Эмиль Золя «Доктор Паскаль»

Почему-то русскоязычные читатели и профессиональные литературоведы выстраивают настоящую стену молчания вокруг того, что «Доктор Паскаль» — последний, двадцатый роман монументального цикла Эмиля Золя «Ругон-Маккары» — это роман об инцесте. Более того, об инцесте «спасительном» и «сакральном». Он подан тут как искупительная жертва, как очищающий судьбу рода Ругон-Маккаров акт: связь старого, чудаковатого отшельника, врача Паскаля Ругона с его родной племянницей Клотильдой, которую в возрасте семи лет отослали с глаз долой ему на воспитание, когда его брат овдовев решил повторно жениться, должна по задумке автора — после двадцати томов и четырёх поколений на пятом — дать роду здоровое потомство, спасти семью от прогрессирующего вырождения.

Выдвигаемые доктором Паскалем «научное» обоснование выглядит так — он изучает генеалогическое древо рода Ругон-Маккаров и видит, как в его семье передаются по наследству алкоголизм, безумие, жестокость и как каждый новый брак вливая в семью «чужую кровь», только усугубляет в конечном итоге родовые пороки. Он верит, что эта чужая кровь оттягивает окончательный крах дома Ругон-Маккаров, даёт отсрочку:

«Каждый брак добавляет новые элементы: дурные ли, хорошие ли, но их влияние так или иначе препятствует закономерному и прогрессирующему вырождению. Ущерб восполняется, изъяны исчезают, через несколько поколений восстанавливается неизбежное равновесие...»

Но все предыдущие девятнадцать романов показывают иное: дети в каждом поколении рождаются искалеченными каждый по-своему, наследие общей прародительницы, «гнилого корня» Аделаиды Фук, чужой кровью не растворяется. И когда годами подавляемое вожделение дяди к воспитаннице, почти дочери наконец прорывается наружу, он убеждает себя, что это победа природы над ханжескими предрассудками, что «всякий бунт против естественных законов — зло», что его сожительство с племянницей — не преступление, а подчинение необоримой витальной силе. Сам Паскаль евгенической программы, непременной задачи вывести с племянницей новую породу Ругон-Маккаров не формулирует — он, напротив, тревожится о наследственности их будущего ребёнка. Но логика романа подразумевает именно её: если чужая кровь не спасла, остаётся соединить двух самых лучших представителей семьи, отсекая пороки и закрепляя достоинства, — как собачий заводчик выбирает для вязки двух самых подходящих особей из одного помёта.

Паскаль одержим. Его генеалогическое древо — его идол, объект поклонения. Уже более двадцати лет он «с великолепной беспристрастностью ученого... собирал, накапливал и систематизировал самые сокровенные подробности о своих родных, составляя родословное древо Ругон-Маккаров, и объёмистые папки были лишь пространными комментариями к нему». В страшную грозовую ночь, показывая Клотильде свои записи, он восклицает:

«Взгляни, дорогая!.. Разве не прекрасно все это в целом, этот исчерпывающий, подводящий итоги документ, в котором нет ни единого пробела? Можно подумать, что это плод лабораторного опыта, задача, записанная и решённая на грифельной доске...»

Он видит в нём «целый мир, всё наше общество, нашу цивилизацию, здесь вся жизнь с её дурными и хорошими проявлениями». Он мечтает создать «обширную библию, книгу бытия семьи, общества, всего человечества».

Паскаль как будто предъявляет Клотильде священный текст, который должен дать ответ на главный вопрос: почему он сам, да и вообще любой человек в мире таков, каков есть, и что ждёт его род дальше. Потом Клотильда, воспринимающая любое слово Паскаля за истину в последней инстанции, будет в их общем новорождённом ребёнке видеть чуть ли не мессию, человека, который перевернёт судьбу рода и судьбу целого мира.

Он говорит о самом себе: «Я ведь пошёл не в нашу семью! Видишь, что здесь написано: „Паскаль. Родился в 1813 году. Врождённые склонности: сочетание духовных и физических черт родителей, хотя в новом существе их трудно обнаружить»». А Клотильда исправлена его воспитанием в тишине и уединении поместья Сулейяда, вылеплена по его лекалам лучших женских черт:

«Он вырвал её в раннем детстве из отвратительной среды и взял её к себе, повинуясь, несомненно, своему доброму сердцу; в то же время ему хотелось убедиться на опыте, как будет развиваться ребенок в иной среде, окруженный правдой и любовью. Паскаля никогда не покидала мысль проверить свою старую теорию на опыте: возможно ли путем воздействия среды воспитать и даже излечить человека, исправить его, спасти физически и духовно».

