Бен Окри «Голодная дорога»

«Вначале была река. Потом река стала дорогой, и дорога пошла в мир. А поскольку дорога однажды была рекой, она никогда не могла утолить жажду». Этими словами открывается роман Бена Окри «Голодная дорога». Читатель, знакомый с библейской традицией, может увидеть здесь аллюзию на Евангелие от Иоанна, провозглашающее главенство Слова Божия, Логоса. Но Окри отвергает божественный замысел, предшествующий творению мира. У него в начале начал река — непрерывное течение, изменение, вода, чьё русло ещё не проложено и одновременно безгранично. И только потом река становится дорогой — твёрдой, подчиняющейся законам внешнего мира, служащей заданной людьми цели.

Мир, в который попадает читатель, когда-то был живым и бесконфликтным, потому что бесцельным, не было разных стремлений, разных «жажд». Некому и незачем было враждовать. Но он превратился в нечто твёрдое, функциональное и вечно неудовлетворённое, становящееся ареной для борьбы стремлений движущихся по нему толп живущих и потусторонних существ.

Название своего романа Окри заимствует из поэмы Воле Шойинки «Смерть на рассвете» («Child / May you never walk / When the road waits, famished»), а Шойинка эту строку в свою очередь — из традиционной молитвы народа йоруба: «Ká má rìn l’ójó t’ebi npòná» («Пусть тебе не придётся идти по дороге в тот день, когда она голодна»). Эта молитва играет роль оберега от хищной силы, сталкивающей друг с другом людей, находящихся вне защиты родного общинного, «своего» круга, чтобы забрать их жизни. Здесь заключена одна важная особенность: в языке йоруба понятия голода, жажды и изнуряющей нужды в чём-либо объединены в корне «ebi». Фраза «я голоден» (Ebi ń pa mí) буквально переводится как «голод сжирает меня». «Жажда» дороги в первом абзаце и её «голод» в названии романа — грани одного и того же смертельного дефицита.

Дорога у Окри становится с одной стороны образом замаскированного «парадом суверенитетов» (формальных), но никуда не девшегося колониализма, который находится в состоянии вечного, всепожирающего ebi и высасывает соки из тех, кто вынужден играть по его правилам. С другой стороны — метафорой отчаянной жажды жизни, справедливости, утешения, любви. Человеческого пути вообще и пути народа к самоосознанию, к сотворению самого себя.

За сказочной формой романа скрывается вполне чёткое политическое высказывание о том, что иллюзия, будто колониальная эпоха завершилась, скрывает простую смену военной оккупации на экономическую и культурную эксплуатацию. Персонажи романа иллюстрируют схему этого враждебного господства. Мадам Кото представляет собой компрадорскую элиту, которая плоть от плоти своего народа, но, получая от внешней хищнической системы блага, постепенно превращается в надсмотрщика, помогающего отбирать ресурсы у «своих», чтобы насытиться объедками с барского стола, крохами от изъятых богатств. Папа — это аллюзия на революционно настроенных радикалов, мечтающих о справедливости и порядке. Он воплощает никогда не сдающуюся, бурлящую силу, но трагедия этой силы в её слепой, неизбирательной ярости, разрушительности для собственного народа: Папа постоянно бьёт не только внешних врагов, но и собственных жену и сына, калеча тех, ради чьих интересов бунт затевался. Мама — это разобщённый, не способный на активное действие народ-жертва: измождённая, молчаливая женщина, несущая бремя и тяжкого, обесцененного труда, и физического насилия над собой.

Ненасытность нашего мира, следующего максиме «человек человеку волк», подсвечивается в рассказанной Папой притче о вечно голодном Короле Дороги, персонифицирующем суть колониального аппетита и аппетита изголодавшихся по власти национальных элит: «Он ел деревья, кусты, скалы, песок и даже пытался съесть землю. Потом случилось самое странное. Он начал есть самого себя. Он съел свои ноги, свои руки, свои плечи, свою спину, свою шею и свою голову. Он ел себя до тех пор, пока не остался один желудок… Король Дороги стал частью всех дорог в этом мире. Он всё ещё голоден, и он всегда будет голоден…». Этот блуждающий Голод — идеальная метафора вечной борьбы людей, народов, политических систем за ресурсы, за право процветать самим, уничтожая других.

