Виктор Пелевин «Затворник и Шестипалый»

Повесть «Затворник и Шестипалый», изданная в далёком 1990 году и вошедшая в 1991 в состав сборника «Синий фонарь», который принёс Виктору Пелевину Малую Букеровскую премию, была первой, прочитанной мной у этого автора — и до сих пор остаётся любимой.

Это своего рода ранний манифест Пелевина, предвосхищающий всё его будущее творчество, всё, что скоро станет его визитной карточкой: здесь уже присутствуют и замкнутый, обманывающий ожидания, оказывающийся не тем, чем кажется, мир, и два главных героя — герой-посвящённый и герой-неофит, — и гностический сюжет побега из «матрицы», из мира-тюрьмы, созданной злым богом, и прочно привязанная к «сегодняшнему дню» сатира, и околобуддийские философские размышления. Это камерный, лёгкий, почти прозрачный с точки зрения авторского высказывания текст, лишённый более поздней пелевинской перегруженности актуальными мемами, брендами, новостями, в общем, злобой дня. Самый трогательный и чистый, самый невинный и оптимистичный у этого автора.

Главный, очень удачно исполненный приём повести — радикальный сдвиг восприятия, точки зрения на события. Читатель не сразу понимает, кто перед ним. Мир тут странен и с первого взгляда ни на что не похож:

«Шестипалый поднял взгляд от черной поверхности почвы, усыпанной едой, опилками и измельченным торфом, и, щурясь, уставился вверх.

— Да... Живем, живем — а зачем? Тайна веков. И разве постиг кто-нибудь тонкую нитевидную сущность светил?»

Лишь постепенно картина складывается: главные герои — бройлерные цыплята на птицефабрике, «светила» — люминесцентные аргоновые лампы, «решительный этап» — забой цыплят цехе №1, а «боги» — работники «Бройлерного комбината имени Луначарского». Этот эффект остранения (почти по теории Шкловского) заставляет читателя пережить то же прозрение, что и герои повести, одновременно с ними: привычное существование вдруг оказывается конвейером смерти.

Суть этой притчи довольно пессимистична: любая идеология — способ отвлечь внимание обитателей контейнеров на транспортной ленте птицефабрики от места назначения никак не зависящего от них движения, где каждого ждёт нож мясника. Но Пелевин предлагает и решение — индивидуальное спасение через знание о мире и получение навыков сопротивления: герои учатся тому, что в их мире считается невозможным, — летать. Полёт как просветление, как выход из сансары (конвейер с его повторяющимися циклами — почти буквальная метафора буддийского колеса перерождений) — центральный мотив и этой повести, и вообще всей пелевинской прозы:

«— Слушай, — закричал он, — да ведь это и есть полет! Мы летали! Затворник кивнул головой.

— Я уже понял, — сказал он.

— Истина настолько проста, что за нее даже обидно».

Любимый мой фрагмент в повести (заранее прошу прощения за тавтологию) — пронзительный диалог о любви:

«— А теперь представь, что ты на секунду высунул голову, увидел свет, глотнул воздуха и что-то коснулось твоих рук. И ты за это схватился и держишься. Так вот, если считать, что всю жизнь тонешь — а так это и есть, — то любовь — это то, что помогает тебе удерживать голову над водой».

Пелевин иронизирует и над литературой как таковой. Шестипалый гордо заявляет, что знает «все двадцать пять» стихотворений из «поэзии социума» и пересказывает одно:

«— Сейчас. Близнецы... Близнецы... Ну, короче, там мы говорим одно, а подразумеваем другое. А потом опять говорим одно, а подразумеваем другое, только как бы наоборот. Получается очень красиво. В конце концов поднимаем глаза на стену, а там...

— Хватит, — сказал Затворник».

Ей противопоставлено «настоящее» искусство Затворника — абсурдный на первый взгляд перформанс:

«Затворник тихо засмеялся, сделал несколько шагов по направлению к далекому социуму, повернулся к нему задом и стал с силой шаркать ногами, так, что за его спиной вскоре повисло целое облако, состоящее из остатков еды, опилок и пыли. При этом он оглядывался, махал руками и что-то бормотал.

— Чего это ты? — с некоторым испугом спросил Шестипалый, когда Затворник, тяжело дыша, вернулся.

— Это жест, — ответил Затворник. — Такая форма искусства. Читаешь стихотворение и производишь соответствующее ему действие».

