли именно в этом направлении. Возможно, я чувствовал себя немного виноватым из–за принадлежности к клубу, в который не были допущены многие из моих личных литературных героев и влияний – Джон Кольер, Джек Вэнс, Г. П. Лавкрафт, Кордвейнер Смит. Прежде всего я искал Урсулу К. Ле Гуин.

Я нашел Джеймса Бранча Кейбелла: да, возможно, он фантаст. Стивен Винсент Бенет, который написал оригинальный постапокалиптический рассказ, который, несомненно, научная фантастика, “У вод вавилонских". Уильям С. Берроуз? Честно говоря, я не мог бы сказать, считается ли он писателем-фантастом или нет; я никогда не был в состоянии понять этого парня. А еще был старый добрый Курт Воннегут, создатель антиутопий, изобретатель глобальной пандемии льда-девять, хартии планеты Трафальмадор. Но когда я остановилась перед его фотографией, то совсем не был уверен, что он не предпочтет, чтобы я просто продолжал двигаться дальше. Так было со всеми этими чуваками, подумал я. Великие американские писатели, если им случалось писать научную фантастику и фэнтези, редко удостаивались самых высоких почестей. Они их были лишены (этих писателей даже не рассматривали внести в списки) — самых престижных наград. В конце концов их не приняли всерьез. Как однажды выразился Воннегут:

"Я был безмозглым обитателем картотечного ящика с надписью “научная фантастика”, и мне хотелось бы выйти из него, тем более что многие серьезные критики регулярно путают этот ящик с писсуаром".

Более надежный и легкий путь писателя к призам (а кто не любит нпграды?) состоит в том, чтобы полностью держаться подальше от жанровой канавы, и если этого нельзя избежать—если человек “родился там”, так сказать,—отречься от нее или отказаться от нее. Урсула К. Ле Гуин проделала это нелегким путем. На протяжении десятилетий она последовательно создавала шедевры, произведения огромной тематической, стилистической, структурной, концептуальной и психологической сложности и глубины, замысловатые узоры, живо воображаемые, прочувствованные, красиво написанные, которые также были откровенно и бесстыдно произведениями фэнтези и научной фантастики. Она редко выходила за пределы жанровых границ, а вместо этого расширяла их. Она никогда не отвергала жанровую канаву, которая питала ее амбиции и разжигала воображение; вместо этого она подтвердила предположение Оскара Уайльда о том, что нет лучшего места для наблюдения за звездами, чем канава.

Я люблю, любуюсь и восхищаюсь столькими ее произведениями: "Резец небесный“, "Левая рука Тьмы", "Обездоленные", "Слово для леса и мира — одно", чудесные рассказы, особенно незабываемый "Те, кто уходит из Омеласа".- Но мой первый опыт чтения Урсулы Ле Гуин был связан не только с восторгом, восхищением или любовью. Речь шла о трансформации. Человек, которым я собирался стать в 1972 году—особая коалесцентная конфигурация синапсов, апперцепций и нервных путей, — не пережил встречи в возрасте девяти лет с "Волшебником Земноморья". Первый том ее Земноморья был помещен в богато реализованную и детализированную воображаемую топографию островов и океанов, где мастерство языка—верное, точное построение и произнесение слов обученным адептом, который знал их историю и понимал их возможности и, таким образом, мог называть вещи своими истинными именами—обладало силой изменять реальность, переделывать мир.

Но что действительно изменило содержание моего черепа, так это то, что сама книга была фрактальной демонстрацией его собственного первичного тщеславия. Не имея ничего, кроме языка — линий на бумаге, правильно настроенных,— Урсула К. Ле Гуин вызвала целую планету к существованию, детальному и правдоподобному, от ее флоры до погоды, диалектов и церемоний ее обитателей. И хотя этот мир исчез в тот момент, когда я закрыл обложку книги, память о моем визите, о жгучей борьбе молодого Геда с его собственной зловещей тенью осталась. В Земноморье обладатели лингвистической силы были известны как волшебники, и они называли свое ремесло магией, но мне было очевидно, даже в девять лет, что истинным именем магии было письмо, и что такой писатель, как Урсула К. Ле Гуин, была волшебницей.

Как оказалось, это было лишь отчасти верно. Письмо было магическим искусством, но магическая сила, питавшая его, по мнению Урсулы, не была языком. Это была игра воображения.

В начале семидесятых годов Урсула написала ряд эссе в защиту одной из двух великих литературных традиций — фантазии, которая была ее страстью и ее хлебом с маслом (хотя она интуитивно чувствовала, что различие между фантазией и другой традицией, научной фантастикой, было тривиальным.) Эти эссе имеют названия вроде “Почему американцы боятся драконов?” и они твердо придерживаются традиции апологии других современных фантастов, таких как Дж. Р. Р. Толкин и К. С. Льюис, считавших себя обязанными защищать свою работу от догматиков прагматизма, практичности, полезности, всех тех суровых людей, которых Беллоу в романе "Герцог" называл “инструкторами реальности"."Фантазия равнялась эскапизму, придерживалась своей догмы: побуждать людей верить, что бегство от нынешней реальности даже желательно, не говоря уже о возможности отказаться о побега, было в лучшем случае глупо, а в худшем — аморально, если не преступно. Подлинной целью этой догмы, утверждала Ле Гуин, была не фантазия как таковая, а сама человеческая способность воображения.