Главный герой романа, Азаро — абику, в буквальном переводе с йоруба «рождённый–чтобы–умереть». Это дух, который упрямо рождается у одной и той же женщины, заставляет её полюбить себя, а затем умирает в раннем детстве, чтобы вернуться в мир призраков и начать издевательский цикл заново.

Я никогда до «Голодной дороги» не сталкивалась с таким вызывающим оторопь концептом, но оказалось, что аналогичными мифическими фигурами населена культура очень многих из тех обществ, которые имеют многовековой опыт запредельно высокой детской смертности. У народов акан в Гане это «косонсо» — банда лесных духов, сговаривающихся воплотиться в живом теле лишь ради того, чтобы собрать родительские подарки и любовь, а затем, через два-три года сбежать обратно в чащу и меряться на общей сходке, чья добыча лучше. Во вьетнамских верованиях фигурирует «тай пхонг» — призрачные стаи душ, которые занимают чужую очередь в человеческую утробу ради забавы, но скучают по вольной крылатой жизни и уходят обратно к мёртвым друзьям до того, как достигнут возраста трёх лет. В сельских районах Индостана верят в перевёртышей «чурель», злокозненных духов, вселяющихся в тела новорождённых, изматывающих матерей постоянным плачем, не способных расти и набирать вес и предсказуемо быстро гибнущих. Примечательно, что в более «сытых» регионах «чурель» — это ведьма, а не дух, подменяющий дитя, чтобы вскоре умереть назло родителям.

Эти мифологемы служили радикальной психологической защитой от сокрушающего горя, стыда и страха остаться без потомков. Когда женщина хоронила одного за другим умерших от голода, болезней, несчастных случаев и насильственной смерти малышей, миф спасал её от безумия и социального клейма. Ведь это не мать оказалась неспособна выходить и уберечь дитя — это сам ребёнок был капризным неземным гостем, а не настоящим человеком, обладал собственной мистической волей и добровольно ушёл из жизни. Рационализировать слепую жестокость рока через образ духа-трикстера или даже духа-вредителя было легче, чем принять собственное бессилие перед смертью.

Мать Бена Окри была из народа игбо, возможно, из-за этого Азаро, названный в романе йорубским термином «абику», несёт в себе узнаваемые черты огбанже — ещё одного дитя-духа, только уже из верований игбо. От огбанже у Азаро одержимость водной стихией, символикой богини Мами Вата (искаженное от английского Mammy Water/ Матушка Вода), трансовое зависание между мирами и галлюцинации, тайный спрятанный предмет — ийи-ува (iyi-uwa), связывающий Азаро с потусторонним пластом реальности. А от «настоящего» абику у Азаро то, что в Мире Духов его друзья обитают в лесу на деревьях, мистическая связь с дорогами и особая отметка на ладони, которую он прячет, чтобы остаться неузнанным.

Однако Окри переопределяет этот универсальный страх «голодных народов» перед неизбежной смертью своих детей. Превращает его в сагу о взрослении, символ преодоления и экзистенциального выбора. Азаро выбирает земной мир из глубокого сострадания к измученной матери: «Но иногда я думаю, что меня удержало здесь лицо женщины. Мне захотелось сделать счастливым это избитое лицо в кровоподтёках и ссадинах, лицо женщины, которая должна была стать моей матерью».

Своё имя Азаро получает именно за этот выбор жить, а не бежать от жизни. Наперекор законам своей призрачной природы, уже впав в транс и собравшись вернуться к духам-друзьям, мальчик всё же отказывается умирать. Но пока Азаро находится в трансе, выглядящем для окружающих как настоящая смерть, его родители готовятся к похоронам. Уже лёжа в гробу, в момент, когда его собираются предать земле, Азаро открывает глаза. Возвращение воспринимается общиной как чудо, требующее нового имени:

«По случаю чуда моего воскрешения они дали мне другое имя и объявили вечеринку, которую едва ли могли себе позволить. Они назвали меня Лазаро. Но я стал объектом насмешек, многим не нравилась связь между Лазаро и Лазарем, и Мама сократила моё имя до Азаро».