Стихотворение же Затворника стилизовано под буддийские гатхи (в переводе с пали, древнего индоарийского языка, означает буквально «стих»):

«Иногда я грущу, глядя на тех, кого я покинул. Иногда я смеюсь, и тогда между нами вздымается желтый туман».

Пара героев построена по классической модели «учитель — ученик». Затворник — философ-отшельник, странник между мирами:

«— А я в свое время сразу одиннадцать [солнц] видел. Одно в зените и по пять на каждом эпицикле. Правда, это не здесь было.

— А где? — спросил Шестипалый.

Затворник промолчал».

Он добровольный изгой: на вопрос «а тебя тоже прогнали?» отвечает:

«— Нет. Это я их всех прогнал.

— Так разве бывает?

— По-всякому бывает, — сказал Затворник».

В нём есть снисходительность и даже некоторая надменность:

«— Да ведь ты не умен, я полагаю, — ответил Затворник. — Шел бы лучше в социум. А то вон куда забрел. Правда, ступай...»

Но по ходу повести снисходительность сменяется привязанностью к «ученику». В финале, когда Шестипалый предлагает остаться с ним, Затворник отвечает:

«— Нет, — сказал Затворник, — ты ни в коем случае не должен этого делать. Ты теперь знаешь почти все, что знаю я. И ты обязательно должен остаться жить и найти себе ученика. Может быть, хотя бы он приблизится к умению летать».

Эволюция — от высокомерия к тихой зависти к тому, у кого всё ещё впереди, и надежде на лучшее для своего младшего соратника — делает образ Затворника объёмным и даже трагическим.

Шестипалый наивен, труслив, но способен на главное — на любопытство и стремление быть рядом с кем-то, кто может его любопытство удовлетворить: «...в его сердце возникло одновременно два сильных чувства: обычный страх перед неожиданно надвинувшейся тьмой и незнакомое прежде преклонение перед кем-то, знающим о мире больше, чем он».

Способность удивляться делает его усердным учеником, и в финале ученик превосходит учителя: он первым догадывается, как летать. То есть, первым приближается к Освобождающей Истине.

Пелевин постоянно сталкивает регистры: высокий философский («тайна веков», «убежище души») немедленно снижается бытовым и физиологическим:

«— Отвали.

— ?...

— Я же сказал, отвали. Не мешай смотреть.

— А на что это ты смотришь?

— Вот идиот, Господи... Ну, на солнце».

Пародирует канцелярит:

«— Не знаю. Лица у всех перекошенные, особенно у Двадцати Ближайших, а больше ничего не поймешь. Бегают, орут».

При этом автору доступна и настоящая, нежнейшая лирика:

«Дул слабый теплый ветер, два солнца отражались в серо-зеленых плоскостях далекого горизонта, и в этой картине было столько покоя и печали, что задумавшийся Затворник, снова заметив перед собой Шестипалого, даже вздрогнул».

А в финале, когда герои получают свою заслуженную награду за выбранный ими путь познания, текст становится почти торжественным:

«Шестипалый оглянулся — далеко внизу осталось огромное и уродливое серое здание, на котором было всего несколько закрашенных масляной краской окон. Одно из них было разбито. Все вокруг было таких чистых и ярких цветов, что Шестипалый, чтобы не сойти с ума, стал смотреть вверх».

«Затворник и Шестипалый» — странный, ни на что не похожий гибрид, в котором сатира и метафизика, цинизм и сентиментальность отлично уравновешены. «Цыплячья» притча оказывается универсальной: каждый читатель — обитатель своего бройлерного комбината, и повесть честно пытается решить вопрос Шестипалого «живем, живем — а зачем?». Считаю, что это лучшая точка входа в мир пелевинской литературы. Хотя существует вероятность, что она так и останется для вас одновременно вершиной его творчества.

Этот рассказ я всегда описываю одним образом: «Матрица» на птицеферме — только написанная раньше, злее и, что важнее, литературнее. Ранний Пелевин вообще умел делать редкий фокус: брать максимально приземлённую среду (в данном случае — буквально производственный ад на конвейере) и превращать её в метафизику, которая щёлкает по мозгу, как выключатель.

Главное удовольствие тут — в структуре. Сначала ты читаешь и не до конца понимаешь, что именно происходит: какие правила мира, что за “иерархии”, почему персонажи говорят так, будто у них за спиной небо заколочено фанерой. Всё выглядит странно, но как-то внутренне логично — и ты втягиваешься. А потом приходит момент “как понимаешь…” — и это один из лучших типов читательского кайфа: когда текст не объясняет тебе на пальцах, а сам собирается в голове в цельную картину. И в этой картине становится неприятно узнаваемо: система, в которой все заняты выживанием и ритуалами, почти не оставляет места вопросу “а что вообще происходит?”

