fantlab ru

Дж. Г. Баллард «Последний город»

Рейтинг
Средняя оценка:
7.92
Оценок:
12
Моя оценка:
-

подробнее

Последний город

The Ultimate City

Повесть, год

Аннотация:

Автор развернул перед читателями картину социального эксперимента — вот вам целый почти нетронутый город, полные магазины товаров, парки полны дичи, масса автомобилей с горючим и несколько активных людей, могущих что-то организовать. Что вы организуете?

С этим произведением связаны термины:

Входит в:

Похожие произведения:

 

 


Мифы близкого будущего
2026 г.

Самиздат и фэнзины:

Послание с Марса
2009 г.
Вечные каникулы
2023 г.

Издания на иностранных языках:

Low-Flying Aircraft and Other Stories
1976 г.
(английский)
Low-Flying Aircraft and Other Stories
1978 г.
(английский)
Low-Flying Aircraft and Other Stories
1992 г.
(английский)
The Complete Short Stories
2001 г.
(английский)
The Complete Short Stories
2002 г.
(английский)
The Complete Stories of J. G. Ballard
2009 г.
(английский)
The Complete Stories of J.G. Ballard
2011 г.
(английский)

страница всех изданий (10 шт.) >>

 


Отзывы читателей

Рейтинг отзыва


[  2  ]

Ссылка на сообщение ,

«До прощания с Америкой,

или поэтика плача по старому миру и сокрытая поэзия во имя мира нового»

Наверное, один из сильнейших рассказов (даже, скорее, повестей по постраничному объему) из третьего собрания малой прозы Балларда от Эксмо-Fanzon — это как раз «Последний город». Роман, точнее малая проза о взрослении, с одной стороны, целого мира — общества, а с другой — отдельно взятого человека. И вместе с тем это же повествование — нарратив о юношеском (и вновь — и целого мира, и единственно взятого человека) максимализме, о подавленном (да-да и вновь-и-вновь: общественном и личностном, что в данном случае, фрейдистски, суть одно, особенно в более поздних прочтениях и развитии психоанализа в духе левой критической теории) желании, вытестенных амбициях и устремлениях, травмах, и трудности перехода от старого к новому и неизбежному же, но кратковременному, а оттого болезненному откату назад и необходимому потому отскоку вновь, почти по-гегелевски со значимым «профитом» (совершении снятия и его сохранении в синтезе, в личностном и общественном совершеннолетии в кантианском просвещенческом смысле). Во многом это произведение — (не)роман воспитания, давняя европейская жанровая традиция, перенесенная на главного героя, через которого видно и это же воспитание, со всеми его огрехами и промахами, повторениями ошибок на собственной шкуре, целого человечества. Но обо всем по порядку, в т.ч. и о том, что перед нами — ранняя версия уже образца большой прозы британского писателя, а именно книги «Привет, Америка!» (https://fantlab.ru/work63469#response465894). И, смотря на количество минусов к двум своим последним «магнумопусам»-отзывам постараюсь быть как можно короче (https://fantlab.ru/work53163?sort=date#responses ; https://fantlab.ru/work35488?sort=date#responses).

Как я и делал раньше, например, в случае отзывов на Янга (к примеру: https://fantlab.ru/work383138?sort=date#responses ; https://fantlab.ru/work27863?sort=date#responses ; https://fantlab.ru/work27775?sort=date#responses), начну с выражения несогласия с другим отзывистом-рецензентом — romanpetr. Я согласен с последним в том, что, конечно, Город, великий сверх-Артефакт, артефакт всех артефактов, Великого и Ужасного Двадцатого Столетия (который только большими буквами и записывается) — это «город-мечта», где «осталось все для жизни людей, уединившихся на материке в прибрежных поселениях! Дома, гостиницы, пригодные для жилья, водные и сантехнические коммуникации, магазины — полные новой и нетронутой одежды, продуктовые магазины — полные напитками и консервированной едой, множество автомобилей, в которых даже сохранились остатки бензина... Люди бежали, словно, в панике, от всех своих же созданных благ». Безусловно, для главного героя и многих других (но не всех!) персонажей «Последнего города» он предстает как потерянный (а далее — частично вновь возвращенный, лишь на время) рай. И, кстати, вновь соглашусь — мародерство как-то осталось вне реалистического письма Балларда. Но с чем не могу согласиться со всем, так это со следующими двумя суждениями: 1) «Дети мечтают в одиночку оказаться на шоколадной или конфетной фабрике без всяких родительских ограничений! Чем там не рай? А здесь — целый город, оставленный в спешке, практически «живой«! Смогут ли новые молодые люди привыкнуть ко всем упущенным радостям жизни и смогут ли ужиться по новым правилам в этой «взрослой игре»? Об этом повествует в своём творческом эксперименте и произведении британский писатель» и 2) «Холлоуэй получился бравым и бесстрашным, но всё же не хватка элементарных социальных знаний, сводит его великие потуги, не более чем, как к забавам. Остальное человечество и его представители показались мне «муравьями», которые способны действовать в коллективе, как мощное единое целое, а порознь превращаться в слабохарактерных индивидуумов».

