Лапка, любопытствующий носик — чуть не разбудили меня

И я позволила ему забраться под одеяло,

Он свернулся калачиком, и мурлыкая, уснул.

Кошки доставляют меньше хлопот, чем любовники.

Легендарная писательница из Портленда Урсула К. Ле Гуин делится своим мнением о взрыве и изменении ландшафта вулкана Сент-Хеленс.

Примечание редактора: Это сокращённая версия эссе, опубликованного в сборнике стихов и прозы 2008 года «В зоне взрыва: катастрофа и возрождение на горе Сент-Хеленс».

Большинство авторов сборника — экологи, поэты, журналисты, социологи и другие — летом 2005 года в течение четырёх дней жили в палаточном лагере на горе Сент-Хеленс. Получившийся текст, невероятно разнообразный и глубоко захватывающий, пытается ответить на вечный вопрос: «Что этот радикально изменившийся ландшафт может рассказать нам о природе и о том, как мы живём?»

Гора Сент-Хеленс соседствует со мной уже более 45 лет. Если я смотрю прямо на север из окна в изголовье нашей кровати, то первым делом вижу её по утрам: тёмную в предрассветных сумерках или бледную, парящую над туманом на рассвете. Окна моего кабинета тоже выходят на север, и когда «гора видна», как говорят жители Портленда, я весь день то и дело поднимаю на неё взгляд, отрываясь от работы. Живя в тени Западных холмов, мы не видим, как садится солнце, но мы видим отблески заката на вулкане — едва заметные всполохи, которые никогда не повторяются.

Когда в 1979 году «Леди» начала трястись и вести себя странно, моя любовь к её прекрасному облику превратилась в навязчивую идею. Пока она была спокойна, я делала наброски, пытаясь уловить чистые линии её почти симметричных, но не совсем, склонов и облаков, которые окутывали её голову, словно вуаль. Когда активность усилилась и пепел начал покрывать конус, я рисовала то, что видела, как могла, сидя у окна своего кабинета и приближая детали с помощью бинокля. Экспериментируя с меловой пастелью, я обнаружила, что она хорошо передаёт драматизм пепла, облаков и снега, которые происходят там, в 60 милях от нас по суше и в 9000 футах над землёй.

Великое извержение 18 мая 1980 года было не только невидимым, но и неслышимым в Портленде: звуковая волна в своём величественном размахе просто прошла над нами и опустилась в Юджине. Между нами и горой были облака. Мы услышали об извержении в утренних новостях. Только ближе к полудню облака рассеялись, и мы увидели невероятный столб пыли и пепла, поднимавшийся на тысячи футов (хотя он казался почти неподвижным) над дымкой там, где была гора. Я наблюдала за этим весь день. До вечера мне и в голову не приходило включить телевизор. Я пропустила много захватывающих кадров извержения, снятых с вертолётов, но самое настоящее зрелище происходило прямо за моим окном — самое масштабное из всего, что я когда-либо видела или надеюсь увидеть.

В 1981 году художнику, фотографу и мне разрешили провести один день в «Красной зоне». Двадцать пять лет спустя, во время путешествия, которое мы назвали «Мародерством», с людьми, которые не видели зону отчуждения в те ранние годы, я поняла, что не могу рассказать им, каково это было.

Вся земля покрыта пылью, повсюду поваленные деревья, обгоревшие стволы, с которых содрало кору тепловым излучением. Ближе к кратеру целые склоны холмов усыпаны поваленными деревьями, лежащими в причудливом порядке, словно зубочистки, сбитые взрывом. А в зоне полного разрушения нет ничего, кроме пепельных холмов и пепельных равнин.

Разрушения и опустошение было практически невозможно осознать, постичь. Разум подсказывал сравнения: Хиросима, Дрезден...но это было не рукотворно. И совсем не в человеческих масштабах. Как это понять?

Когда я вернулась сюда четверть века спустя, мне было так же трудно поверить, что весь этот безмолвный мёртвый пейзаж изменился — стал зелёным — ожил. Он всегда был живым. Асфальтированная дорога, по которой мы ехали в кемпинг Форей и в другие места, которые мы посетили, — это та самая ужасная дорога, по которой я ехала 25 лет назад. Снова и снова я взирала на те же места, что и в тот день. Было трудно поверить: да, это оно — то самое место — это был тот самый поворот, за которым жизнь сменилась смертью.

