Никто не понял «1984»

-----------------------------------

Друзья, я понимаю, что заголовок рецензии в достаточно степени интригует и вызывает у Вас умеренное возмущение смешанное с непониманием. Прежде всего, хочу обозначить то, что я имею ввиду — как мне кажется, во многом не совсем верно расставляются акценты в проблематике этого романа. Часто читал отзывы, разбирающие социальные, экономические и политические аспекты общества и мироустройства, созданного Джорджем Оруэллом в романе «1984» вместо того, чтобы посмотреть на него под углом психологического хоррора и, если угодно, «панихиды» человеческому духу.

Но прежде чем заняться рассмотрением этой стороны романа, хотелось бы отметить, что этот самый мир кажется неплохо проработанным (но в то же время оставляющий достаточно много «белых пятен», чтобы представить себя на месте рядового обывателя, который знает об устройстве его собственного мира далеко не всё, если вообще можно сказать, что он знает что-то достоверно) — три Сверхдержавы, управляемые тоталитарными режимами ведут бесконечные войны с двумя целями, наиболее очевидная из них — военное поражение своего соперника и захват спорных территорий, а как следствие — дополнительных трудовых ресурсов. Другая, более неочевидная (но, как мне кажется, более существенная) — война ведётся правящими режимами для сохранения и укрепления своей власти:

«Таким образом, война, если подходить к ней с мерками прошлых войн, — мошенничество. Она напоминает схватки некоторых жвачных животных, чьи рога растут под таким углом, что они не способны ранить друг друга. Но хотя война нереальна, она не бессмысленна. Она пожирает излишки благ и позволяет поддерживать особую душевную атмосферу, в которой нуждается иерархическое общество. Ныне, как нетрудно видеть, война — дело чисто внутреннее. В прошлом правители всех стран, хотя и понимали порой общность своих интересов, а потому ограничивали разрушительность войн, воевали все таки друг с другом, и победитель грабил побежденного. В наши дни они друг с другом не воюют. Войну ведет правящая группа против своих подданных, и цель войны — не избежать захвата своей территории, а сохранить общественный строй.»

И в этих строчках, отчётливо прослеживается в том числе и антивоенный посыл этого произведения, раскрывающий чудовищность и преступность такой политики по отношению, прежде всего, к населению своих собственных государств:

«Сущность войны — уничтожение не только человеческих жизней, но и плодов человеческого труда. Война — это способ разбивать вдребезги, распылять в стратосфере, топить в морской пучине материалы, которые могли бы улучшить народу жизнь и тем самым в конечном счете сделать его разумнее.»

Таким образом, война — это инструмент в руках правящего класса, чтобы поддерживать население на таком «полуживотном» уровне, где доминирующее чувство — это ненависть к врагу, и как следствие — его (то есть, собственного народа) готовность терпеть лишения ради идеи «Победы» над противником, к которому не одно правительство, искренне не сильно не стремится. Ведь война для них — и есть самоцель.»

«Наиболее разумное отношение к войне — у покоренных народов на спорных территориях. Для этих народов война — просто нескончаемое бедствие, снова и снова прокатывающееся по их телам, подобно цунами. Какая сторона побеждает, им безразлично. Они знают, что при новых властителях будут делать прежнюю работу и обращаться с ними будут так же, как прежде. Находящиеся в чуть лучшем положении рабочие, которых мы называем «пролами», замечают войну лишь время от времени. Когда надо, их можно возбудить до исступленного гнева или страха, но, предоставленные самим себе, они забывают о ведущейся войне надолго.

Но мы слишком углубились в анализ антивоенных воззрений автора. Как я и обещал, хотелось бы раскрыть немного другой смысл — роман, как психологическая трагедия и приговор человеческой душе и воле.»

Ключевая линия повествования — психологические чувства нашего героя, который справедливо замечают, кажется «инородным» на теле данного общества. Благодаря Уинстону Смиту, автор хочет показать отношение к окружающему антиутопическому обществу через оптику наших ценностей, нашей морали. Он чуть ли не в одиночку пытается противостоять этому безумному миру, пусть изначально даже посредством тихого неподчинения, мимикрирования и вуалирования собственных чувств. Полностью понимая то, что он — мыслепреступник и его тёмное трагическое будущее неизбежно, он продолжает не соглашаться с системой и не отрекается от жизни, соответственно — продолжает борьбу:

«В подвешенном состоянии, день за днем, из недели в неделю тянуть настоящее без будущего велел им непобедимый инстинкт — так легкие всегда делают следующий вдох, покуда есть воздух.»