В первой цитате (как мне кажется) говорится о том, что перед нами почти что естественный социальный эксперимент, где «дети» (потомки уехавших из индустриальных городов в эко-поселения, пасынки промышленной старости) стараются жить как «взрослые» (те самые почившие почти полностью индустриально-промышленные великие «деды»). Кажется, что подобная интерпретация будто бы выводит нас к тому, что «Последний город» — это продолжение робинзонады аля «Повелитель мух» Голдинга. И, казалось бы, конечные пучины насилие и хаос, в которые скатываются эти «детки», доказывают оное. Тем более что с похожим содержанием в библиографии Балларда найдется парочка романных экземпляров. Правда, в одном из таких произведений — «Бегстве в рай» — герои строят скорее не реконструируют старый мир, а возводят новый (но, как и часто бывает, все у великого писателя окажется перевернутым то ли с головы на ноги, то ли наоборот; так персонажи «Бегства...», строя то самое новое, возвращаются к «доброму» старому — к «гоббсианскому естественному состоянию» в его самой жуткой форме; см. в упомянутом уже отзыве https://fantlab.ru/work63467#response514677). Но, что любопытно, и в «Бегстве...», и здесь, в «Последнем городе», инициаторами скатывания выстроенной молодыми системы в хаос и анархию (в самом скверном смысле слова последних) выступают старики. Точнее дама за средний возраст в случае позднего романа британского фантаста, а здесь — мужчина, преступник, последний приговоренный к заключению человек этого ныне очистившегося от былых социальных и техно-экономических скверн-да-язв мира. И, опять же, голдингианский взгляд здесь вот еще почему неуместен: дети из «Повелителя мух» как бы децивилизовываются, возвращаясь к гоббсианскому естественному состоянию (в этот раз, в отличие от «Бегства...», без кавычек), а здесь же «детки» оцивилизовываются. Так что тут скорее и не Гоббс, и не Голдинг — не два этих известных британца с буквы «г» (без полушутливых намеков) — а Руссо более адекватен ко всей повествовательной рамке «...города». Цивилизация портит, а не улучшает человека, и человечество даже и скорее исцелилось от индустриального рабства, вырвавшись к потяренной, но возвращенной и усовершенствованной пасторальной свободе; а в событиях рассказа-повести ан-нет — часть людей вернулась к оковам промышленно-потребительского кошмара, искренне апплодируя реабилитации Двадцатого Века. Вновь став людьми естественного состояния и гармонии с смими собой и с природой, некоторые решили, по случайности и вместе с тем необходимости, совершить «прыжок веры назад». Они, будто насекомые, завлекаемые неоновыми реконструированными лампами, слетелись в прежде мертвый, а теперь снова живой город, чтобы быть перемолотым им, а до того — коварно обманутыми Гамельнским Крысыловом-Два-Точка-Ноль. Ну а вторая цитата, как представляется мне, неверна из-за непосредственных поступков и мотивов оных главного героя — ничто из этого не напоминает «бравого и бесстрашного», персонажа, чьим бравости и бесстрашию не хватает всего лишь «элементарных социальных знаний». Да и «слабохарактерные» на фоне главного героя тоже не особо-то и кажутся слабыми по характеру. Но далее, для того, чтобы подробнее раскрыть неточность второго тезиса от romanpetr, необходимо переместиться непосредственно к сюжету «...города», а также его фрейдистской подноготной и параллелизму во взрослении и скатыванию же в детство общества и конкретного (конкретных) персонажа (персонажей). И здесь уже не обойтись без спойлеров, которыми, впрочем, и без меня присутствуют в предыдущих отзывах и краткой, но слишком информативной аннотации.