Там, где гребень или холм защищали от ветра, теперь растут молодые серебристые ели, довольно высокие, вперемешку с ольхой, ивой и кустарниками (а также с некоторыми монокультурными плантациями дугласовой пихты, где различные заинтересованные стороны настаивали на «восстановлении леса»). Травянистые луга и склоны, прибрежные кустарники и цветы повсюду — больше индейской краски, чем я когда-либо видел, жёлтые маргаритки, синий люпин, местный водосбор огненного цвета, гречиха и, да, бессмертник, кипрей, вика — не по одному растению каждого вида, а тысячи и сотни тысяч, целые склоны, густые и живые, колышущиеся на ветру.... Рост, жизненная сила, удивительное разнообразие — гораздо большее разнообразие и пышность, чем в тёмном вторичном лесу, который был здесь до извержения.

Только пемзовая равнина у подножия кратера в форме цирка по-прежнему похожа на лунную: она бледная, с огромными сухими каналами и пыльными равнинами. За ней простирается странный ландшафт из больших бугристых обломков гор, которые упали к северо-западу от кратера во время бокового извержения.

С Уинди-Ридж открывается вид на кратер. В 1981 году он был окутан паром, туманом и облаками, и я не могу отчётливо вспомнить, на что я тогда смотрела. Во время нашего первого визита на Форей тоже был дождливый и пасмурный день. Но когда мы пришли туда на следующий день, то увидели сквозь ясный солнечный воздух старый купол, где гора впервые начала подниматься. Несколько лет назад она отказалась от этой попытки и начала приподниматься в другом месте. Новый растущий купол прилегает к северо-западной стене, напоминая эмбрион в утробе матери. Мы могли видеть только его верхушку, от которой мирно поднимался пар. Мы также могли видеть остатки бедного разрушенного ледника, которому они уже собирались дать название, когда новый купол начал нагреваться и плавить его. Не знаю, получило ли он когда-нибудь название. С верхнего края кратера низвергается прекрасный водопад Лувит. Нам сказали, что он горячий. Горячий водопад.

Большая часть когнитивного диссонанса, который я испытывала, была объяснена и устранена присутствовавшими там учёными. Я слушала их с бесконечным удовольствием. Суть их слов сводилась к следующему: мы были абсолютно неправы во всех своих прогнозах, сделанных после извержения. Они говорили это с ликованием. Вот что так привлекает в настоящих учёных: они радуются, когда их неправоту доказывают.

Они сказали, что мы ошибались, считая, что за разрушением последует долгое и медленное восстановление, в то время как на самом деле это был процесс внезапных изменений и быстрого обновления, а не просто возвращение к прежнему состоянию, и не уменьшение, а увеличение разнообразия и энергии биоты горы. Они сказали, что мы думали, что выжженные и пепельные участки будут постепенно заселяться извне, с краёв, но вместо этого они восстановились сами за два года, причём часто с появлением неожиданных видов. Они сошлись во мнении, что в последние два-три года этот рост был особенно стремительным: горные склоны зеленели всё быстрее и интенсивнее, а вулкан в прошлом году неустанно и энергично строил свой новый купол.

Гора Сент-Хеленс — гораздо лучший садовник, чем любая лесозаготовительная компания или государственное учреждение. Там, где нам удалось оградить памятник природы от вмешательства человека и эксплуатации, восстановление происходит в более широком масштабе, чем любое «спасение» или посадка деревьев, — оно более разнообразное, активное и полное.

https://www.pdxmonthly.com/travel-and-out...

1 марта в России празднуется День кошек :)

Поздравляю всех мяук и их заботцев и несу фрагменты обложки книжки, которую столь жду и у нас.

"Я рад узнать, что Джек Кларк из ИИ-проекта Anthropic любит "Волшебника Земноморья" и видит в нём метафору осознания собственной гордыни.

Его коллегам, архимагам в области искусственного интеллекта, стоило бы последовать его примеру. Было бы еще приятнее, если бы нам не пришлось завершать оформление коллективного иска в суд против Anthropic за то, что они обучали ии Cloud Ai* по 40 книгам Урсулы Ле Гуин без нашего разрешения, используя пиратские версии.

Воистину — гордыня."

Тео Даунс-Ле Гуин

* (этот ии единственный, допущенный сейчас в Пентагоне, то есть им пользуются в вооруженных силах США при совершении секретных операций, например в Венесуэле в 2026 году, когда были похищены президент Николас Мадуро и его супруга Силия Флорес)

источник — https://www.ursulakleguin.com/ и одна запрещенная соцсеть

Прежде всего я хочу выразить свою безмерную благодарность всем, кто так любезно выражал в свою очередь мне сочувствие после смерти Вирджинии.