Ле Гуин контратаковала. Так называемая реальность, представленная врагами воображения как материальный факт, была конструкцией, машиной, предназначенной для подчинения женщин, подавления и вытеснения местных культур, превращения человеческого опыта в товар и автоматизации человеческого поведения. В этом свете эскапизм был подрывной силой, даже потенциально революционным актом, а воображение—нашей способностью предвидеть и строить альтернативы нынешнему плачевному положению дел—мощным инструментом человеческого освобождения. Это, заключила Ле Гуин (и продолжал делать выводы в течение следующих сорока лет), было истинной причиной враждебности к фантастике и научной фантастике: она угрожала существующему положению вещей.

Сорок лет спустя Ле Гин все еще защищала свое воображение. Ее представление о враге несколько сместилось, чтобы охватить кооптацию воображения и это ужасное слово,” креативность", которым пользуются корпоративные стратеги и маркетологи, но чувство тревоги только усилилось. Она считала, что под ударом оказались не только жанры фэнтези и научной фантастики, но и вся литературная деятельность, даже сам фундаментальный проект грамотности, определяемый не просто как способность читать текст, но как средство тренировки воображения—и в конечном счете построения подлинного " Я " —через постоянное соприкосновение с литературным искусством. В эссе ” Что нужно ребенку", — она писала:

"...то, что нам всем нужно, — это найти каких-то других людей, которые представляли себе жизнь по линиям, которые имеют смысл для нас и позволяют некоторую свободу, и слушать их. Не слушайте пассивно, но слушайте. Слушание — это акт общности, который требует пространства, времени и тишины. Чтение — это средство слушать".

Современная культурная ортодоксия, часто формулируемая или недоговоренная как "оставайся на своей полосе", постулирует, что писатель должен оставаться центрированным в своем собственном сообществе, писать из своего собственного и своего общественного опыта: оставаться дома. Но Урсула утверждала, что эти места, эти точки происхождения, дом и община сами являются актами творческого воображения. Она начинает свое эссе 2002 года “Инструкции по эксплуатации“, обсуждая детей в специфическом контексте обучения их воображению с помощью литературы: "ребенок, который не знает, где находится центр, где находится дом, что такое дом,—этот ребенок находится в очень плохом состоянии.” Пока что это звучит так, как будто она готовится спорить за то, чтобы остаться на своей полосе, остаться на месте. Но потом она продолжает::

"Дом-это не мама, папа, сестренка и Бад. Дом — это не то место, куда они должны тебя впустить. Это вообще не место. Дом — это воображаемое место. Дом, воображаемый, приходит в себя самоё. Оно реально, реальнее любого другого места, но вы не можете попасть туда, пока ваши люди не покажут вам, как это представить, кем бы они ни были.{} Они могут и не быть вашими родственниками. Возможно, они никогда не говорили на вашем языке. Возможно, они были мертвы уже тысячу лет. Они могут быть всего лишь словами, напечатанными на бумаге, призраками голосов, тенями умов. Но они могут проводить вас домой. Они — ваше человеческое сообщество".

Понимание Ле Гуин общности было ограничено только временем и забвением. Достижение его требовало от нас смелых, невозможных прыжков, чтобы совершить захватывающие подвиги эскапизма из серых пределов нашего зачаточного "я".

В руках великого художника то, что мы называем фантазией и научной фантастикой, лучше всего понимается не как литературные жанры, а как литература в ее чистейшей форме: призвание к существованию посредством чар языка, подпитываемых маной воображения, миров и сообществ: в какой-то далекой легендарной эпохе, на другой планете, в округе Йокнапатофа или Мерси, штат Мичиган, или в одной из других вымышленных Тони Моррисон версий ее родного города Лорейн, штат Огайо; в колдовстве, с помощью магии, обитателей этих воображаемых домов, вместе с тайнами их сердец и лабиринтами их мозгов. Фэнтези и научная фантастика открыто говорят о том, что так называемая мейнстрим-фантастика обычно пытается скрыть: "смотрите, я все это выдумываю!". И не только это, напомнила нам Ле Гуин: мы тоже выдумываем себя. Придумываем истории о себе и своих общинах не из цельной ткани бытия, а из всех других историй, которые мы слушали и читали с детства. И чем больше мы читаем, чем внимательнее прислушиваемся, тем дальше за пределы нашей собственной личной канавы наши планы побега будут нести нас, тем мы ближе к звездам.