При этом рассказ не сводится к голой аллегории. Он и смешной, и жуткий, и по-своему трогательный — потому что путь героев считывается как попытка вырваться не столько из клетки, сколько из языка клетки. Из привычки считать нормой то, что нормой быть не должно. Пелевин здесь очень точен: свобода начинается не с побега, а с того, что ты перестаёшь соглашаться с рамкой, в которой тебе предложили жить и думать.

Я обожаю «Затворника и Шестипалого» именно за это: за композиционную пружину, за эффект позднего прозрения и за то, как из “птицефермы” вдруг проступает целая философия — без занудства, но с таким ударом, что потом ещё долго слышишь в голове скрежет конвейера.

Вы когда-нибудь в детстве задумывались над тем, как выглядит ваша комната, скажем, с точки зрения игрушечного солдатика или куклы? Как простираются где-то вдалеке эти огромные кровать, стол, шкаф, а ковер подобен целой стране или материку. Как они стали бы смотреть на нас, людей? Что бы стали думать об окружающем мире и как попробовали объяснить себе все явления природы? «Затворник и Шестипалый» — история двух смелых бройлеров, живущих на птицефабрике и однажды решающих заглянуть чуть дальше, чем их сородичи.

Когда-то Аркадий и Борис Стругацкие гуляли и увидели на обочине остатки от чьего-то пикника, и Аркадий сказал: «Интересно, а что бы думали по поводу этих штуковин, скажем, муравьи?» Так появился «Пикник на обочине». Когда-то Роберт Хайнлайн задумался над тем, что если люди отправятся в полет на космическом Ноевом ковчеге, то через несколько поколений они будут считать корабль самой Вселенной, полной и цельной. Так появились «Пасынки Вселенной». Когда-то позже Виктор Олегович Пелевин изучил уже пройденный опыт и задумал изобразить нечто среднее между двумя предыдущими. И появилась повесть «Затворник и Шестипалый». Но нельзя говорить, что Пелевин просто заимствовал идею и сам текст посредственнен — это было бы большой ошибкой. Произведение имеет ряд значительных достоинств:

1) Социальный аспект:

» — Всегда поражался, — тихо сказал Шестипалому Затворник, — как здесь всё мудро устроено. Те, кто стоит близко к кормушке-поилке, счастливы в основном потому, что всё время помнят о желающих попасть на их место. А те, кто всю жизнь ждет, когда между стоящими впереди появится щелочка, счастливы потому, что им есть на что надеяться в жизни. Это ведь и есть гармония и единство.

— Что ж, не нравится? — спросил сбоку чей-то голос.

— Нет, не нравится, — ответил Затворник.»

Без аллюзий на конкретное общество, автор наглядно демонстрирует свое видение абсурда общественного устройства, его непонятных оправданий и неверных ориентиров. Также роль изгоя в социуме показана ярко и наглядно, не исключая, а даже указывая на то, что индивид умнее стада, толпы. Чего только стоит пример в отправлением главных героев за Стену Мира (живая пирамида) — это было забавно.

2) Философский аспект:

«Если ты оказался в темноте и видишь хотя бы самый слабый луч света, ты должен идти к нему, вместо того чтобы рассуждать, имеет смысл это делать или нет. Может, это действительно не имеет смысла. Но просто сидеть в темноте не имеет смысла в любом случае.»

«Мы живы до тех пор, пока у нас есть надежда, — сказал Затворник. — А если ты её потерял, ни в коем случае не позволяй себе догадаться об этом. И тогда что-то может измениться. Но всерьёз надеяться на это ни в коем случае не надо.»

«Если считать, что всю жизнь тонешь — а так это и есть, — то любовь — это то, что помогает тебе удерживать голову над водой. А если сказать коротко, любовь — это то, из-за чего каждый находится там, где он находится.»

Найти мудрую грань между привычными крайностями порой не так просто. Через диалоги Затворника и Шестипалого мы рассуждаем над вопросами надежды, любви, мира. Всегда интересно послушать, когда о сложных вещах говорят простыми словами. Да и в целом повесть очень глубока.

3) Юмор:

» – Я же, по воле богов и их посланца, моего господина, хочу научить вас, как спастись. Для этого надо победить грех. А вы хоть знаете, что такое грех?

Ответом было молчание.

