Бен Окри «Голодная дорога»

«Вначале была река. Потом река стала дорогой, и дорога пошла в мир. А поскольку дорога однажды была рекой, она никогда не могла утолить жажду». Этими словами открывается роман Бена Окри «Голодная дорога». Читатель, знакомый с библейской традицией, может увидеть здесь аллюзию на Евангелие от Иоанна, провозглашающее главенство Слова Божия, Логоса. Но Окри отвергает божественный замысел, предшествующий творению мира. У него в начале начал река — непрерывное течение, изменение, вода, чьё русло ещё не проложено и одновременно безгранично. И только потом река становится дорогой — твёрдой, подчиняющейся законам внешнего мира, служащей заданной людьми цели.

Мир, в который попадает читатель, когда-то был живым и бесконфликтным, потому что бесцельным, не было разных стремлений, разных «жажд». Некому и незачем было враждовать. Но он превратился в нечто твёрдое, функциональное и вечно неудовлетворённое, становящееся ареной для борьбы стремлений движущихся по нему толп живущих и потусторонних существ.

Название своего романа Окри заимствует из поэмы Воле Шойинки «Смерть на рассвете» («Child / May you never walk / When the road waits, famished»), а Шойинка эту строку в свою очередь — из традиционной молитвы народа йоруба: «Ká má rìn l’ójó t’ebi npòná» («Пусть тебе не придётся идти по дороге в тот день, когда она голодна»). Эта молитва играет роль оберега от хищной силы, сталкивающей друг с другом людей, находящихся вне защиты родного общинного, «своего» круга, чтобы забрать их жизни. Здесь заключена одна важная особенность: в языке йоруба понятия голода, жажды и изнуряющей нужды в чём-либо объединены в корне «ebi». Фраза «я голоден» (Ebi ń pa mí) буквально переводится как «голод сжирает меня». «Жажда» дороги в первом абзаце и её «голод» в названии романа — грани одного и того же смертельного дефицита.

Дорога у Окри становится с одной стороны образом замаскированного «парадом суверенитетов» (формальных), но никуда не девшегося колониализма, который находится в состоянии вечного, всепожирающего ebi и высасывает соки из тех, кто вынужден играть по его правилам. С другой стороны — метафорой отчаянной жажды жизни, справедливости, утешения, любви. Человеческого пути вообще и пути народа к самоосознанию, к сотворению самого себя.

За сказочной формой романа скрывается вполне чёткое политическое высказывание о том, что иллюзия, будто колониальная эпоха завершилась, скрывает простую смену военной оккупации на экономическую и культурную эксплуатацию. Персонажи романа иллюстрируют схему этого враждебного господства. Мадам Кото представляет собой компрадорскую элиту, которая плоть от плоти своего народа, но, получая от внешней хищнической системы блага, постепенно превращается в надсмотрщика, помогающего отбирать ресурсы у «своих», чтобы насытиться объедками с барского стола, крохами от изъятых богатств. Папа — это аллюзия на революционно настроенных радикалов, мечтающих о справедливости и порядке. Он воплощает никогда не сдающуюся, бурлящую силу, но трагедия этой силы в её слепой, неизбирательной ярости, разрушительности для собственного народа: Папа постоянно бьёт не только внешних врагов, но и собственных жену и сына, калеча тех, ради чьих интересов бунт затевался. Мама — это разобщённый, не способный на активное действие народ-жертва: измождённая, молчаливая женщина, несущая бремя и тяжкого, обесцененного труда, и физического насилия над собой.

Ненасытность нашего мира, следующего максиме «человек человеку волк», подсвечивается в рассказанной Папой притче о вечно голодном Короле Дороги, персонифицирующем суть колониального аппетита и аппетита изголодавшихся по власти национальных элит: «Он ел деревья, кусты, скалы, песок и даже пытался съесть землю. Потом случилось самое странное. Он начал есть самого себя. Он съел свои ноги, свои руки, свои плечи, свою спину, свою шею и свою голову. Он ел себя до тех пор, пока не остался один желудок… Король Дороги стал частью всех дорог в этом мире. Он всё ещё голоден, и он всегда будет голоден…». Этот блуждающий Голод — идеальная метафора вечной борьбы людей, народов, политических систем за ресурсы, за право процветать самим, уничтожая других.