Текст выдаёт эротические желания Паскаля задолго до того, как главный герой их осознаёт, подчиняется им. Уже на первых страницах романа его взгляд отмечает:

«Особенно пленяла своей юной свежестью её склонённая молочно-белая шейка с буйными золотистыми завитками».

Далее следует ещё более «говорящее» описание племянницы:

«В длинной чёрной блузе, очень высокая, с тонкой талией, маленькими грудями, она стройным удлинённым телом и гибкостью стана напоминала божественно прекрасные фигуры Возрождения».

Это чувственное, телесное восприятие своей воспитанницы фиксирует именно те детали, которые становятся его объектом желания. Так смотрит изголодавшийся ценитель женской красоты — человек, всю жизнь вожделевший плотских утех, но сознательно хранивший целомудрие. Сравнение Клотильды с «божественно прекрасными фигурами Возрождения» помещает её в контекст эстетизированной наготы. И тут же читателю предъявляют двойственность его восприятия:

«В двадцать пять лет в ней всё ещё было что-то детское, и она выглядела никак не старше восемнадцати».

Он хочет её как женщину — и одновременно видит в ней ребёнка, которого воспитал. И, что выбивает из колеи больше всего, он не просто радуется тому, что этот ребёнок послушен, зависим, ставит его, Паскаля, в центр своего мира. Он цепляется за эту зависимость как за гарантию того, что Клотильда никогда и никуда от него не денется. В раннем детстве потерявшая мать и преданная отцом, она не имеет больше ни одного любящего, близкого человека рядом. Паскаль для неё — и источник защиты, и учитель, и авторитет во всех сферах жизни, единственная опора, жизнь без которой непредставима.

Он знает это, но страшно боится её потерять и ненавидит всё, что могло бы отнять у него Клотильду. Когда Клотильда увлекается религией, подпадает под влияние капуцина, Паскаль приходит в ярость:

«И это ты, моё создание, моя ученица, мой друг, моё второе „я“, ведь я тебе отдал частицу своего сердца и ума! Нет, нет, я должен был сохранить тебя целиком для себя одного, не допускать, чтобы лучшее, что в тебе есть, отобрали у меня и отдали твоему дурацкому богу!»

Паскаль не просто привязан к Клотильде — он удерживает её в зависимости от себя. И знает, что удерживает. И боится, что она вырвется.

«Заражение» Клотильды сексуальным желанием к своему опекуну и осознание в полной мере тяги к Клотильде самим Паскалем происходит в сцене, где он помогает ей развязать ленты шляпки:

«Он подошёл к ней вплотную.

— Постой, подними подбородок... Да ты всё время шевелишься, как же ты хочешь, чтобы я справился!»

Он касается её шеи. Чувствует «тёплую, шелковистую кожу». Ощущает «пьянящий аромат женщины». И больше не может делать вид, что касается Клотильды случайно, что это просто невинная помощь в снятии шляпки. Позже, когда к Клотильде посватается молодой доктор Рамон, Паскаль признаётся себе:

«Я всегда её любил, всегда безумно желал!» — и это признание задним числом называет своим именем и шейку, и завитки над ней, и интерес к маленькой груди, и прикосновения.

Действительно откровенных сцен, где подробно описывается процесс соития, в романе всего две, но книга ощущается как перенасыщенная эротикой. Паскаль желает Клотильду с первой страницы до последней и говорит об этом одними и теми же словами — «жажда юности», «жажда жизни», «жажда молодого тела». Этот, если так можно выразиться, панэротизм производит гнетущее впечатление, делает роман очень тяжёлым для восприятия: ему под шестьдесят, он сед и болен; ей двадцать пять, он вырастил её вдалеке от всего мира, замкнул на самого себя, у неё нет ни денег, ни профессии, никакого способа существовать самостоятельно, она не интересна своей родне, не имеет друзей.

Читателю демонстрируют эротическое напряжение между тотально зависимым существом и существом увядающим, боящимся старости, невостребованности, отсутствия наследников и «растворения в безвестности», существом, которое цепляется за свою власть над молодой подопечной — над свежим, не имеющим опыта плотской любви телом и податливым, покорным, безропотным разумом — как за последний шанс снова утвердить себя в мире.

Попытка идеализировать эту связь, возвести её в ранг священной только усиливает неловкость:

«Он был самым богатым, самым могущественным властелином на свете, она осыпала его дарами, она давала ему божественное наслаждение, равного которому не испытал ни один мужчина».