– Грех – это избыточный вес. Греховна ваша плоть, ибо именно из-за нее вас поражают боги. Подумайте, что приближает ре… Страшный Суп? Да именно то, что вы обрастаете жиром. Ибо худые спасутся, а толстые нет. Истинно так: ни один костлявый и синий не будет ввергнут в пламя, а толстые и розовые будут там все. Но те, кто будет отныне и до Страшного Супа поститься, обретут вторую жизнь. Ей, Господи! А теперь встаньте и больше не грешите.»

» – Слушай, – еле слышно прошептал Шестипалый, – а ты говорил, что знаешь их язык. Что они говорят?

– Эти двое? Сейчас. Первый говорит: «Я выжрать хочу». А второй говорит: «Ты больше к Дуньке не подходи».

– А что такое Дунька?

– Область мира такая.»

И еще много-много классных моментов, придающих повести о двух бройлерах яркость и удовольствие о чтения.

4) И конечно же, динамичность сюжета. Сюжет развивается настолько быстро, что ни один читатель не заскучает, если его интересуют вышеназванные пункты. Всегда удивляет, как у Виктора Пелевина получается соединять и глубокие рассуждения в яркой обёртке, и предельную динамичность сюжета одновременно. Это талант, товарищи.

В качестве итога скажу, что для знакомства с автором (а читавшие Пелевина уже наверняка знакомы с повестью) «Затворник и Шестипалый» подходит идеально. Некоторых могут отпугивать совсем не радужные аллюзии Пелевина на СССР или Россию. Некоторых могут утомлять отсылки к буддизму, сомнамбулизму и солипсизму. Как раз этих острых и спорных моментов повесть «Затворник и Шестипалый» лишена. Остаются только лишь однозначные достоинства.

Собственно, все, что Пелевин писал в дальнейшем — вариации на тему этой повести (ну и «Принца Госплана», фабулой ничем не отличающегося от «Затворника и Шестипалого»). Освобождение, через отрыв от социума. Менялись только декорации.

И все-таки в «Затворнике и Шестипалом» идея еще свежа, проста и честна.

Если у Шендеровича в его рассказе «Из последней щели» в качестве главных героев, постоянно контактирующих с людьми, выведены тараканы, то Пелевин выбрал героев покрупнее — бройлерных кур. И у тех, и у других свои взгляды на жизнь, своё представление об окружающем мире и, в частности, о месте людей в этом мире. В обоих случаях всё это видится весьма забавно, а местами и просто смешно.

Что же касается второго, третьего и т.д. смысла произведения, то у Пелевина он довольно прост: вырваться через разбитое стекло птицефабрики наружу — и ты свободен. Только перед этим обязательно надо научиться летать :). Но даже и помимо всех этих смыслов повесть просто увлекательна и прекрасно читается — сплошные приключения и даже своего рода квест в исполнении двух героических курёнков.

В «Чайке по имени Джонатан Ливингстон» полет — это славный спорт (а я могу быстрее! еще быстрее! могу телепортироваться!), возвышающий высокодуховного индивида над быдлом, которое собирается в стаи. Ведь мы с тобой, дорогой читатель, не быдло? ведь мы — люди духовные? Вот и ладно.

В «Затворнике и Шестипалом» полет — это единственная возможность спастись. Это не досуг, не развлечение — это выживание.

Безусловно, лучшая вещь Пелевина: умная, смешная, страшная, трогательная. И в ней есть надежда.

Первая повесть Пелевина, опубликованная (что характерно) в журнале «Химия и жизнь». При прочтении меня посещали мысли, что неплохо было бы эту книгу проиллюстрировать в карикатурно-минималистическом стиле, ну как в альманахах «Эврика», к примеру, да и в журналах 90-х любили такое, в той же «ХиЖ обложки в таком стиле бывали. И это единственное, что хотелось бы сделать «как дань времени», а в остальном повесть вполне универсальна, хотя конечно отсылки к позднему СССР имеются.

Двое встречаются в пустыне, на границе обитаемого мира. Одного зовут Шестипалый и его только что изгнали из социума за инакость. Второй — Затворник, и — да, он отшельник-философ. Случайно встретившиеся, они оказываются связаны незримой нитью и общей целью — вырваться за рамки известного мира.

Довольно прозрачная притча в стиле «Чайки по имени Джонатан Ливингстон», но гораздо более лаконичная и не наполненная сводящим скулы пафосом. Подсознательно ожидалось нечто сатирически-издевательское в стиле «Омон Ра», но нет — иронии много (да и сатира есть), но всё достаточно мягко. Имеем множество аллюзий — христианских, буддистских, возможно ещё каких то, что-то считывается легко, что-то нет, что-то, возможно, читатель сам надумывает. :) Притча, антиутопия лайт, абсурдистская фантастика — пожалуй каждый найдёт что-то своё.