Итак, главный герой произведения, Холлоуэй, уносится во время соревнования слишком далеко от Гарден-Сити — родного для него городка, но лишь одного из многих градов-садов, синтеза лучшего, что было в технологическом прогрессе и аграрном быте. И на крыльях хитро выполненного планера юноша оказывается в заброшенном городе, никогда не называемом по своему истинному имени. Почти как гаррипоттеровский Главный Страшный Злодей, сие место обделено наименованием. Ведь, по поверьям древних доаграрных и раннеаграрных обществ, через имена мы управляем вещами, а коль отнять имя, то отнимешь и жизнь. Но именно жизнь, полноценную и радостную, новые града, а вовсе не старые отняли у Холлоуэя: «Несколько месяцев Холлоуэй сидел за чертежами, заинтригованный небрежным, но четким и ясным почерком отца. Пометки на полях составляли текущий дневник богатой внутренней жизни бесконечно изобретательного человека, по горькой иронии погибшего вместе с женой в собственном доме от перегрузки в электрической цепи солнечного прибора, разработанного им самим». Вот и нарисовалась травма — мир будущего отнял у главного героя «...города» настоящее. С неизбежностью Холлоуэй обращается к прошлому, тем более что прошлое было значимо и для его отца, который застал «последние дни моторной авиации» и даже запускал в экопоселении старый дизельный двигатель между изобратетальством долговечной, энергетически чистой и материально экологичной техники. К прошлому, запертом в городе, который, соглашусь с vfvfhm, напоминает Нью-Йорк (также соглашусь, что Баллард, «этот триктсер-виртуоз взял да и написал ремейк «Бури«! Причем, он даже по объему тот же, что и пьеса Вильяма нашего Шекспира. Бакмастер — Просперо, Миранда — его дочь Миранда, есть и Калибан-Стиллмен, грязный убийца и несостоявшийся фюрер», хотя и почти полностью не согласен, как и в случае с интерпретациями «Бегства в рай», что «тут, за тридцать лет до своего последнего романа, Баллард показывает впервые, что финальной стадией Западного империализма будет всемирная фашистская хунта, и опять прав оказался!»; дело, как кажется, не в империализмах и не в западах, а в ином, с западами и империализмами связанном лишь косвенно; но фраза Миранды «иногда я чувствую себя дочерью великого волшебника» уж точно не может не отсылать к упомянутой шекспировской пьесе).

На первых же страницах «...города» мы встречаем, помимо относительно ранней утраты Холлоуэя и его тяги к индустриальному прошлому и полету еще и такое его примечательное описание: «Гости так радовались его успеху, что даже не могли этого скрыть. Не будь они от природы столь простодушны и обделены лукавством, у них могли бы возникнуть вопросы относительно мотивов, которыми он руководствовался при строительстве такого сложного корабля, – ответить им он все равно бы не смог, – но блондинистые волосы Холлоуэя и невинные голубые глаза отводили всякие подозрения. Деятельный и нетерпеливый – вперед любой ценой, – но при том застенчивый и во многих отношениях мечтатель, Холлоуэй обладал прирожденным талантом привлекать к себе людей». Деятельный, нетерпеливый, вводящий в заблуждение, пусть и не то что бы из корыстных побуждений, умеющий естественным образом притягивать к себе людей... уже здесь начинает проступать зазор между тем, кем на самом деле является главный герой и тем, как его показал первый отзывист. Но идем дальше, не сильно утопая в цитатах весьма большого текста. Но не процитировать следующий, идущий рядом с предыдущим, пассаж из рассказа я не могу — уж слишком он, адресуя к любимым Баллардом восточноазиатским фронтам ВМВ, показателен, когда мы как бы приписываем Холлоуэю некие чистые, идеалистические, сумбурные, но притом благие намерения (во многом вот эта цитата показывает, что это далеко не так): «Вместе с тем ему нравилось провоцировать толпу. Глядя на зрителей, расположившихся среди дюн с накрытыми крышкой корзиночками для пикника, на официальных лиц, глазеющих на небо из брезентовых шезлонгов, он воображал себя асом Второй мировой войны, пикирующим из-под солнца и поливающим милейших соседей пулеметным огнем. Весь буколический пейзаж Гарден-Сити, весь этот элегантный, но уж слишком игрушечный мир – с солнечными парусами, цветущими садами, величественными ветряными мельницами и мягко покачивающимися редукторами приливных насосов – все это взывало к Перл-Харбору». Да, конечно, дальше писатель указывает, что и сам главный герой удивился подобному приливу агрессии и проч., и проч., но обратного не возвратишь. Так или иначе парень улетает и не слишком мягко приземляется в чертогах оставленного (почти) всеми города (в описаниях последнего, очень интересных и как всегда сочно детализированных, притом в меру, Баллард, любитель психоаналитических штрихов, указывает: «К тому времени, двадцать пять лет назад, людей в любом случае осталось немного. Подсознательно следуя тенденции к собственному вымиранию, население больших городов значительно сократилось в последние десятилетия Двадцатого века»; подобные подсознательные и подавленные устремления мы еще увидим во всю катушку далее, как и силы либидо и мортидо, простите уж мне мой весьма плохой французский, чтонее слишком вульгарно и не всегда точно-точечно используемый психоаналитическо-фрейдистский сленг; так или иначе автор оставляет нам возможность подобными пробросами перенести усмотрение подсознательно мотивированного от давно канувших в лету последних жителей еще живого города к персонажам настоящего времени из «...города»). И там, и тогда, и так он вспомнает: «Никаких автомобилей в Гарден-Сити, разумеется, не было. В противном случае, часто и с горечью думал Холлоуэй, его мать и отец были бы живы. Несмотря на серьезные ожоги, их, возможно, спасли бы в отделении интенсивной терапии больницы, находящейся в трех милях от дома. Самым быстрым из доступных видов транспорта была деревенская пожарка. Блестяще спроектированная сухопутная яхта, снабженная в высшей степени эффективной системой металлических парусов и совершенной магнитной подвеской, изобретенной местным инженером-электриком, развивала скорость до шести миль в час. К тому моменту, когда пострадавших довезли до больницы, Холлоуэи впали в глубокий шок, а их сын рвал в отчаянии алюминиевые паруса. На следующий день они умерли».