Чарльз Браун со товарищи попросили меня написать что-нибудь о Вирджинии Кидд, и я ответила, что не могу. Еще слишком рано. Мне нужны месяцы, годы, чтобы пережить утрату. Я не могу написать ничего личного о Вирджинии, да и вряд ли когда-нибудь смогу. Но я хотела сказать что-то в ее честь и в память о ней, и я могу рассказать о наших долгих отношениях как литературного агента и клиента. Я знала ее в основном как клиент, и ее жизнь и работа были настолько тесно переплетены, что, рассказывая о ней как об агенте, я, конечно, не могу охватить всю Вирджинию, но могу дать о ней некоторое представление.

Как мы с ней познакомились? У Вирджинии были четкие и твердые взгляды на ответственность и порядочность в ее профессии, и она считала, что агент не должен навязываться клиенту. Но она могла намекнуть. Она номинировала один из моих ранних романов на премию «Небьюла». Когда я поняла, что мне нужен агент, я, конечно же, подумала о ней. Очень робко и немного смущаясь, я написала ей и спросила, не заинтересована ли она в том, чтобы попытаться найти издателя, который выпустит в твердом переплете книгу, которую я уже продала Терри Карру в мягкой обложке в серии Ace Special. Я сказала, что, скорее всего, это невозможно, да и вообще, это странная, мрачная книга, которая, вероятно, будет раздражать читателей, одним своим названием: «Левая рука тьмы».

Вирджиния тут же ответила: «Да, я возьмусь за это, но я хочу представлять все ваши работы, а не только некоторые из них».

Для меня это было все равно что спросить: «Можно мне шоколадку?» — и получить коробку весом в пять фунтов. «Ну ладно, — сказала я, — давай, конечно!»

В другой части этого сайта (https://www.ursulakleguin.com) вы можете найти одно из писем, которые получила Вирджиния, когда пыталась продать книгу (это действительно необычно — продавать книгу,вышедшую уже в мягкой обложке,для публикации в в твердом переплете!) Она показала мне его лишь спустя много лет.

Сложные издательские контракты, которые я подписывала в BV — до того, как стала сотрудничать с Вирджинией, — годами осложняли ее жизнь, но она никогда не ругала меня за то, что я по незнанию их подписывала. Она просто смеялась. Она знала, как сложно читать литературные контракты. Она знала свое дело, и по мере того, как росла и расширялась ее клиентская база, контакты и опыт, она помогла мне пройти долгий путь.

Мы проработали вместе более тридцати лет, но, кажется, встречались лицом к лицу всего четыре раза. Однажды мы несколько ночей жили в одном гостиничном номере во время одной из первых конференций SFRA. Вирджиния познакомила меня с ленивым наслаждением от завтрака, который приносят в номер, и мы отлично провели время, обсуждая рабочие вопросы и общаясь как обычные люди. Но в основном мы узнавали друг друга по письмам. Не думаю, что хоть раз огорчилась, увидев почерк Вирджинии на конверте. Полагаю, за эти годы мы написали друг другу тысячи писем. Они всегда были посвящены работе, но в них было много и другого: мы болтали, сплетничали, делились сокровенным и шутили. Так, весело и не по-мужски, мы и вели дела.

Я не верю, что какой-либо другой агент, в каком-либо другом агентстве, мог бы продвинуть мою писательскую карьеру и само мое творчество так, как это сделала Вирджиния. Мне невероятно повезло, что она стала моим агентом. Мне также очень везло с редакторами, но во многом это было не везение, а заслуга Вирджинии, которая нашла для меня хорошего редактора.

Главное, что она меня поддерживала. Я была ее скакуном. Я знала, что она считает меня победителем, но даже если бы я проиграла, я все равно была ее скакуном. Она никогда не вмешивалась в мою прозу (хотя была дьявольским корректором). Ей в основном нравилось то, что я писала. Если что-то не нравилось, она деликатно объясняла почему, а потом предоставляла мне право решать: переписать, отозвать или отправить статью. И если бы я сказала: «Продай это», — она бы продала, даже если бы это было что-то не в тему и что-то, что было бы сложно разместить.

Она бралась за любую работу, которую я ей поручала: реализм, фэнтези, научная фантастика, эксперименты — для детей, подростков, взрослых — рассказы, романы — художественная литература, документальная проза — и даже иногда поэзия.