Произведение небольшое — стоит потратить часок-другой, получить пищу для ума, улыбнуться иронии и (возможно) мысленно нарисовать иллюстрации.

Без преувеличения, одна из лучших вещей Пелевина. Можно было бы сказать, что это эдакий «Бойцовский клуб», только… про цыплят. Но «Бойцовский клуб» был опубликован шестью годами позже…

«Затворник и Шестипалый» — это притча о «духовных практиках», и, так сказать, «духовных практикантах». Цыпленок-бройлер – это будущее блюдо или все же птица? Человек – расходный материал цивилизации или — ?

Что сразу радует в этой повести – юмор. Серьезнейшие метафизические проблемы автор исследует с улыбкой, постоянно иронизируя над пернатыми философами и их (читай – своими) идеями. Ирония и самоирония – это то, что не позволяет Пелевину скатиться до уровня пафосных шизотерических вероучителей, оставаясь поставщиком качественной художественной литературы. А юмор высочайшей пробы – быт «богов» (работников птицефабрики) глазами цыплят, куриные религии и политические системы, многочисленные исторические отсылки. А толкования разговоров рабочих и «божественные» песни?

Цыплята, движущиеся по конвейеру к «цеху номер один» — метафора человеческой цивилизации, превратившейся из способа существования в самоцель, системы, которая сама не знает, к чему стремится и старательно приближает катастрофу, думая только о самоутверждении и материальном обогащении. И можно выдумывать тысячу оправданий своего существования и хитрых полумер – только одна простая вещь спасет от окончательной гибели.

Итог: пелевинские цыплята пробивают скорлупу иллюзий — за 6 лет до «Бойцовского клуба» и за 9 лет до «Матрицы».

Хороший рассказ. Я не читал Кастанеду (т.е пробовал, но не понравилось), про чайку у Р.Баха читал, но не восторгался; поэтому «Затворник» произвёл на меня весьма хорошее впечатление. И сюжет неплох, и разные интересные мысли-фразы, и сама по себе речь — очень занимательное повествование. Есть и интрига, хочется, чтобы героям удалось спастись, и когда это в финале получается — испытываешь чувство удовлетворения и радости.

В общем выискивать недостатки неохота. Вещь своеобразная и нескучная, могу порекомендовать её всем взрослым людям, для детей, мне думается, не подойдёт.

Пелевин зачастую пишет об одном и том же, но невероятно, его каждый раз читаешь с беспредельным интересом. «Жизнь насекомых», «Шестипалый и Затворник» — одно и тоже, об одном и том же. В этой повести очень много контекстов, но для меня это, в первую очередь, своеобразная прививка релятивизма, переходящая в агностицизм. Вечный человеческий философский спор о том, действительно ли «правда всегда одна»? Каждый решает сам для себя, но мне эта повесть очень близка, т.к. я во всем согласен с Пелевиным.

Насколько на самом деле человечество ничего не знает, начиная с возникновения жизни и заканчивая вопросом о возникновении мира! Религия говорит о божественном влиянии, наука пытается все объяснить ими же придуманными терминами, которые могут не иметь ничего общего с реальными законами вселенной (потому что, может быть это и не вселенная и она не одна). Мы ничего не знаем. А среднестатистическому индивидууму с социуме, тому и вообще все равно!В результате на выходе получается вот такой вот диалог:

-Каждый, как может, лезет к кормушке. Закон жизни.

– Понятно. А зачем тогда все это?

– Что «это»?

– Ну, вселенная, небо, земля, светила – вообще, все.

– Как зачем? Так уж мир устроен.

– А как он устроен? – с интересом спросил Затворник.

– Так и устроен. Движемся в пространстве и во времени. Согласно законам жизни.

– А куда?

– Откуда я знаю. Тайна веков.

Черт!:glasses: Это гениально! Буквально на днях я видел по «national geographic» весьма солидного ученого, который с воодушевлением говорил, что ему удалось таки доказать, что не бог создал мир, т.к. он бы не успел это сделать, потому что до Большого взрыва не было времени!:dont: Вот так. Закон жизни и тайна веков. И потеря потерь.

И чем мы, собственно, отличаемся от бройлеров с «Бройлерного комбината имени Луначарского»?