Да-да, еще раз о том же самом, но не могу не показать: при виде настоящих городских автомобилей, коим нет места в велосипедно-экочистотранспортном Гарден-Сити, Холлоуэй припоминает и понимает, что с этими вот специально запрещенными и оставленными в минувшем технологиями его родители были бы живы. И здесь, понемногу, шаг за шагом, главный герой начинает, подобно следствию от микрохирургическо-сновидческого искусственного вмешательства в «Начале» Нолана, понимать, что именно ему нужно и чего он конкретно хочет.

Дальше я не буду долго и чересчур дотошно останавливаться на знакомстве паренька с заброшенным и планомерно забытым изобилием города, его знакомстве с Олдсом, чудо-каким-рукастым-инженером и вместе с тем последней жертвой техногенной аварии этого мира. Так или иначе последний, что важно, заражается до самых потаенных глубин души идеей полета — он хочет, чтобы Холлоуэй научил его летать, и готов для того помочь своему новому другу во всем, чем угодно. Затем Холлоуэй знакомится с мрачным Стиллманом, временным и не шибко верным псом Бакмастера — последнего Архитектора-Изобретателя Великого и Ужасного Двадцатого Индустриального Столетия. Столетия, по которому он, Бакмастер, с одной стороны, скучает, но с другой понимает — лучше оставить прошлое в прошлом, что я еще покажу далее. Но и в нынешнем настоящем он не видит перспективы — будущее все еще где-то сокрыто, и нечто должно прийти на смену эколокальным общинам (по крайней мере, так кажется из следующих слов, которые могут быть всего лишь личной обидой за не до конца реализованные планы до слишком быстро наступившей «посттехнологической эры»): «И вот вместо этого, – тут он красноречиво протянул старческие руки в направлении пустынных улиц, – они отказались от всего и просто слиняли. Прощай, Двадцатый век, здравствуй, Аркадия, скромный мир водяных колес и солнечных батарей. И будущее приливной энергии не так уж безгранично. Каждый раз, когда один из этих понтонов кивает головой, планета чуточку замедляет ход. Дни становятся длиннее…» (после чего он же говорит, возвращаясь к своему собственному и, видимо, баллардианскому тоже, здравому смыслу и идейной платформе: «– Вообще-то я думал сделать кое-что свое. | – Молодец. Но с этим покончено. Делать тут нечего – осталось только все закончить. Устроим гуманные похороны, возведем памятники технологиям Двадцатого века, всему тому, что мы принимали как само собой разумеющееся, – покрышкам, моторам, телевизорам, кухонным принадлежностям, автомобилям…»).