Чем настойчивее Эмиль Золя говорит о «торжестве жизни», тем яснее читается простое: старик использует молодую женщину как лекарство от своих страхов и комплексов. Чего же хочет сама Клотильда, в романе почти не упоминается — она просто «выбирает быть с ним», постоянно «отдаётся» и «растворяется» в нём.

Это могло бы быть жуткое, почти готическое произведение об ослеплении гордыней: человек, всю жизнь искавший способ исправить дурную наследственность своего проклятого рода, до глубокой старости ни разу не касавшийся женщины, чтобы не умножать в этом мире дурную кровь, из благих побуждений доходит до той степени падения, до которой не дошёл ни один из его развращённых и безумных предков. Но Эмиль Золя пишет восторженный, слащавый, полностью встающий на сторону доктора Паскаля текст. Возможно, потому что сам отчаянно нуждается в оправдании своего собственного «падения».

Роман писался в разгар связи Золя с Жанной Розеро, молодой белошвейкой, нанятой его женой Александриной. Жанна родила бездетному до того Эмилю двоих детей. Официально признать их он не мог: закон того времени запрещал женатому мужчине признавать детей, рождённых в прелюбодеянии, а развод означал бы скандал и потерю состояния. Автор как будто выписывает свой стыд, свою вину, как будто говорит — раз уж инцест может быть оправдан рождением здорового наследника, то уж молоденькая содержанка у уставшего от жизни, стареющего писателя — и вовсе простительная слабость.

Золя надписывает для Жанны экземпляр только что изданного романа:

«Моей возлюбленной Жанне — моей Клотильде, которая подарила мне царское пиршество своей молодости и вернула мне мои тридцать лет, одарив меня моими Денизой и Жаком...»

И когда читаешь финал «Доктора Паскаля», в котором пусть и отвергнутая всеми, но сохранившая преданность своему maître, учителю и повелителю, молодая мать кормит грудью будущего «мессию», — понимаешь, что это не о спасении рода Ругон-Маккаров и не о легализации инцеста. Это попытка Эмиля Золя переписать, идеализировать его собственную жизнь.

Мне роман показался техническим. Первая четверть — шитое белыми нитками описание всех родственников со всеми их судьбами и характеристиками. Странный вымученный конфликт между бабкой, старающейся уничтожить какие-то записи доктора о родственниках, и Паскалем, который зачем-то их бережно хранит, не делая копий. Причём никаких сверхсекретных данных доктор Паскаль не хранит, большинство данных — газетные заметки. Бабке стоило бы не доктора пытать, а выкрасть больничные карточки в психушке, раз она решила фальсифицировать историю семьи. Но и это вряд ли бы помогло, потому что крах банка Саккара — это уже история на всю страну, как такой крах можно замылить? В общем, очень странный конфликт, непонятный.

Много в романе посвящено исследованиям Паскаля, опять же, чудаковатым до уровня шарлатанства. Вся его докторская деятельность сводится то ли к подкожным, то ли к внутривенным впрыскиваниям плацебо. Которое он сначала принимает за панацею, потом разочаровывается и колет обычную воду с тем же результатом. Казалось бы, тут бы и задуматься, почему дистиллированная вода на некоторых пациентов оказывает воздоравливающее воздействие. Нет ли тут самовнушения?

Труд жизни — изучения наследственности. Но нет, конечно, взять мушек или горошек — это не наш масштаб. На людях будем изучать! Ладно, пусть так. Но никакого планомерного изучения нет. Выбирается генеалогическая последовательность, делаются некие предположения и любое расхождение трактуется как новый вариант наследования. Отлично, да? Похож на маму — пошло в дело. Похож на папу — пошло в дело. Похож на соседа — пошло в дело. Ни на кого не похож? И тебе придумаем хитропопый вариант полного слияния через два поколения — тоже в дело пойдёшь.

Но это полбеды, это набор гипотез, это бывает. Но почему учитываются только родственники по линии Ругонов-Маккаров? Это обессмысливает ценность всей выборки. От других родителей, не из этой ветви, дети же тоже что-то наследуют. Как можно учитывать у ребёнка только одного родителя, а на второго забить? Причём неважно, какого пола. Если отец — Ругон, учитывается только отец. Если мать из Ругонов, учитывается только мать. Чем прабабка по отцу, эта Аделаида Фуке, лучше прабабки по матери, допустим, Марьи Ивановны Синичкиной?