То, как он чувствует юродивость и уродство этого мира, постепенно находит единомышленников, создаёт свой безопасный и красивый «мир», аллегорией к которому является стеклянное пресс-папье, сохранившееся с незапамятных дореволюционных времён, как он находит любовь всей своей жизни, которая разделяет его чувства и представление об окружающем мироздании, в которой находит поддержку и силы продолжать бороться — всё это даёт искру надежды на хороший исход этой сюжетной линии.

«Признание не предательство. Что ты сказал или не сказал – не важно, важно только чувство. Если меня заставят разлюбить тебя – вот будет настоящее предательство. Она задумалась. – Этого они не могут, – сказала она наконец. – Этого как раз и не могут. Сказать что угодно – что угодно – они тебя заставят, но поверить в это не заставят. Они не могут в тебя влезть. – Да, – ответил он уже не так безнадежно, – да, это верно. Влезть в тебя они не могут. Если ты чувствуешь, что оставаться человеком стоит – пусть это ничего не дает, – ты все равно их победил»

«Чувств твоих они изменить не могут; если на то пошло, ты сам не можешь их изменить, даже если захочешь. Они могут выяснить до мельчайших подробностей все, что ты делал, говорил и думал, но душа, чьи движения загадочны даже для тебя самого, остается неприступной.»

Но, как это обычно оказывается, в антиутопиях нет места романтизму, отдельный герой (пусть их даже двое, или целая группа) не может противостоять чётко отлаженной системе, созданной для подавления любых зачатков такого самосознания и ощущения достоинства человеческого духа. Почти все окружающие его герои оказывают предателями и двойными агентами «Министерства любви» и «Полиции мыслей».

То, через какие мучения и пытки проходит герой в камерах «Министерства любви» Океании, то как через физическую боль, его ломают психологически, заставляя его согласиться с тем, что 2+2 = 5, «Океания ВСЕГДА воевала с Остазией», фотографий с видными партийными деятелями, признанными вредителями, он НИКОГДА не видел — самая драматичная сцена романа. Постепенно отказываясь от своих установок, склоняясь к капитуляции, к психологическому переустройству сознания, начинаешь понимать, что это история не из того разряда, где еретик «преданный на сожжение огню» до последнего вздоха и последнего момента жизни остаётся верным своему учению и по итогу входит в историю как мученик, за которым позже встают новые тысячи еретиков.

- «... Люди бесконечно податливы. А может быть, вы вернулись к своей прежней идее, что восстанут и свергнут нас пролетарии или рабы? Выбросьте это из головы. Они беспомощны, как скот. Человечество – это партия. Остальные – вне – ничего не значат»

- «Всё равно. В конце концов они вас победят. Рано или поздно поймут, кто вы есть и разорвут вас в клочья»

— «Вы уже видите какие-нибудь признаки? Или какое-нибудь основание для такого прогноза?»

- «Нет. Я просто верю. Я знаю, что вас ждёт крах. Есть что-то во вселенной, не знаю... какой-то дух, какой-то принцип, и вам его не одолеть»

- «Уинстон, вы верите в Бога?»

- «Нет»

- «Так что за принцип нас победит?»

- «Не знаю. Человеческий дух»

Это история про то, насколько может быть нетвёрд, податлив, уязвим. Как путём пыток и физического насилия из человека можно выбить любые показания, отказаться от любых установок и воззрений. И что самое страшное, посредством психологических пыток — предать единственного любящего и понимающего тебя человека (Джулию), прийти в готовность отдать его на растерзание твоим мучителям, чтобы только не трогали тебя самого. Это самый страшный итог романа.

В итоге, предав всех и себя в том числе, отказавшись от правды, любви, борьбы, надежды и веры, наш герой кончает жизнь в одном из бесчисленных коридоров «Министерства любви» государства Океании, руководимой Великим и непогрешимым Старшим Братом.

Слава. Великому. Вождю.