Как кажется, травма ранней родительской смерти ожила при виде брошенных автомобилей. А знакомство с Бакмастером, которому «определенно стоило бы жить столетием раньше», заставило расцвести чуть ранее заброшенной в собственное сознание идее о воскрешении города. В ныне чудаковатом старике Холлоуэй видит «воинственно выдвинутый подбородок и глаза мечтателя – в учебниках по архитектуре в отцовской библиотеке». Человека, очень похожего на его же почившего отца — слишком похожего: «его неослабевающая энергия и твердая решимость отозвались в мыслях и сознании Холлоуэя. Неудержимое стремление к стали, энергии, бетону, сырью резко контрастировало с жертвенным, капитулянтским существованием инженеров и архитекторов Гарден-Сити». Бакмастер буквально становится для Холлоуэя символической фигурой отца, в котором, правда, главный герой видит нечто свое, памятные страницы из учебников, героизированное и романтизированное, но не мудрого человека, пришедшего на старости лет к весьма простой мудрости: надо взрослеть и оставлять бурную юность в прошлом, где ей и место. Поэтому старик строит собор городу-мертвецу, а не воскрешает того. Но Холлоуэю пока не понять и не принять истину — мы слишком привыкли набивать шишки сами, а не внимать шрамам и ушибам других, многоопытных мужей и жен. Он начинает работать на Бакмастера вместе со Стиллманом, и, внемля рассказываниям последнего о величии города в прошлые года, зароненная ранее идея Холлоуэя расцветает в нем и достигает своей энтелехии, логического конца и плодоносит: «Еще не поздно. Здесь все ждет, когда мы придем. Мы можем начать заново. Олдс в состоянии вернуть город к жизни – для нас» (не даром здесь упоминается Олдс — мол, последний вернет город к жизни «для нас»; тут уже не просто оригинальный Робинзон и его отношение к Пятнице, тут чистой воды закабаление на основе пряничного поводка — обещания научить полету: «А еще Холлоуэй заметил, что Олдс нашел себе второй калькулятор. Оба лежали рядышком на полу, и фрагменты затянувшегося частного диалога вспыхивали, прыгая туда-сюда под пальцами молодого негра. Впервые за все время Холлоуэй почувствовал раздражение. | – Ты хочешь научиться летать или нет? Не можешь помочь мне – я найду кого-нибудь другого. – Вдохновленный своей агрессивной манерой, он добавил: – Старик Бакмастер наверняка кого-то знает. | Я тебе помогу. За один урок»).

Когда Бакмастер начал подмечать, что делает его подопечный — подлинно самоуправничает — при разговоре с Холлоуэем у последнего мелькает следующая мысль: «Положив руку на плечо Холлоуэю, Бакмастер прислушался к заработавшему в вестибюле генератору. Дуговые лампы коротко запульсировали, а потом вспыхнули так, что затмили солнце. Холлоуэй знал, сколь осторожен и сдержан старый индустриалист, но сейчас явственно ощутил его волнение. И обрадовался. Сам не зная почему, он хотел произвести впечатление на Бакмастера. Образ отца, который и подтолкнул его к городу, начал понемногу стираться, застряв в планере, привязанном к крыше автопарка, как плененная птица». Для главного героя старик становится замещающей отца фигуру, от которой он удостоился бесценнного для себя признания. Холлоуэй оставляет своего настоящего и умершего отца там, в увечном планере, в увечной же и слишком невечной жизни Гарден-сити. Теперь его новый образец для подражания — Бакмастер, у которого тот усматривает (неверно) желание возродить город. Холлоуэй думает, что старый индустриалист просто ждал, когда придет тот самый, его Настоящий Сын, Дитя По Духу — и вот он, Холлоуэй, тут как тут. И готов рука об руку возрождать Двадцатый Век в лице города. Ему более, при всей любви к родному отцу, не нужен человек, который смирился с зеленым порабощающим порядком. Ему нужен не примирившийся человек, бунтарь, революционер, духа и дела, каким он почувствовал в городе себя самого. И падение Холлоуэя стартует примерно с того момента, как они с Бакмастером идейно расходятся.

Оживающий город начал пополняться молодняком из соседних экокоммун, старик-проектировщик никак не нарадуется своему названному сыну («Не замечая гнева дочери, Бакмастер взял юношу за руку и указал на здание напротив, в котором размещались некогда офисы какой-то газеты. Фриз из электрических букв, в свое время складывавшихся в бесконечную новостную полосу, преобразился в руках Олдса в громадную копию информационных панелей его карманных калькуляторов. Буквы побежали справа налево. | – Мальчик мой, они должны вручить тебе мэрскую цепь и вознести твое имя – высок, широкоплеч, прекрасен!»), но постепенно все меняется. Стиллман принимается за старое — сколачивает сначала полицию, а потом и «бандицию». Проект возведения собора официально отменен. И стартует кульминационный разговор Бакмастера-символического-отца с Холлоуэем-символическим-сыном:

"– Сэр, здесь есть все, о чем только можно мечтать, – сказал Холлоуэй старику. – И это настоящая, живая городская структура, а не декорации для фильма. У нас есть проблемы с дорожным движением, инфляция, загрязнение окружающей среды. И даже появилась серьезная преступность…

Индустриалист улыбнулся ему – по-доброму.