Урсула к Ле Гуин была принята в Американскую Академию Искусств и литературы в 2017 году

Майкл Шейбон живет в Беркли, штат Калифорния.

Исходник — https://www.theparisreview.org/blog/2019/...

перевод — Rinsant


Статья написана 7 января 2020 г. 16:02

Два связанных между собой события определили последние 10 лет в научной фантастике и фэнтези—самые трансформирующие, что мы видели в истории жанра.

Из всех событий и несчастий, которые сформировали последнее десятилетие в научной фантастике и фантастической литературе — буря изменений —два значительно выделяются перед остальными. Они связаны между собой: рождение и смерть. О смерти, хронологически второй, следует поговорить в первую очередь.

Мы потеряли легенду. Это подразумевается не столько гиперболой, сколько, по сути, вполне официально. В 2018 году Урсула К. Ле Гуин, которая 18 лет назад была названа Библиотекой Конгресса “живой легендой”, скончалась. Она фыркнула на эту этикетку точно так же, как она — прирожденный сноб — фыркнула бы на эвфемизм woowoo* (*убеждения, основанные на воображении, а не на научных фактах), и ушла. А что происходит сейчас? И что дальше? Хотя она опубликовала перевод "Дао Дэ Цзин" и изучала буддизм, Ле Гуин редко прямо говорила о своих духовных убеждениях: «Поговорим о богах; Я атеистка», — написала она в предисловии к своему самому известному роману — "Левая рука Тьмы". “Но я также и художник, а значит — лжец. Не доверяй всему, что я говорю. А говорю я правду.” По крайней мере она была трикстером. В одном из своих последних интервью она дразнила символичность бессмертия: «Серьезный это возраст, 88 лет. Если вы перевернете числа на бок, это будет две бесконечности, лежащие друг на друге.” Она так и не добралась до своего 89-го года.

Последние годы жизни Ле Гуин, ставшие кругом почета в замедленном темпе, были одними из самых заметных в ее полувековой карьере. Люди, никогда не слышавшие ни о Земноморье, ни об Экумене, начали возвещать ее пророчества и цитировать ее многочисленные мудрости. Они нашли ее, обожали, влюбились в нее, в эту сгорбленную маленькую шутиху, которая ругала каноны, корпорации, капитализм. Давайте посмотрим на этих людей, этих эффектно новообращенных, как она могла бы смотреть: со смесью любви и опасения.

Потому что Ле Гуин никогда не была особенно привлекательной, не так ли? Она странная, суровая, жесткая. Её слово и произведения, по сути своей, сопротивляются верхоглядству и упрощению. Она не доверяла саспенсу и не имела таланта к интригам. Эта обманщица, ради вас она изменит временную форму глагола, прыгнет на много миль вперед или лет назад, проведет сны и невозможности в реальность. Певучесть прозы сталкивается с минимумом действия. Даже когда она писала якобы для детей, ее фразы требовали, и до сих пор требуют, терпения. Посмотрите на второй абзац ее книги, «прорыв из юности во взросление», "Волшебник Земноморья", опубликованной за 50 лет до ее смерти, в 1968 году:

«Он родился в уединенной деревушке под названием Десять Ольховин, примостившейся высоко в горах прямо над Северной Долиной. От деревни террасами к морю спускались пастбища и пахотные земли, а по берегам реки Ар, извивавшейся в долине, виднелись крыши других селений; выше был только лес, к вершине он уступал место голым скалам, покрытым снегом.»

Если текст не вызывает у вас головокружения, то вы что-то не то читаете. В 67 простых словах она переносит нас с вершины горы на основание ущелья, а затем возносит прямо вверх ,"хребет за хребтом".” Даже птицы не летают так быстро; мы, люди, вынужденные так летать, едва сможем дышать. «Номер четыре, Бирючинный проезд», не-а, не прокатит.

(Ле Гуин не была особо взволнована тем, что так мало критиков признали корни Гарри Поттера и Хогвартса в ее ранних фантазиях о мальчиках-волшебниках. Ей не нужно было волноваться. Литература запомнит полеты Роулинг как значительно более приземленные.)

Ле Гуин никогда не хотела, чтобы тебе, читатель, было удобно. Человек не должен уживаться с «Обездоленным(и)», или с «Резцом небесным», или со «Всегда возвращайся домой»; он должен взаимодействовать с ними, а на самом деле — активно читать. Потому что под их твердыми поверхностями скрывается глубокое, струящееся тепло, награда за усилия. Кто же до нее писал вот такие фантастические произведения? Время от времени появлялся странный вклад в жанр, но никто и ничем так не стремился к такому проекту, как разрушение мифа за мифом, как развитие жанра фантазии и его передел, роман за романом, назад к основам и вверх. Для большей части истеблишмента, который так долго держал жанр заточенным в литературном подвале, она стала освободителем жанра. В твердую научную фантастику она внесла человечность, мораль, так называемые мягкие науки — слишком стерильные слова для того, что в действительности является самой трудной истиной жизни.