Главный герой романа, Азаро — абику, в буквальном переводе с йоруба «рождённый–чтобы–умереть». Это дух, который упрямо рождается у одной и той же женщины, заставляет её полюбить себя, а затем умирает в раннем детстве, чтобы вернуться в мир призраков и начать издевательский цикл заново.

Я никогда до «Голодной дороги» не сталкивалась с таким вызывающим оторопь концептом, но оказалось, что аналогичными мифическими фигурами населена культура очень многих из тех обществ, которые имеют многовековой опыт запредельно высокой детской смертности. У народов акан в Гане это «косонсо» — банда лесных духов, сговаривающихся воплотиться в живом теле лишь ради того, чтобы собрать родительские подарки и любовь, а затем, через два-три года сбежать обратно в чащу и меряться на общей сходке, чья добыча лучше. Во вьетнамских верованиях фигурирует «тай пхонг» — призрачные стаи душ, которые занимают чужую очередь в человеческую утробу ради забавы, но скучают по вольной крылатой жизни и уходят обратно к мёртвым друзьям до того, как достигнут возраста трёх лет. В сельских районах Индостана верят в перевёртышей «чурель», злокозненных духов, вселяющихся в тела новорождённых, изматывающих матерей постоянным плачем, не способных расти и набирать вес и предсказуемо быстро гибнущих. Примечательно, что в более «сытых» регионах «чурель» — это ведьма, а не дух, подменяющий дитя, чтобы вскоре умереть назло родителям.

Эти мифологемы служили радикальной психологической защитой от сокрушающего горя, стыда и страха остаться без потомков. Когда женщина хоронила одного за другим умерших от голода, болезней, несчастных случаев и насильственной смерти малышей, миф спасал её от безумия и социального клейма. Ведь это не мать оказалась неспособна выходить и уберечь дитя — это сам ребёнок был капризным неземным гостем, а не настоящим человеком, обладал собственной мистической волей и добровольно ушёл из жизни. Рационализировать слепую жестокость рока через образ духа-трикстера или даже духа-вредителя было легче, чем принять собственное бессилие перед смертью.

Мать Бена Окри была из народа игбо, возможно, из-за этого Азаро, названный в романе йорубским термином «абику», несёт в себе узнаваемые черты огбанже — ещё одного дитя-духа, только уже из верований игбо. От огбанже у Азаро одержимость водной стихией, символикой богини Мами Вата (искаженное от английского Mammy Water/ Матушка Вода), трансовое зависание между мирами и галлюцинации, тайный спрятанный предмет — ийи-ува (iyi-uwa), связывающий Азаро с потусторонним пластом реальности. А от «настоящего» абику у Азаро то, что в Мире Духов его друзья обитают в лесу на деревьях, мистическая связь с дорогами и особая отметка на ладони, которую он прячет, чтобы остаться неузнанным.

Однако Окри переопределяет этот универсальный страх «голодных народов» перед неизбежной смертью своих детей. Превращает его в сагу о взрослении, символ преодоления и экзистенциального выбора. Азаро выбирает земной мир из глубокого сострадания к измученной матери: «Но иногда я думаю, что меня удержало здесь лицо женщины. Мне захотелось сделать счастливым это избитое лицо в кровоподтёках и ссадинах, лицо женщины, которая должна была стать моей матерью».

Своё имя Азаро получает именно за этот выбор жить, а не бежать от жизни. Наперекор законам своей призрачной природы, уже впав в транс и собравшись вернуться к духам-друзьям, мальчик всё же отказывается умирать. Но пока Азаро находится в трансе, выглядящем для окружающих как настоящая смерть, его родители готовятся к похоронам. Уже лёжа в гробу, в момент, когда его собираются предать земле, Азаро открывает глаза. Возвращение воспринимается общиной как чудо, требующее нового имени:

«По случаю чуда моего воскрешения они дали мне другое имя и объявили вечеринку, которую едва ли могли себе позволить. Они назвали меня Лазаро. Но я стал объектом насмешек, многим не нравилась связь между Лазаро и Лазарем, и Мама сократила моё имя до Азаро».