– Тебе есть чем похвалиться. Кое-что из перечисленного – прежде всего, две последние беды – я и сам успел заметить. Ты устроил мне свою экскурсию, а теперь позволь мне показать тебе кое-что.

Оставлять командный пункт в офисе комиссара не хотелось, но тем не менее Холлоуэй решил угодить старику. К тому же он понимал, что в некотором смысле Бакмастер взял на себя роль наставника. Отдыхая вечерами в своем номере с видом на парк, Холлоуэй частенько задавался вопросом: а смог бы его отец понять все, чего достиг сын, уйдя так далеко от древних двигателей и авиационных проектов? Увы, Бакмастер – он бы, конечно, все понял – выразил свое отношение весьма двусмысленно.

В машину сели вместе. Дорога к промышленной зоне на северо-западе города заняла больше часа. Здесь, среди электростанций и железнодорожных депо, литейных цехов и угольных складов, Бакмастер попытался объяснить своему юному другу, как довел себя до смерти Двадцатый век. Они постояли на берегах искусственных лагун, заполненных химическими отходами, проехали вдоль каналов с шапками серебристой металлической пены, по полям, заваленным сотнями тысяч тонн непереработанного мусора, по лугам с горками банок, битого стекла и выброшенных приборов.

Старик говорил, предупреждал о том, что рано или поздно он внесет свою лепту в эти отложения, но окружавшие сцены радовали и вдохновляли Холлоуэя. Они, эти забракованные продукты индустрии Двадцатого века, не уродовали пейзаж, но придавали ему агрессивную, своенравную красоту. Его завораживал тусклый металлический отблеск пенящихся каналов, странная, потусторонняя меланхолия утопленных автомобилей, таращившихся на него из позабытых озер, ослепительная расцветка мусорных холмов, сияние миллиона банок, вмурованных в матрицу пакетов из-под моющих средств и алюминиевой фольги, калейдоскоп всего, что можно было бы носить, есть и пить. Его завораживали зеленовато-синие облака, плывущие над водой, освободившейся наконец от всех растений и рыб, мягкие химические волны, сочащиеся из влажной почвы. Холлоуэй смотрел на завитки стальных стружек, листья, сорванные с металлического рождественского дерева, катушки ржавеющей проволоки, густые медные тона которых напоминали залитый солнцем полированный лес. Он с восторгом взирал на молочно-белые куски фарфора, яркие, как порошковый лед, заброшенное железнодорожное депо с покрытыми мхом локомотивами, незапятнанную красоту промышленных отходов, произведенных мастерством и воображением, намного превосходящими мастерство и воображение природы, более прекрасные, чем любая американская лужайка. В отличие от природы, здесь не было смерти».

Здесь не было смерти. Сакраментальная фраза. Город и Индустрия есть бессмертие. Холлоуэй не может вернуть своих родителей, но может возродить бесконечно длящийся городской техноорганизм — нечто, превозмогающее экоскоротечность людских существ и существ иного рода, от которых мир освобождается и замещается таращищимися автомобилями («Его завораживал тусклый металлический отблеск пенящихся каналов, странная, потусторонняя меланхолия утопленных автомобилей, таращившихся на него из позабытых озер, ослепительная расцветка мусорных холмов, сияние миллиона банок, вмурованных в матрицу пакетов из-под моющих средств и алюминиевой фольги, калейдоскоп всего, что можно было бы носить, есть и пить. Его завораживали зеленовато-синие облака, плывущие над водой, освободившейся наконец от всех растений и рыб, мягкие химические волны, сочащиеся из влажной почвы»). В поисках сначала своего отца, точнее его родины, дабы лучше узнать последнего, Холлоуэй становится одержим сначала поиском такого обустройства мирского, где не было бы место трагической гибели родителей (или родителей тех, кто будет дить в возродившемся городе); но постепенно приходит к мысли о том, что человеческое и биологическое слишком биологическое, чересчур человеческое и чрезмерно скоротечное, хрупкое и смертное: теперь ему хочется, ему жаждется, ему неймется выстроить не просто безопасный для людей город, не просто пространство без случайной, ошибочной, глупой смерти, но Вечный Объект. Бессмертную Вещь. Подлинный Субъект Мироздания, воплощенный вневременной абсолют. Теперь он хочет, почти сексуально, Города, уже с большой буквы кой можно записать. А люди в нем — лишь смертные, ненужные, заменимые клеточки, строительный «белковый» материал. Оный не жалко обдирать как овец, как всего лишь скот, а также совершать с ним следующее почти хроно-преступление, оставшееся лишь мыслепреступлением:

«Здесь многое зависит от времени – часы работы, тарифы оплаты и так далее. Я вот подумал, что если мы незаметно для всех удлиним час, то люди будут больше работать за ту же плату. Предположим, я распоряжусь сдать все часы – наручные и прочие – для бесплатной проверки, сможешь ли ты настроить их так, чтобы они шли чуточку медленнее?