Роман начинает выправляться, когда от того, в чём Золя не понимает вообще ничего, он переходит к истории разновозрастной любви, стеснённых финансовых обстоятельств, разлуки и смерти — то есть пишет о том, в чём разбирается. Но этого мало. История повисает в воздухе. Она не привязана ни к какой социальной группе, ни к какому историческому событию. Действие проходит в Плассане, о котором читатель знает всё, который был «завоёван» десять романов назад. Всё те же лица, всё то же общество. Роман о непризнанном гении? По намерению — да, но по сути — о талантливом сумасброде, не способным к научной деятельности.

Мне кажется, всегдашняя дотошность изменила Золя. Какого-то не того он нашёл прототипа, где-то недоизучил жизнеописания великих учёных, схалтурил.

В поединке между чувствами и разницей в возрасте

Ну вот и закончилась моя более чем четырёхлетняя эпопея с циклом романов «Ругон-Маккары»: начало чтению было положено в ноябре 2015 года, затем были следующие тома (правда, не по порядку, но быстро исправился), и вот на макушке лета 20 года разорвана финишная лента.

Этот роман и в самом деле создан автором последним в цикле — ощущение это возникает прежде всего потому, что в первой трети книги Золя, по сути, делает краткий экскурс по всем предыдущим девятнадцати книгам. Точнее, герой романа доктор Паскаль кратенько вспоминает уже знакомую нам историю семейства Ругонов и Маккаров, как бы подводя к основной теме своего профессионального занятия и заодно напоминая читателю о всём прочитанном.

А занят доктор Паскаль ни много ни мало как изучением наследственности и принципами закрепления в роду тех или иных характерологических и физиологических признаков. Наверное по тем временам это была весьма актуальная и передовая тема (просто сам-то я кроме законов Менделя и знания, что есть такие штуки — гены, больше ничего существенного о наследственных механизмах не знаю), и доктор Паскаль (а вместе с ним и автор и, соответственно, читатели) вовсю стараются разобраться с этими законами, механизмами и принципами и понять, что именно будет унаследовано потомками, а что мимо проскочит.

А параллельно и вместе с тем одновременно с этим научным занятием доктор Паскаль занят воспитанием своей племянницы, прелестной очаровательной девушки в возрасте «на выданье», т. е. уже за двадцать. Ну, и, наверное, понятно, что при таком соседстве рано или поздно должно возникнуть и чувство и, возможно, отношения. А тут ещё и ситуация некоторого соперничества имеется, и ревности, и всякое такое прочее, что изрядно вмешивается в эти события и отношения. И потому любовно-лирическая и одновременно драматическая тема (тема любви всегда драматическая, даже если это взаимное чувство) цветёт на страницах романа не по детски — любителям любовной романтики самое то.

И конечно же оттенком этой романтико-любовной темы стало размышление автора о любви и отношениях, и тем более о браке между людьми с разницей в возрасте в целое поколение (например, когда ему вот-вот шестьдесят, а ей только-только двадцать пять). И думаю, что автор не просто так из авторской прихоти выводит в романе именно такой конец — хотя бы просто потому, что всё равно именно на такой финал отношений и обречены такого рода пары: старший неизбежно сначала станет недееспособным (в определённых смыслах), а затем и вовсе оставит своего партнёра в одиночестве. И потому, как мне кажется, старший мужчина должен брать на себя ответственность не связывать свою юную возлюбленную серьёзными отношениями...

Конечно же все эти моменты крепко переплетены в романе, и читатель то и дело, т. е. фактически непрерывно вынужден переживать то за одного героя, то за другого персонажа, то за третьим следить вприщур, так что выходит нескучно и довольно интересно. Тем более, что по части литературных достоинств Золя и в этом романе не выцвел и не поблек.

«Доктор Паскаль» — последний роман из цикла Ругон-Маккары, в котором сходятся все линии и разрешаются все судьбы, но из всей серии я читала всего одну книгу, поэтому эта часть меня мало задела, зато заставила восхититься величием замысла и полотна автора. Почти уверена, что захочу узнать больше.

А ещё это роман о любви. Любви, вызревающей долгие годы, юной первой страсти и поздней последней. В этой части «Доктор Паскаль» хорош, но уж больно слащав. Понимаю, тогда писали таким высокопарным стилем и именно в таких выражениях, но чем дальше, тем больше скулы сводит. Совершенно идиллическая картина, отдающая райским блаженством и оттого нереальностью.

И конечно, это роман о человеке. О великом, замечательном человеке, о деле всей его жизни, о его метаниях, о его благородстве, о его самоотречении. Трагический, чудовищный конец оставляет в потрясении, в неверии, что людские предрассудки и узость мышления могут в итоге погубить гений.