Когда я читала эту сцену, у меня возникла, как я поняла позднее, ошибочная, но очень увлёкшая меня гипотеза: а не является ли имя Азаро английским прочтением названия традиционного нигерийского блюда ашаро — густого пюре из тушёного в пальмовом масле ямса? Метафора мне казалась органичной: мальчик-абику решил остаться в мире людей ради того, чтобы дать любовь своей матери, утешить её, то есть стать духовной пищей для обездоленных, стать тем, что даст силы измученному народу идти по его голодной дороге. Стать своеобразным духом национального единства, народной воли к жизни, к примирению, к справедливости, к взаимной заботе. Но в тексте оригинала (роман написан на английском) этот фрагмент выглядит так: «...many not liking the connection between Lazarus and the biblical Lazarus, Mother shortened my name to Azaro.» А в языке йоруба вообще нет звука «з». Из-за этого английское имя библейского персонажа Lazarus в Нигерии трансформировалось в Lasaru.

Если бы Окри пошёл по этому «национальному» пути именования, в тексте могла бы появиться крепко укоренённая в его родной культуре смысловая игра. Взяла на себя смелость представить, как эта игра могла бы быть подана:

«Они назвали меня Ласару — так на нашем языке звучит имя христианского Лазаря, воскресшего из мёртвых. Но я стал объектом насмешек, многим не нравилось, что меня зовут как того беднягу из Библии, и Мама сократила моё имя до Асаро».

Написанное по-английски Asaro для языка йоруба, где s может относиться ещё и к йорубскому ṣ (звук, полностью соответствующий русскому «ш»), а гласные различаются по тону, кодирует целых три разных подходящих смыслу слова: помимо àṣàrò (сытной дешёвой еды как символа утоления вечного голода дороги), это и настоящее заклинательное имя Àṣáró («выбранный остаться жить» — идеально для абику), и àsàrò («наблюдение, созерцание»). Выбор Asaro вместо Azaro именем для главного героя стал бы и «приветом для своих», для носителей языка йоруба, и секретным подарком для любопытных иноязычных читателей, ищущих в тексте вторые, третьи, стопятьсотые смысловые слои (даже если их там нет 😁🫣😇).

Но Окри не воспользовался этой потенциальной изюминкой, оставив европеизированное имя Azaro с буквой «z», которой нет в алфавите йоруба. Выходит, что Окри конструирует имя, просто ориентируясь на экзотичное для западного уха звучание. Выбирает медь, игнорируя золото. Это позволяет предположить, что писатель либо сам плохо знает язык йоруба, либо настолько ориентирован на британскую культуру, внутри которой вырос, что даже не задумывается о диалоге со своими корнями, довольствуясь декорацией «в африканском стиле» и не особо заглядывая глубже.

В пользу второго «либо» говорит и то, что автор занимается и привычным для постмодернизма ретейлингом народного эпоса. Бен Окри превращает злобного духа-насмешника в метафору постоянного выбора между трудной, но жизнью, и бегством в небытиё. В метафору ещё не сплочённой, ещё проходящей своё становление нации. Дух-ребёнок Азаро больше не хочет сбегать в никогда не меняющееся, застывшее существование без страданий, им движет огромный интерес к земной жизни. Выбор остаться в мире людей, повзрослеть и мужественно принять все тяготы жизни становится моментом рождения человеческой (а на уровне аллюзий народной нигерийской) души, шагом к преодолению разочарования и боязни прихода новых страданий. Центральный философский вывод Окри звучит из уст Папы, который через метафору абику как символа нации осознаёт скрытую в ней возможность прервать дурной цикл блуждания от революции к ещё большему упадку и снова к революции:

«В своих странствиях Папа узнал, что все народы – дети; он был шокирован тем, что и наша нация – народ-абику, дитя-дух, тот, кто продолжает рождаться заново и после каждого рождения видит кровь и предательство, и отказывается оставаться здесь, пока мы не сделаем благосклонного жертвоприношения и не покажем, что нам под силу эта ноша уникальной судьбы».