Холлоуэй выжидающе посмотрел на Олдса: понимает ли он его гениальный план?

– Разумеется, все от этого только выиграют, – добавил он. – Удлиняя продолжительность часа, замедляя или ускоряя все часы, мы получаем сильнейший экономический регулятор, с помощью которого сможем снижать или повышать инфляцию, менять ставки заработной платы и контролировать производительность. Понимаю, что забегаю вперед, но я уже представляю, как центральный радиопередатчик подает сигнал времени на все часы, избавляя людей от необходимости подстраиваться самим».

(В этом монологичном диалоге вспоминается еще один рассказ Балларда — «Хронополис»).

Но город возрожденный вновь двигался к мертвому состоянию. Первое за многие годы ДТП, преступность, отъезд Миранды с отцом, расхождение с Олдсом, криминальная деятльность Стиллмана, которого Холлоуэй винил поначалу во всем. А потом момент истины: пожар. Пожар, после которого город быстро умрет снова и, видимо, уже навсегда. И... некий хэппи-энд. Даже вполне отчетливый. В котором главный герой все же взрослеет. Теперь он более не нуждается ни в фигуре реального, ни в фигуре символического отца. Оба пути — индустриальный и посттехнопасторальный — одинако и уже сознательно, адекватно и разумено для Холлоуэя неприемлемы. Но он свободно соглашается помочь и старику, и Миранде, а также научиться по-настоящему, как Олдс, летать. Это и есть третий, почти мистический, таинственный, но подлинный путь. Путь к свободе, свободному миру, вне локальнообщинного строя и анархических мощностей индустрии. Где-то там, за горизонтом, маячит новое будущее. И теперь Холлоуэй готов его принять, не оглядываясь на прошлое и настоящее. И общество, и главный герой «...города» должны были ненадолго откатиться назад, вновь испытать услады и горечи юношеского сумасбродства, индивидуального и социального, чтобы двигаться дальше. Пойти от тезиса и отрицания все далее и далее, к синтезу. К полету на встречу свободе. Без страха, упрека и скорби.

И под конец... а причем тут «Привет, Америка!»? И там, и там — оставленный старый мир от так или иначе исчерпания ресурсов. И там, там — символическое или реалистическое искание отца. И там, и там — желание, тяга к старому, отжившему. И там, и там — возрожденный город. И там, и там — полет, новые планеры-самолеты как третий путь между старым и сложившися сейчас мировым консенсусом. И не только. «...город» правда читается как предвестник, предшественник «Привет, Америка!» по многочисленным сюжетноландшафтным элементам, но первое, более раннее произведение — все же меланхолический нарратив о том, как надо и не надо работать с травмами и скорбью индивидуальной и коллективной. Это осенняя воспитательная трагедия, где мы становимся наблюдателями сложной внутренней, противоречивой и конфликтной, трансформации. В случае же втором, романном, можно пронаблюдать скорее утопическую и в почти комичных тонах роад-муви-стори о поиске себя и деконструированном повествовании о том, что такое быть американцем и вообще — человеком. Первый случай — о том, как быть взрослым. Второй — о том, как найти себя настоящего. Первое — фрейдизм тонкого исполнения, второе — освбождение из пут национальных мифов и раскрепощение мирового человечества.

Но в любом случае оба произведения стоят того, чтобы быть прочитанными.

Оценка: 10
[  8  ]

Ссылка на сообщение ,

Хорошая повесть вышла у Дж. Балларда — ёмкая, почти реалистичная, но всё же некоторые авторские фантазии , на мой взгляд, выдались несколько наивными. Но только потому, что у меня своё мнение и видение событий, спустя 43 года написания произведения. Хорошо, что всё описанное автором, пока не произошло, но писатель явно пытался нас предупредить о последствиях топливной катастрофы , когда человечество будет отброшено в конце 20-го века обратно, но сможет подняться , благодаря поиску более простой топливной альтернативы. Правда, человечеству придётся отказаться от многих современных прелестей жизни, перейдя к более насыщенной , но несколько пасторальной жизни в Гарден-Сити.