Когда я читала эту сцену, у меня возникла, как я поняла позднее, ошибочная, но очень увлёкшая меня гипотеза: а не является ли имя Азаро английским прочтением названия традиционного нигерийского блюда ашаро — густого пюре из тушёного в пальмовом масле ямса? Метафора мне казалась органичной: мальчик-абику решил остаться в мире людей ради того, чтобы дать любовь своей матери, утешить её, то есть стать духовной пищей для обездоленных, стать тем, что даст силы измученному народу идти по его голодной дороге. Стать своеобразным духом национального единства, народной воли к жизни, к примирению, к справедливости, к взаимной заботе. Но в тексте оригинала (роман написан на английском) этот фрагмент выглядит так: «...many not liking the connection between Lazarus and the biblical Lazarus, Mother shortened my name to Azaro.» А в языке йоруба вообще нет звука «з». Из-за этого английское имя библейского персонажа Lazarus в Нигерии трансформировалось в Lasaru.

Если бы Окри пошёл по этому «национальному» пути именования, в тексте могла бы появиться крепко укоренённая в его родной культуре смысловая игра. Взяла на себя смелость представить, как эта игра могла бы быть подана:

«Они назвали меня Ласару — так на нашем языке звучит имя христианского Лазаря, воскресшего из мёртвых. Но я стал объектом насмешек, многим не нравилось, что меня зовут как того беднягу из Библии, и Мама сократила моё имя до Асаро».

Написанное по-английски Asaro для языка йоруба, где s может относиться ещё и к йорубскому ṣ (звук, полностью соответствующий русскому «ш»), а гласные различаются по тону, кодирует целых три разных подходящих смыслу слова: помимо àṣàrò (сытной дешёвой еды как символа утоления вечного голода дороги), это и настоящее заклинательное имя Àṣáró («выбранный остаться жить» — идеально для абику), и àsàrò («наблюдение, созерцание»). Выбор Asaro вместо Azaro именем для главного героя стал бы и «приветом для своих», для носителей языка йоруба, и секретным подарком для любопытных иноязычных читателей, ищущих в тексте вторые, третьи, стопятьсотые смысловые слои (даже если их там нет 😁🫣😇).

Но Окри не воспользовался этой потенциальной изюминкой, оставив европеизированное имя Azaro с буквой «z», которой нет в алфавите йоруба. Выходит, что Окри конструирует имя, просто ориентируясь на экзотичное для западного уха звучание. Выбирает медь, игнорируя золото. Это позволяет предположить, что писатель либо сам плохо знает язык йоруба, либо так укоренён в британской культуре, что даже не задумывается о диалоге со своими корнями, довольствуясь декорацией «в африканском стиле» и не особо заглядывая глубже.

В пользу второго «либо» говорит и то, что автор занимается и привычным для постмодернизма ретейлингом народного эпоса. Бен Окри превращает злобного духа-насмешника в метафору постоянного выбора между трудной, но жизнью, и бегством в небытиё. В метафору ещё не сплочённой, ещё проходящей своё становление нации. Дух-ребёнок Азаро больше не хочет сбегать в никогда не меняющееся, застывшее существование без страданий, им движет огромный интерес к земной жизни. Выбор остаться в мире людей, повзрослеть и мужественно принять все тяготы жизни становится моментом рождения человеческой (а на уровне аллюзий народной нигерийской) души, шагом к преодолению разочарования и боязни прихода новых страданий. Центральный философский вывод Окри звучит из уст Папы, который через метафору абику как символа нации осознаёт скрытую в ней возможность прервать дурной цикл блуждания от революции к ещё большему упадку и снова к революции: «Он обнаружил, что все народы — дети; его потрясло, что и наш — тоже. Но наш не просто ребёнок, он абику, дитя-дух, который постоянно перерождается, и после каждого рождения приходят кровь и предательства, и дитя нашей воли жить единой судьбой отказывается оставаться с нами, пока мы не совершим благоприятное жертвоприношение и не покажем, что готовы нести бремя этой судьбы».