В год смерти Ле Гуин вышел короткий рассказ под названием «Те, кто остаются и сражаются».“Это было, — сказал его автор, — пародией и реакцией на рассказ-притчу Ле Гуин "Те, кто покидают Омелас". Оригинал, опубликованный в 1973 году, до сих пор пользуется популярностью, часто среди преподавателей, надеющимися встряхнуть и выбить из колеи мышление своих самодовольных учеников. Всего на нескольких страницах нам предлагается представить себе общество, Омелас, совершенное во всех отношениях, кроме одного: его справедливое процветание зависит от ужасных страданий одного ребенка. Итак, центральная этическая дилемма: стоит ли оно того? Те, кто так не считает, уходят. Название обновления 2018 года, духовное продолжение, является скрытым опровержением: вы не должны уходить. Вы должны остаться и бороться за ребенка. Его автором—чей взлет в это десятилетие научной фантастики и фэнтези является другим событием в нашем уравнении —является Н.К. Джемисин. Если Урсула Ле Гуин смерть, то Джемисин — рождение.

Это слишком складно и вообще слишком рано, чтобы называть Джемисин «Урсулой Ле Гуин нашего поколения» (её чаще называют «наша Октавия Батлер»). Однако «примешав к себе Ле Гуин в родословную», Джемисин не ошибется. Она — лучший писатель фантастического в наше время. Значит, не столько двойник, сколько преемница, причем самая достойная из всех, что у нас есть.

Ум-Хелат Джемисин — не более легкий мысленный эксперимент, чем Омелас Ле Гуин (обратите внимание на их сходно звучащие названия, а также слабое эхо в обоих случаях "несправедливости творящегося"). Возможно, Ум-Хелат даже сложнее. Ум-Хелат тоже внешне утопичен, и Джемисин рисует такую же яркую картину:

«Склоняющееся послеполуденное солнце золотится над городом, отраженный свет искрится на его слюдяных стенах и граненых украшениях. С моря дует легкий ветерок, на вкус соленый и полезный, такой свежий, что по многолюдному маршруту парада разносится спонтанное приветствие. Молодые люди на берегу, деловито помешивая большие чаны с пряными мидиями и кастрюли с рисом, горохом и креветками, готовят быстрее, ибо в Ум-Хелате говорят, что запах моря будит живот. Молодые женщины приносят на перекрестки улиц ситары, синтезаторы и большие деревянные барабаны, чтобы заставить толпу танцевать так, как способны танцевать только молодые люди. Когда люди останавливаются, слишком разгоряченные или слишком жаждущие, чтобы продолжать, есть стаканы свежего сока лайм-тамаринда. Пожилые сидят по магазинам, торгуя напитком, хотя, если человеку очень нужно, они угостят. В Ум-Хелате всегда есть души, нуждающиеся в барабанной дроби и тамаринде.»

Понаблюдайте за «Ле-Гуин-подобным» способом, за прогрессией от зрительных образов к запахам и звукам. Это описательное письмо необыкновенной красоты и живости, независимо от жанра. Затем — откровение: совершенство основано на боли. В данном случае это не одинокий замученный ребенок, а нечто гораздо более неожиданное. Любой, кто потворствует несправедливым мыслям в Ум-Хелате, этом обществе счастливого равенства и легкого доступа к тамаринду, устраняется.

Джемисин была раскритикована меньшинством реакционных клеветников как "Воин Социальной Справедливости", чья работа продвигает прогрессивную политику без учета нюансов. Так вот что это такое? Общество, которое убивает своих нетерпимых граждан, оставляет сиротами своих маленьких детей? Рассказ практически взрывается сложностью, путаницей (за исключением, пожалуй, тех случаев, когда Джемисин скорее констатирует, чем показывает, социальные беды, прибегая к словесным модам момента — но даже это может быть учтено в контексте). Она могла бы выпустить послушную, активистски настроенную критику Ле Гуин, в которой истинные омеласианские/ум-хелатские прогрессисты остаются и борются. Вместо этого она закручивает сюжет, сопротивляясь упрощению. Ле Гуин исправлена и почитаема.

Хочется думать, что мастер одобрила бы это. Ле Гуин никогда не выбирала легких путей, она настаивала на каждом предположении. Это означало, что она даже могла — чуждое понятие в современную эпоху — изменить свое мнение. Ранее в этом годуслужба вещания PBS выпустила небольшой документальный фильм о жизни Ле Гуин "Миры Урсулы К. Ле Гуин". Есть старые черно-белые кадры научно-фантастического митапа, где зрелая Ле Гуин задается вопросом, почему одна из женских персонажей в “Гробницах Атуана", второй книге Земноморья, не совсем «свободная женщина». Ле Гуин отвечает с трогательной откровенностью: "Книги Земноморья как феминистская литература — это полный провал. Исходя из моих собственных архетипов и из моего собственного культурного воспитания, я не смогла спуститься в глубины и найти женщину-волшебницу. Может быть, когда-нибудь я и научусь этому, но когда я писала эти книги, то не могла этого сделать. Хочу суметь”.