Долгое время я не осознавала, насколько это необычно, насколько узки интересы многих агентов — они не «заморачиваются» короткими рассказами, не выходят за рамки жанра и т. д. Конечно, ей нравилось, когда что-то легко продавалось, но она отправляла мои рассказы туда, где, по ее мнению, они могли быть проданы, а если нет, то она пробовала еще раз. И если она раньше не особо разбиралась в какой-то из этих областей, то сразу же погружалась в дело, вникала в суть, выясняла, кто ей нужен, и очаровывала их.

Мы с ней нечасто разговаривали по телефону, предпочитая бумажные документы, но благодаря своему мягкому, слегка южному голосу и манерам она была настоящим мастером телефонных переговоров. В последние годы, когда она уже не могла покидать Милфорд и ездить в Нью-Йорк, ей приходилось заключать почти все сделки по телефону. Не один редактор с легкой грустью говорил мне: «Не знаю, как ей это удавалось!» — или рассказывал, как скучал по ее звонкам после ее ухода на пенсию.

Ее литературный вкус был высокообразованным и от природы тонким, а годы, проведенные в браке с Джеймсом Блишем, как мне кажется, еще больше его отточили. Она была настоящим читателем, разборчивым и склонным к экспериментам. Она приветствовала все необычное. Ей нравилось рисковать.

Она позаботилась о том, чтобы создать и поддерживать прочную сеть контактов с зарубежными агентами и издательствами, поэтому часто продавала книги в Голландии или Японии сразу после того, как продавала их для публикации здесь (USA). Многие агенты просто игнорируют эту сферу. Это требует больших усилий.

Она рассказывала мне обо всех просьбах и возможностях, которые появлялись у меня, но никогда, ни разу не заставляла меня писать для рынка или в угоду конкретному редактору. Вам это может показаться странным, если вы считаете, что работа агента как раз и заключается в том, чтобы помочь клиенту найти свою нишу или следовать прибыльным предложениям. И работа агента заключается в том, чтобы в первую очередь думать о продажах. Но Вирджиния никогда меня не торопила. Она уважала мою свободу, мое право писать то, что я хочу, так же, как уважала свою свободу продавать то, что хотела. Она отказывалась от крупных выгодных сделок в пользу более скромных, но тех, что нравились мне больше; она никогда не упрекала меня, если я отказывалась от сделки, которая хоть как-то ограничивала бы мою писательскую свободу.

Только однажды она поставила меня в ситуацию, в которой, наверное, часто оказываются многие писатели: мне нужно было написать книгу, за которую уже заплатили, но которая еще не была написана. Обычно я писала книгу, а она ее продавала. Но она заключила договор на три книги, а третьей еще не было. Я причинила ей столько страданий, стеная и крича, пока пыталась написать эту жалкую вещь, и сделка в любом случае была настолько неудачной, что мы больше никогда не продавали ничего из моих работ, что не было бы доведено до ума или почти доведено.

Я уверена, что она часто стонала и плакала: «Эта глупышка Урсула сведёт меня с ума!» . Во время ночных дежурств в своем старом доме в Эрроухеде, на берегу Делавэра. Но, думаю, она понимала, что мой путь — это не быстрая дорога к легким деньгам, а долгая и широкая дорога, ведущая в достойные места. И мы отправились туда.

Сомневаюсь, что где-то еще, кроме Делавэра, существовало литературное агентство, хоть как-то напоминающее это. Я знаю, что поначалу Вирджиния хранила большую часть документов агентства под кроватью. Ее методы были нестандартными, но в этом доме она вырастила несколько поколений агентов. Я пару раз мельком видела, насколько запутанными были психологические процессы в этом заведении. Это было похоже на смесь «Марата/Сада» и «Кавалера розы».

Мне было очень жаль, когда Джим, который был для нее принцем Чарльзом почти столько же, сколько сам принц Чарльз, и в конце концов унаследовал управление агентством, умер в самом начале столь многообещающего правления. Меня глубоко впечатлила основательность, с которой Вирджиния построила свой бизнес: пережив сначала ее уход на пенсию, а затем смерть Джима, агентство Вирджинии Кидд продолжает работать под руководством четырех ее протеже. В их умелых руках я чувствую, что моя работа в безопасности, а наследие Вирджинии продолжает жить и процветать.

Я возвращаюсь к тому, о чем писала выше: «Она любила рисковать». С самого начала и часто впоследствии я была одним из ее главных рисков. Я никогда не была «безопасной лошадкой». Но, боже, какое это было счастье — скакать под ее флагом!

— UKL 2003

https://www.ursulakleguin.com/about-virgi...