Финал романа можно назвать если не оптимистичным, то дарящим надежду. Папа переносит изнурительную трёхдневную кому после эпической битвы с потусторонними силами за право своего народа выжить. И то, что он всё же из этой комы выходит благодаря заботе Мамы и Азаро, становится символом разрыва с круговоротом насилия. Нация будто решает быть единой и идти дальше по трудной, бесконечной дороге жизни. Старые паттерны выживания отмирают — вечная безропотность Мамы и калечащая своих же Папина борьба уходят на задний план. Родители уходят с утра на работу (что тоже довольно символично), оставляя Азаро один на один с новой реальностью, где он готов нести ответственность за каждый свой выбор. Морок отступил, страхи рассеялись, и наступает тихое новое утро.

Но это утро — всего лишь передышка. Окри не даёт нам забыть, в этой новой реальности Азаро всё ещё носит в себе связь с миром духов, а его родители — всё те же люди, способные на насилие и подчинение. Распри и беды не исчезли, голодная дорога не насытилась. Утро обещает новый день, но не обещает, что этот новый день будет лучше прежнего, и уж тем более, что он исполнит твои грёзы:

«И затем наступило новое утро. Комната была пуста. Мама и Папа ушли. И добрый бриз не мог длиться вечность.

Сон может быть высшим пиком всей жизни.»

Перечитала свой же отзыв на «Голодную дорогу». И поняла, что писала-писала, и написала вообще обо всём, что «имела сказать на сей счёт и около»©, кроме собственно своих впечатлений от книги. А впечатления-то (по выставленной девятке, наверно, очевидно) самые положительные.

Этот роман похож на повторяющийся детский сон.

Бывало у вас такое в детстве, что ночь за ночью вы попадаете примерно в один и тот же сюжет, иногда жуткий, иногда мирный. Но там всегда узнаваемая локация, одни и те же персонажи, похожая последовательность событий?

Вот и тут так же. Почти каждая глава — это рассказ о том, как родители главного героя борются за своё и его выживание. Весь роман — это цикл сна и пробуждения, пробуждения в новый сон, новые и новые витки одного и того же сюжетного мотива. В каждой главе — потусторонние силы, блуждания по странному миру, вызывающие стойкое ощущение полёта во сне и падения в пропасть. Да главный герой — одной ногой стоящий в мире живых, другой в мире духов — и сам летает. Вполне буквально.

Тут всё яркое, нарочитое, громкое. Странные вещи не удивляют, страшные не пугают, зато то, что на первый взгляд не таит в себе ничего плохого, ужасает. Тут твой умерший знакомый может прийти в бар в виде духа и стоять так близко к тебе, что его лицо почти касается твоего. И отпить капельку из твоего стакана в тот самый миг, когда ты подносишь его к губам. Тут можно потеряться в лесу и оказаться в животе у дороги, где с тобой заговорит огромная черепаха и будет спрашивать у тебя, есть ли у моря рот. Тут можно провалиться в транс и увидеть, как Папа дерётся с семиглавым духом. И отношение ко всему — от тягот повседневности до потусторонней жути — одно и то же, как после сна: «Ну, и так тоже бывает». И как и сон, даже только что прошедшее зыбко, неясно, быстро забывается. Поэтому, не оценённое, ничему не научившее, так или иначе происходит снова.