Она действительно будет учиться этому. Большая часть более поздних работ Ле Гуин раскрывает женщину, точно так же, как Джемисин, пришедшая в жанр, чтобы подтолкнуть нас дальше, в процессе противостояния ее собственным регрессиям. Так жанр обновляет себя, склоняясь к прогрессу. "Жюри премий обычно включает в шорт-лист произведения как мужчин, так и женщин, но присуждает награду мужчине”, — жаловалась Ле Гуин в эссе, написанном в начале этого десятилетия. Когда десятилетие подошло к концу, она наконец—то доказала сама себе —на этот раз — что ошибается. Джемисин выиграла беспрецедентное трио Хьюго циклом «Расколотая земля», в центре которого были женщины-волшебники: грозная мать и бесстрашная дочь, способные контролировать горы своим разумом. Семь премий Хьюго в категории «за лучший роман» в 2010-е годы, по сути, достались женщинам, причем процентно больше всего за всю историю премии. Эти истории отражают сдвиг, гиперпространственный прыжок в новые регионы. “Чему мы учимся у женщин?» — однажды спросил Ле Гуин — “Мое первое огромное обобщение состоит в том, что мы учимся быть людьми.”

В «Пятом времени года», первой книге цикла «Расколотая земля» и лучшей книге этого десятилетия, главному герою предстоит сделать ужасный, невыносимо человеческий выбор. Трудно представить себе человека, пишущего ее. Ею Джемисин перекликается с еще одним своим литературным героем, Тони Моррисон, и ее романом «Возлюбленная». Моррисон, которая уж точно никогда не писала научную фантастику, но, безусловно, наполняла свои рассказы вспышками магии, была одним из очень немногих других писателей, также названных Библиотекой Конгресса «живой легендой». Может быть, Дух Ле Гуин и не подмигивает нам со звезд — со звезд, чьи пути она так замысловато прокладывала на протяжении своей исключительной карьеры, — но она будет сверкать в этом космическом совпадении. Тони Моррисон тоже скончалась в этом десятилетии, через год после Ле Гуин, в «Бессмертном возрасте» 88-ти лет.

Источник — https://www.wired.com/story/best-books-20...

перевод — Rinsant

перевод размещен также здесь — https://vk.com/@ursulaleguinworlds-20-luc...


Статья написана 6 октября 2019 г. 20:13

Они сумели сбежать с Анаберки, завернувшись в старые одеяла, и проникнув в гавань под видом нищенок. Весь путь, пока девушки пробирались по странно безмолвному городу, уворачиваясь от патрульных разъездов сквозь проулки, княжна крепко держала Делису за руку и отпустила только в корабельной каюте. В утешение отловной команде достались лишь сундуки с учебниками и шкаф с платьями на съемном жилье.

- А теперь объясните наш побег – попросила Делиса.

- Дева моря. Она не объявилась. И об этом стало известно. На Тармэвару скоро придет вражеский флот. Достаточно? -

Делиса кивнула, принявшись слушать корабль. Его вздрагивания обшивкой, его танец на волнах, перемещение людей на палубах. В дверь постучали. Им принесли чистую одежду, таз, воду и полотнища для обтирания.

- Ширма будет? –

Моряк осмотрел перегородки:

- Нет. Но я принесу молоток, гвозди, веревки и парусину. Разгородитесь как вам угодно –

- Прекрасно –

Пока княжна прибивала гвозди, приматывала веревки и развешивала парусинные занавеси, Делиса в нерешительности разглядывала одежду и украдкой почесывала бедра.

Стук прекратился.

- Ты будешь тосковать? –

- По кому? –

- Я подразумевала остров или город, академию в конце концов –

- Города всегда – люди. Без людей города умирают –

- Кто же это занял твои мысли? Ни этот ли мальчик на посылках? –

- Разве что его собака –

- Согласна. Весьма красивое животное –

В Академии не было заявлено никаких тармэварских княжон. Её порог переступили две купеческие дочери, прибывшие обучаться мирознанию, и быстро влились в круг общения с местной аристократией. Княжна Тиккейра Зафра, плоть от плоти Девы Моря и Древа миндаля, ни разу не играла в общей зале в ми-го, не переставляла фишки в многолетней партии, не прислушивалась к шуршанию песка в часах и не спрашивала советов у своих сторонников. Всё это было жизнью Циоры дочери преуспевающего купеческого дома Наг. Делиса из купеческого дома Миора носила более сложную маску. Она носила данное родителями имя и врала обо всём остальном. Зато ей никогда не придется отрицать собственной жизни. Это она – Делиса Миора – вела журнал партии в ми-го, хранила ключ от шкапа с игральной доской и песочными часами, ходила на лекции и практикумы, открывала, несмотря ни на какие жалобы подруги, ранним утром ставни, покупала продукты в разнос на подъездном крыльце, прохаживалась по торговым кварталам, присматривая красивый садовый горшок или расшитую зеркалами шаль, обедала в студиозной харчевне и гладила пса по кличке Пон-пон, когда тот доверчиво клал свою тяжелую голову ей на колени. Также доверчиво обнимал её ночами хозяин Пон-пона – Риода. При света дня он был подчеркнуто сдержан и отстранен. И это всех устраивало.