(Анти?)Утопия всеобщего счастья, новые Боги, запрещённые пьесы Шекспира и незавидная судьба одиночек в Новом Обществе Мирового Государства

Очень хороший вопрос можно поставить в начале этой рецензии — правильно ли люди определяют жанр этого произведения? В понимании массового читателя «О дивный новый мир» Олдоса Хаксли — эталонный пример жанра антиутопического романа. Отчасти с этим можно согласиться, но я хочу обратить Ваше внимание на любопытную цитату Николая Бердяева, приведённую как эпиграф к роману:

«Утопии оказались гораздо более осуществимыми, чем казались раньше. И теперь стоит другой мучительный вопрос, как избежать их окончательного осуществления... Жизнь движется к утопиям. И открывается, быть может, новое столетие мечтаний интеллигенции и культурного слоя о том, как избежать утопий, как вернуться к не утопическому обществу, к менее «совершенному» и более свободному обществу»

И это очень интересная мысль — Бердяев по сути ставит знак равенства между «утопией» и «антиутопией». Ведь на самом деле, насколько бы полярными эти понятия не казались, у них гораздо больше общего, чем принято считать. И этот роман, как мне кажется, более уместно называть «утопией», поскольку действительно представляется, что логика внутри этого мира безупречна и гуманна, а его создателями движет искреннее желание достижения всеобщего счастья и благополучия, эмоциональной стабильности и удовлетворённости.

И, забегая немного вперёд, очень тяжело критиковать установленный миропорядок, ведь, как я уже сказал, он кажется максимально благополучным для всех его обитателей. Даже в сцене ближе к финалу романа, где Дикарь и Мустафа Монд (главноуправитель Европейского филиала Мирового Государства) обсуждают устройство этого самого общества, к моему искреннему удивлению (ведь я тоже ожидал увидеть конструктивную критику устройства мира, так как на чувственном уровне ощущал, что она как-то морально и этически неправильна), Дикарь не смог привести ни одного серьёзного критического тезиса относительно этого общества. Он повторял только лишь какие-то моральные догмы, оторванные от реальности и вопрошал «Разве это верно?», «Правильно ли происходящее?» и т.д. Чёткой критики читатель не видит. И это действительно настораживает.

»- Но мне любы неудобства.

- А нам — нет, — сказал Главноуправитель. — Мы предпочитаем жизнь с удобствами.

- Не хочу я удобств. Я хочу Бога, поэзию, настоящую опасность, хочу свободу, и добро, и грех.

- Иначе говоря, вы требуете права быть несчастным, — сказал Мустафа.»

Но конечно, нельзя сказать, что миропорядок, существующий в этом произведении кажется приятным и правильным. Он действительно изначально пугает, прежде всего — способом производства новых его членов, где насилие совершается над личностью уже даже тогда, когда оно личностью не является (и не факт, что будет являться, ведь в общественных интересах — унификация составляющих его людей, а как следствие — нивелирование личностных особенностей) — путём принудительного деления клеток против законов природы (так называемая «бокановскизация»). Потом — с помощью инструментов гипнопедии (обучения во сне) людям прививаются определённые жизненные «кредо», ценности и ориентиры, основы кастового сознания и т.д.

«Сомы грам — и нету драм»

«Когда страстями увлекаются — устои общества шатаются»

«Примет сому человек — время прекращает бег. Сладко человек забудет и что было и что будет»

Неужели даже самый приятный с точки зрения проживающих в нём жителей миропорядок должен быть сопряжён с насилием над личностью (хотя опять же, называть ли это насилием — большой вопрос) и отсутствием абсолютной свободы у индивида?

И хоть всё это нам кажется диким, хоть наша мораль подсказывает, что это что-то неправильное, аморальное и чудовищное, мы не можем отказать этому миру в том, что в целом — его население живёт гораздо более счастливой жизнью.

И в этом главный интерес романа! Потому что он заставляет нас задуматься о том, что если ощущение счастья внутри индивида не является универсальным показателем того, что окружающая его жизнь нормальна и адекватна нашим моральным ориентирам, то что делает её праведной и, если так можно сказать, «правильной» (с точки зрения нашего чувственного ощущения)?

Мы начинаем искать оценку тому, что на самом деле для нас значит свобода... Стоит ли она человеческих страданий и радостей, к которыми приводит. Равно как и что для нас значит чувство любви (настоящей, искренней, носителем которой является Дикарь), которое так же может выражаться в эмоциональном спектре как счастья, так и боли. И в конце концов, настолько ли дорога нам стабильность, которая пытается всю нашу жизнь оптимизировать, сделать предсказуемой, оградить нас от таких «эмоциональных качелей» в которых, может быть, и заключается сама жизнь...

Закончить хотел бы очень говорящей цитатой из книги, которая подытожит вышеизложенную мысль:

«Как бы интересно стало жить на свете, — подумал он, — если бы можно было отбросить заботу о счастье»