Аннотацию однозначно нужно поменять. Жуткий спойлер. И предупредить, чтобы не читали комментарии пока повесть не осилят, так как спойлеров очень много, а именно здесь очень важно не знать всего сразу. В Затворнике и Шестипалом я впервые получил удовольствие от настолько неожиданного оборота. Это позднее уже стал в каждой новой книжке настороженно предполагать: а вдруг здесь речь идет совсем не о том, что я думаю. А тогда восторг был просто необычайный.

Интересно описана жизнь куриного социума с явно выраженной иронией на Совок со своей иерархией и великой кормушкой, признанным коллективным творчеством и где все в основном просто бездушное мясо, но с любовью к самосознанию и свободе некоторых творческих личностей. Хорошо удалось Пелевину в небольшом рассказе отобразить глубоко и интересно целый мир курятника с бесславным завершением цикла каждого поколения такого социума.

Если честно, язык не поворачивается назвать этот рассказ философским (как он обозначен здесь), а тем более гениальным, как его позиционируют многие прочитавшие. Все-таки философия — понятие, подразумевающее категории намного более глубокие, чем мысли, обозначенные в этом произведении. Ну, если позволите, это такая философия-лайт, что ли. Чтобы обыватель разобрался, уловил сравнение. Не скажу, что это плохо, но в моем восприятии литературы подобное низводит произведение к уровню намного более низкому, чем «философский шедевр».

А о чем вообще речь? Два цыпленка — Шестипалый и Затворник — вникают в суть происходящего вокруг, понимают, где они на самом деле находятся, и в чем смысл их жизни. Кроме них в рассказе большое внимание уделено социуму. Ну, не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять намек. Социум слепо верит своим лидерам, кормит их и радуется одному тому факту, что сумел протиснуться поближе к кормушке. Философско? Я бы не сказал. Вполне прозрачное сравнение. Что дальше? А дальше у нас неудачный побег, возврат и сухонькая хэппиэндочка с элементами пафоса и экшена. Я не совсем понимаю, каким образом удалось цыплятам разобрать кормушку, но больше всего я не понимаю, как удавалось Затворнику, побывав в пяти мирах (а это почти полгода жизни), оставаться незаметным для людей-богов. Видимо, он совсем не рос, иначе люди обязательно обратили бы внимание на подобного «акселерата». Полет, соответственно, также остается на совести автора. Логических дыр в произведении хватает.

Теперь о смысловой начинке. Главная идея, как мне показалось, заключается в простой фразе: «лучше делать что-то, хоть и с призрачными шансами на успех, чем не делать ничего». Что ж, довольно правильная мысль. И довольно странное, опять же, поведение Затворника в самом конце, где он решает сложить лапки и умереть вместе со всеми. Ну да ладно; спишем на временное помешательство. Еще стоит отметить диалог о любви. Это, разумеется, самое лучшее и удачное место рассказа. Но жаль, что к основной идее оно никакого отношения фактически не имеет. Просто хорошее отвлеченное рассуждение.

И в финале отмечу язык произведения. Читается рассказ легко, но уровень владения «великим и могучим» на уровне журналиста все же, а не писателя. Ожидаемый от цыплят нарочито просторечный стиль не выдержан. Цыплята то и дело норовят ввернуть в разговоре слова, смысла которых знать им просто неоткуда. Ну и конечно фразы типа «кивнул головой» оставляют об авторе не самое благоприятное впечатление.

Итог. Серенький рассказ с парой неплохих идей, но не более того. Ожидания мои, к сожалению, не оправдались. Как всегда, много шума из ничего.

Просто чудесное произведение!

Говорится хоть и об очевидных вещах, но так интересно и живо, что читаешь всё равно с удовольствием. Главное достоинство «Затворника и Шестипалого», в отличии от «Жёлтой стрелы» и «Принца Госплана» — не идея и философия, а диалоги и персонажи. Где-то персонажи заставляют задуматься, где-то посмеяться и улыбнуться, где-то — всё сразу.

Повесть очень напомнила «Бойцовский клуб». Ибо взгляд на социум, общество и индивидуальность очень схожи, хоть и неодинаковы. Только то, что в случае «Клуба» помещается на нескольких сотнях страницах, здесь умещается в сжатом виде на нескольких десятках.

И ещё это один из самых жизнеутвердающих известных мне рассказов. Хоть я и не согласен со многими проводимыми здесь мыслями.

Представляю, как похохатывают олимпийские боги, читая наши представления о них. Похохатываем и мы, читая евангелие от Шестипалого.