- Делиса? Анаберка проникла в тебя, понимаю. А еще, возможно, скоро мы погибнем. Но если бы мы остались — нас бы уже убили –

Ночью, когда княжну наконец-то сморило сном, Делиса, засунув кляп из полотенца себе в рот, подцепляла чешую на внутренней стороне бедер с помощью ногтевой пилки и выдирала наживую из кожи, а после перетянула ободранные ноги бинтами для менструальных повязок и выбросила чешуйки через апертуру за борт.

Многодетна Матерь вод, а более всех держала при себе крепко одну из дочерей — Деву моря. Но той было тесно в тени матери и туго в её любви, а потому она ушла на поиски такого места, где могла бы стать собой. И нашла его на поверхности. На землях Тармеварэ она встретилась с Древом миндаля и они роднили своих дочерей и сыновей с местным народом. А когда её смертное тело сносилось, бессмертный дух Девы моря вернулся в волны. От горя Древо миндаля пустил крону ввысь и корону корней вглубь. Чтобы утешить его, Матерь вод дала Тармеварэ силу, с которой остров стал править странами вокруг и снимать с них дань. А еще Дева моря возрождается на суше, но возвращается к праматери всех матерей зовом собственной крови и в Чаячей башне в воду уходит наклонная плита. По ней Дева моря, обросшая чешуей и с холодной кровью, соскальзывает в пучину, там, на дне морей и океанов охраняет остров.

Анаберка тоже снаряжала корабли. И в доме Риоды не было места тишине. Братья проверяли обмундирование и оружие. Слуги таскали сундуки, готовили провизию, отец встречал и провожал внезапных гостей, сестры показывались на люди во всем великолепии молодости и неопытности. Лишь мать, будучи на сносях, пряталась на верхнем этаже. Женщина плохо спала в последнее время и стала ненавидеть море. Ей становилось дурно от соленого ветра и звука колокола с морской биржи. Она вздрагивала от чаячьих криков и крепче обхватывала руками живот. Донна Ригейра решила перебраться в предгорное поместье и забрать дочерей с собой. От того, что половина домочадцев уходила на войну, а вторая половина готовилась к переезду в предгорье, дом превратился в разворошенный муравейник. Донна открыла окно в сад внутреннего двора – там её и соседские дочери, отловив Пон-пона и навязав ему плащом юбку вокруг туловища, играли в господ и слуг. Девочки озвучивали свои мечты о том, как их родные завоюют загордившийся Тармеварэ, а всех его кичливых людишек обратят в рабов, как они станут богатыми невестами и у каждой будет слуга нести расшитый жемчугом шлейф, а у их мужей будет много земель — и после этого это их кровь будет пахнуть миндалем, тогда как рабам останутся соль крови и слез, вот пусть и плачут кровавыми слезами. Пон-пон взвыл и напугал дурёх. Донна закрыла окно и снова заплакала. Плакала она и в дороге неделями позже. Так горько и громко, что слуги сняли гербовой навес с кареты, чтобы никто не подумал, что донна отправлена за измену в ссылку супругом.

Вернувшись на родину, Тиккейра Зафра возглавила восстановление фортификаций и эвакуации мирного населения вглубь острова. «Займите работой толпу и она сама предотвратит собственную панику» — учили их в Академии:

- Пора применять свои знания – хмуро делилась с подругой новостями княжна и засыпала в её постели, едва успевая разуться. Чаще не успевала. А просто приносила судок с кашей из полевой кухни и падала отсыпаться. Люди вокруг жили, словно в сказке-уравниловке, что им преподавали на курсе общественных теорий: могли спать под вашими стенами, разведя костер, ходили строем, то пели, то молчали, делились друг с другом последним. Они и верили, что сегодня – последнее, что есть. Жадничать не осталось причин.

Делиса же перестала вставать с кровати. Странный у неё дом. Молча проводили, молча встретили, бабушка Мирата с младшей сестрой Айзой жила в другом крыле, брат Жефро отбыл на обучение в Сады, а еще одна сестра Милике была контрактована на срочную медицинскую службу. Отец и мать, узнав об армаде, надвигающейся на Тармевару, смогли проскользнуть на остров и также мудрено взятками и связями выскользнуть из-под власти таможни, увезя Айзу, во Взгорье. Милике отказалась бежать. С Жефро они не смогли связаться, так как послушники Садов ушли в подземелья Святилища. Мирата решила умереть на родной земле. Увидев Делису в лихорадке, родители даже не стали предлагать место на семейном корабле. Только настойчиво просили снестись с княжной, для обеспечения безопасности их затеи.