Финал романа можно назвать если не оптимистичным, то дарящим надежду. Папа переносит изнурительную трёхдневную кому после эпической битвы с потусторонними силами за право своего народа выжить. И то, что он всё же из этой комы выходит благодаря заботе Мамы и Азаро, становится символом разрыва с круговоротом насилия одних и согласия на роль жертвы других. Нация решает быть единой и вместе, как единое целое, идти дальше по трудной, бесконечной дороге жизни, и старые паттерны выживания отмирают. Становятся больше не нужны ни вечная безропотность Мамы, ни калечащая своих же Папина борьба. Дух нации повзрослел, и родители, обеспечившие ему выживание, — жертвенное самоотречение и неукротимая ярость, — уходят на задний план (уходят с утра на работу, что тоже довольно символично), оставляя Азаро один на один с новой реальностью, где он готов нести ответственность за каждый свой выбор. Морок отступил, страхи рассеялись, и книга закрывается мыслью о том, что это тихое новое утро станет началом пусть и тяжёлого, но мирного и приносящего свои плоды, а не ненасытно глодающего тебя пути. Хотя эта дорога, эта явь всё же слишком далека ото сна, от мечты:

«И затем наступило новое утро. Комната была пуста. Мама и Папа ушли. И добрый бриз не мог длиться вечность.

Сон может быть высшим пиком всей жизни».

(любителям магреализма и экзотики)

Поначалу складывается впечатление, что Букера дали из соображений политкорректности и экзотики: неестественно яркие фантастические образы и краски, лирические отступления, за которыми теряется картина происходящего, отвлекают внимание читателя, не привыкшего к подобным книгам.

Африка! зной! / дУхи! ритуалы! магия! / голод! нищета! крысы, в прямом и переносном смысле! / политика, выборы, электрификация! Партия бедных и Партия богатых, неотличимые друг от друга!

Но постепенно экзотика притушёвывается и отступает на задний план, а на первом проступает история взросления, рассказанная иронично и слегка легкомысленно, в силу возраста рассказчика.

К примеру, рядовой эпизод: пока Папа (именно так, с большой буквы!) весь день таскал на себе мешки с солью, кредиторы растащили всю мебель и поколотили Маму. Вдобавок, заявившийся за рентой землевладелец забрал последние деньги. Узнав об этом, вернувшийся с работы усталый и злой Папа побежал молотить обидчиков. После массовой драки, сопровождаемой треском и веселыми криками, Папа пообещал расплатиться с долгами, тут же занял денег и побежал за пивом и пальмовым вином, а Мама сварила на всех участников недавнего побоища вкусный перечный суп. Все присутствующие начинают обниматься, спорить о политике, петь и танцевать... В общем, один к одному жизнь советской «коммуналки».

Чрезмерной экзотики опасаться не стоит: книга писалась скорее для западного читателя, да и сам автор живёт в Британии. Хотя первое время действительно кажется, что попал на другую сторону Луны: дУхи и колдовство, хождение по снам, жареные муравьи и пальмовое вино, летающие словно в бреду тараканы. Но вдруг попадаются знакомые вещи: газеты и фотографии, транзисторный приемник или автомобиль, французские костюмы и парфюмерия, ванны, бары с белыми женщинами (другой вопрос, насколько некоторые из перечисленных вещей похожи на знакомые вещи, поскольку, например, лоток представляет собой корзину или калебас с товарами, которые носят на голове. Представляется, что и ванна — это те самые удобства, что находятся во дворе и может являть собой бочку с водой). Про современное состояние нигерийской экономики, где происходит действие книги, многие наверняка наслышаны: гиперинфляция, нигерийские «письма счастья». Так что на первобытную жизнь, с пожиранием у костра зазевавшихся путешественников, рассчитывать не стоит.

Хотя в книге и задействованы духи, выглядящие порой устрашающе, а колдовство вуду в порядке вещей, любителям хоррора поживиться нечем: духи — это безобидные апатичные создания, сквозь которых запросто протекаешь мимо, не обращая никакого внимания — в окружающую жизнь они не вмешиваются, хотя иногда и способны навлечь неприятности...

Повествование переливается всеми цветами фантазии, поверхность магического шара пульсирует флуоресцирующим сиянием, но всё никак не лопнет. На поверхности — история взросления, а внутри — поэтичность, непосредственность детского восприятия и игра воображения, а также немного философии от умудрённого жизнью автора, изобилие воспоминаний и ярких красок.

Действительно оригинальный роман, выделяющийся на общем фоне — чистая экзотика, новые лица, незнакомая жизнь.