И главный герой, как, наверное, и любой ребёнок, почти всегда переживает странное и важное раньше, чем взрослые успевают объяснить и предостеречь. Он уже побывал в под-дорожье — и только потом Мама рассказывает ему, что «дорога глотает людей, и иногда по ночам слышно, как они зовут на помощь, просят достать их из её живота». Он уже видел, как духи пьют из стаканов живых гостей бара Мадам Кото, — и только потом слышит, что им не промочить горло самим, они напитываются парами чужого пальмового вина и чужого опьянения. Опыт — раньше интерпретации. А мир удивителен, огромен, в мире всё-всё-всё возможно.

«Голодная дорога» — это взгляд на мир глазами ребёнка, постепенно от главы к главе взрослеющего. Для которого ужасное и прекрасное, реальное и нереальное сначала слиты в единый, причудливый и захватывающий поток сознания, принимающего всё «как есть». Но ищущего для себя ориентиры на своей голодной дороге, учащегося делать выбор и нести за него ответственность, распознавать своё «хорошо и правильно» и следовать ему.

(любителям магреализма и экзотики)

Поначалу складывается впечатление, что Букера дали из соображений политкорректности и экзотики: неестественно яркие фантастические образы и краски, лирические отступления, за которыми теряется картина происходящего, отвлекают внимание читателя, не привыкшего к подобным книгам.

Африка! зной! / дУхи! ритуалы! магия! / голод! нищета! крысы, в прямом и переносном смысле! / политика, выборы, электрификация! Партия бедных и Партия богатых, неотличимые друг от друга!

Но постепенно экзотика притушёвывается и отступает на задний план, а на первом проступает история взросления, рассказанная иронично и слегка легкомысленно, в силу возраста рассказчика.

К примеру, рядовой эпизод: пока Папа (именно так, с большой буквы!) весь день таскал на себе мешки с солью, кредиторы растащили всю мебель и поколотили Маму. Вдобавок, заявившийся за рентой землевладелец забрал последние деньги. Узнав об этом, вернувшийся с работы усталый и злой Папа побежал молотить обидчиков. После массовой драки, сопровождаемой треском и веселыми криками, Папа пообещал расплатиться с долгами, тут же занял денег и побежал за пивом и пальмовым вином, а Мама сварила на всех участников недавнего побоища вкусный перечный суп. Все присутствующие начинают обниматься, спорить о политике, петь и танцевать... В общем, один к одному жизнь советской «коммуналки».

Чрезмерной экзотики опасаться не стоит: книга писалась скорее для западного читателя, да и сам автор живёт в Британии. Хотя первое время действительно кажется, что попал на другую сторону Луны: дУхи и колдовство, хождение по снам, жареные муравьи и пальмовое вино, летающие словно в бреду тараканы. Но вдруг попадаются знакомые вещи: газеты и фотографии, транзисторный приемник или автомобиль, французские костюмы и парфюмерия, ванны, бары с белыми женщинами (другой вопрос, насколько некоторые из перечисленных вещей похожи на знакомые вещи, поскольку, например, лоток представляет собой корзину или калебас с товарами, которые носят на голове. Представляется, что и ванна — это те самые удобства, что находятся во дворе и может являть собой бочку с водой). Про современное состояние нигерийской экономики, где происходит действие книги, многие наверняка наслышаны: гиперинфляция, нигерийские «письма счастья». Так что на первобытную жизнь, с пожиранием у костра зазевавшихся путешественников, рассчитывать не стоит.

Хотя в книге и задействованы духи, выглядящие порой устрашающе, а колдовство вуду в порядке вещей, любителям хоррора поживиться нечем: духи — это безобидные апатичные создания, сквозь которых запросто протекаешь мимо, не обращая никакого внимания — в окружающую жизнь они не вмешиваются, хотя иногда и способны навлечь неприятности...

Повествование переливается всеми цветами фантазии, поверхность магического шара пульсирует флуоресцирующим сиянием, но всё никак не лопнет. На поверхности — история взросления, а внутри — поэтичность, непосредственность детского восприятия и игра воображения, а также немного философии от умудрённого жизнью автора, изобилие воспоминаний и ярких красок.

Действительно оригинальный роман, выделяющийся на общем фоне — чистая экзотика, новые лица, незнакомая жизнь.