- С ними-то мне всё понятно! – вскипятилась Тиккейра – Но ты-то, ты! Чего ради ты прилипла к кровати? Думаешь, сразу на ней отчалишь? Спасайся! –

- Не уверена, что могу им довериться. Разве что в твоей компании –

- Делиса... Я не хочу умирать. Я просто не смогу после такого жить –

«Как с языка сняла, да так же горько» — подумала Делиса.

Княжна становилась всё угрюмей. Она, уставшая и грязная, валилась рядом в промокшие от пота простыни и выговаривала свои боль и страхи:

- С Птичьего утеса каждый свет девки прыгают на закланье. Сами. Просят Матерь вод принять их вместо Девы моря. Сегодня пачкой прыгнули. А чтобы не дрейфанул кто, веревками друг с другом перевязались. И словно сардельки в кастрюлю, друг за дружкой – бульк-бульк-бульк! Может, следующим подсказать сразу рядком сигать? Вот ведь – мы тут гавани пытаемся цепями перекрыть и мели щебнем насыпать, а они сейчас по подводному дворцу рассекают. Скоро их столько ухайдокается, что придется и там посольский квартал заложить! –

После княжна смыкала глаза и спала пустыми снами.

Делисе хотелось рассказать подруге, что на дне нет никаких дворцов. А только тьма, холод, жар вулканов, вода и придонный водный мир. Вначале уродливый. Потом – привычный.

На второй неделе Тиккейра пришла бессильная от ярости, надрывно плача и крича:

- Они их убили! Всех, нимесса, всех! От мала до седин! Они никого не пожалели! Агелока! Врывались в дома и резали людей! Наших людей! Миредо! Они сжигали людей в домах и расстреливали тех, кто пытался спастись. В Миграфе местный жрец Светил попытался укрыть людей в святилище по праву защиты у алтаря – его разорвали вместе с нашими поддаными! На Вадейре кровью наших людей мыли улицы! Резали младенцев над корытами для свиней! Посольских кварталов больше нет. Люди резали людей! Нет больше в живых посла Фада! Его и всю семью Анаберка казнила! Засоленную голову жители города Удегара, в котором мы провели столько лет, милостиво прислали для захоронения в родной ему грязи! Ненавижу! Ненавижу!! Ненавижу их всех!!! –

Уже через несколько часов княжна вновь ушла осматривать акведук, обходить улицы на предмет безопасности в составе сторожевого отряда и сопровождать переброс людей на высоты. Лихорадка и слабость грызли Делису, подобно древоточцам, засевших в носовую фигуру. Она постоянно куталась в два-три слоя одежды, чтобы никто не заметил палевого цвета её кожи и не почувствовал трупной жесткости её мышц. Чешуя ороговела и вгрызлась глубоко под кожу, на крестце вспухли кости и начали выпирать подобием хлыст-хвоста, живот стал литым щитком, а груди — меньше, от неё несло рыбой, но от кого в столице теперь пахнет миндалем?

На конец второй недели Делиса проковыляла на пристань. Муравейник, осознавший, что сейчас в него воткнут палку и хорошенько пошерудят. Муравейник, решивший загрызть жестокого ребенка и разгрызть его палку тысячей своих жвал. Обратно её привел незнакомец. Калитку им открыла Митара. Мужчина обратился к ней:

- Внучка ваша в сохранности, сестра –

- Через соседской собаки кобеля я тебе сестра, но доброго тебе пути, человек, а если-таки нужны тебе несколько долей, то пройдись по округе и всем донеси, что старуха Митара из дома при набережной устала жить в страхе и приглашает всех желающих на чашку тиры, а котел у неё глубокий. И ты это, хлеборез свой из пыли подними. Ни я первая, ни я последняя. Надоело –

«Вот и пал твой дом, Делиса Миора. Твои отец и мать бежали. Сестру Айзу ты не успела узнать. Твоя сестра Милике и брат Жефро много храбрее тебя. А твоя бабушка отравлена страхом перед завтрашним днем – и ты всё равно будешь мертва, Делиса Миора, осталось только определить цену».

Если армада появится на горизонте – на Чаячьей башне вспыхнет огонь и мастера сожгут Сады, а люди сожгут свои дома, стада и выпьют за собственный покой тиру – вытяжку из горечи миндаля. Без защиты моря и земли, жители острова оставят завоевателям пепел, соль и трупы. А пока что к острову, затягивая петлю, приближаются со всех сторон корабли, и теперь ей слышно, на каком из них находится Риода, пахнет металлом доспехов, затхлостью давно немытого тела и бахвалится, как имел одну «тармэварскую мохнатку».

Она вышла из дома. И не вернулась.

Риода спал. Иначе и не могло быть. Разве где наяву может быть так темно? И гулко? В чреве кита, но кит не скрипит обшивкой и присвистывает матросскими ругательствами со своих стенок. Не рисует перед носом течений, какие встречаются в толщах воды. На границе протянутых рук появилась светлое пятнышко и начало расти. Будто приближаясь, но постоянно вдалеке, росла фигура. Потом она стала смутно знакомой, после узнаваемой – к нему приближалась Делиса. Риода ощутил смущение. Она шла к нему вероимно нагая. Он поносил её, красуясь перед сослуживцами, он плыл грабить её родину и уничтожать её народ. Он захотел попросить прощения, но Делиса не захотела его слушать. Она его больше не замечала. Она росла и ему стали заметны и хлыст-хвост с жалом, и щитовидный живот, и чешуя, охватившая под кожей всё тело до самой линии волос на черепе. Один глаз был осминожий, а в другом поселилась откипевшая ярость. Улыбаясь, Делиса вдруг нагнулась и взяла воду, как его сестры брали скатерть за края и у него проскочила мысль, которую он успел осознать хребтом, но не головой. Так его сестры на празднике Цветения брали за края полотнище, наполненное лепестками цветов, и резко всхлапывали – подбрасывая лепестки в воздух, чтобы насладиться несколькими секундами дождя из цветочной нежности. В тот момент, когда Делиса вслохпнула пространство вокруг себя, Риода перестал чувствовать свой вес, а в следующую секунду корабль рухнул сначала в пустоту, а затем в скопище других кораблей. Перед тем, как Делиса и Риода перестали быть собой, из темноты в гуле предсмертных криков тараном метнулся киль чужого корабля, преследуемые холодом воды, бьющей молотом тех, кто еще был жив.

В глубине, вне вод Тармэваре, проснулись вулканы. На поверхности океана от Тармэваре во все стороны шла убийственная волна, набирая себе высоту. Она ударила подчиненные острова и низины, пощадив высоты. Счет погибших и пропавших за ту ночь сразу открылся на тысячи. Города и вековые леса выдирало с корнем. Острова становились камнями-пустынями посреди океана. Реки меняли свои русла. Изменилась прибрежная линия. Землю встряхивало от проснувшихся вулканов и благо они были под водою. Санитарные кордоны с Тармэваре топили любые корабли из-за угрозы распространения болезней беженцами и сжигали любую растительность, способную сойти за корабельную древесину.

Донна Ригейра выплакала соль в ночь Волны. Её супруг погиб, её сыновья, кроме новорожденного, еще безымянного, мертвы, дом её смыло в море вместе с Удегаром, их некому защитить. Кто соберет немногий сохранившийся урожай? Кто будет охранять овечье стадо? Собака уже пропала. Скорей всего, её заманили и ободрали на шашлык. Кто по весне вскопает землю? Кто засадит её семенами и откуда их взять?

Когда в поместье появился солдатский разъезд, переждавший Волну в предгорье, а их старшина обратился к ней «госпожа» и она узнала в нём одного из гвардейцев-наёмников, служивших её мужу, улыбка стала той роскошью, которую донна себе позволила. Она позвала дочерей:

- Детство ваше закончилось. Я обручу тебя – она указала на старшую дочь — с одним из этих солдат и даже не пререкайся! Следующей весной ты будешь его женою. Когда крови пойдут у твоей сестры – под мужчину ляжет и она. Нам нужно охранять границы поместья и всё оставшееся в нём. Я бы и сама легла под кого-нибудь, но кто знает, что помешает ему тогда порезать вашего брата на куски, свернуть мне шею, привести в наш дом чужую нам женщину, а вас загнать в пожизненное рабство или выбросить торговать собой на дорогу? Даже если ваш брат умрет, а ваши дети перегрызутся друг с другом, кто-нибудь моей крови выживет, значит, я не зря жила и рисковала собою, рожая всех вас. Нам нужна их сила. Её привязать мы можем женством. Больше нечем. У вас нет богатства или ума. Только ваша молодость и здоровье. Пользуйте их, пока вас не попользовали. Идите, молча обмозгуйте мои слова. Утром рано вставать. Теперь мы все работам на земле. Чего-чего, а земли у нас будет много. По самые уши. До могильного короба –

На дворцовой террасе в Тармэваре княжна Тиккейра всматривалась в волны и прислушивалась к голосам ветров. И на её колени доверчиво положил свою тяжелую голову Пон-пон.


Статья написана 23 апреля 2019 г. 14:57

Перевод статьи в исполнении Ольги Ядыкиной можно прочесть здесь — https://vk.com/@ursulaleguinworlds-net-du...

Ольга, спасибо огромное!


Страницы: [1] 2  3  4




  Подписка

Количество подписчиков: 27

⇑ Наверх