Главный герой рассказа — молодой человек Холлоуэй , трагически рано потерявший родителей по нелепой случайности, с детства пристрастился к авиа-планеризму и достиг весьма заметных успехов. Но во время ежегодных соревнований, он сбивается с летного маршрута и терпит бедствие, падая на заброшенный , через залив, город в миле от Гарден-Сити... Город — пустынный мегаполис — город-мечту, где осталось всё для жизни людей, уединившихся на материке в прибрежных поселениях! Дома, гостиницы, пригодные для жилья, водные и сантехнические коммуникации, магазины — полные новой и нетронутой одежды, продуктовые магазины — полные напитками и консервированной едой, множество автомобилей, в которых даже сохранились остатки бензина...Люди бежали ,словно , в панике, от всех своих же созданных благ. И тут я удивляюсь, что автор , на долгие годы упустил возможность мародерства в заброшенном городе! Я всё же считаю, что люди будут грабить и бесчинствовать до последнего , пока не убедятся в непригодности жизни в любом поселении. Но про остатки бензина, по-моему перебор. А здесь автор оставляет его солидный запас, который главный герой и ещё четверо отщепенцев из разных социальных слоёв, пытаются использовать для кратковременного возрождения мегаполиса. Удастся ли им возродить былую славу человечества на остатках прогресса прошлого века и нормализовать общественную жизнь, канувшую в прошлое? Баллард попытался рассмотреть детскую мечту в увеличенном масштабе!

Дети мечтают в одиночку оказаться на шоколадной или конфетной фабрике без всяких родительских ограничений! Чем там не рай? А здесь — целый город, оставленный в спешке, практически «живой«! Смогут ли новые молодые люди привыкнуть ко всем упущенным радостям жизни и смогут ли ужиться по новым правилам в этой «взрослой игре»? Об этом повествует в своём творческом эксперименте и произведении британский писатель.

Не хочется раскрывать всего сюжета, но только добавлю, что обычно произведения на тему технологических катастроф и разрешения их последствий довольно тяжелые и мрачные, позитив и хэппи-энд получается довольно вымученный и блеклый, чтобы читатель мог ещё подумать и сделать свои, далеко идущие вперёд, выводы. И здесь Баллард, не стал исключением, описав довольно яркую и безмятежную жизнь юного героя, на фоне смутных сомнений и крутых перемен жизни. Холлоуэй получился бравым и бесстрашным, но всё же не хватка элементарных социальных знаний , сводит его великие потуги, не более чем , как к забавам. Остальное человечество и его представители показались мне «муравьями», которые способны действовать в коллективе, как мощное единое целое, а порознь превращаться в слабохарактерных индивидуумов.

Уверен, что читателям, любящим авиапланеризм , самолетостроение и просто — чувство полета, данная повесть принесет истинное удовольствие, потому что Баллард очень уж старался , примерно 30 процентов в повести , уделяя этому внимание. Любителям природы и пасторали автор тоже припас довольно много интересного...

Оценка: 8
[  5  ]

Ссылка на сообщение ,

Повесть прочитал вчера. А сегодня рано утром посмотрел выпуск передачи на «Радио Спутник» «Допрос Вассермана» (да, в нашей версии будущего радио смотрят)) с приглашенным Олегом Дивовым. Крайне любопытная вышла беседа о гражданском обществе, а ведь это и есть тема повести Балларда. Бывают странные сближения!

Так вот Анатолий Александрович очень хорошо сформулировал, что фантастика — это метод постижения реальности путем выхода за ее границы, и взгляд на эту самую реальность со стороны.

Именно об этом хотел здесь написать, прочитав вчера повесть и первый отзыв на нее. Баллард много раз говорил в интервью и писал в статьях, что его экзерсисы в постапокалипсис не сценарии глобальных катастроф, а его рассказы не о будущем. Точнее, они рассказы о будущем ближайших пяти минут, то есть о развитии настоящего. Поэтому бессмысленно спрашивать — а как это так у вас за 25 лет закончились разом нефть, газ и бензин? А где банды мародеров-выживальщиков, которые немедленно присосались бы к хипстерским коммунам, в которые переселились остатки человечества? Фантастика обязана быть точной, но не реалистичной. И с этим — точными метафорами — у Балларда полный порядок.

Его повесть о возвышении и крушении ни разу не названного по имени Нью-Йорка — это рефлексия по поводу первых пятнадцати лет развития «культуры потребления» и «общества равного благоденствия». И для современников у Балларда были плохие новости — все это будет ярко, яростно, энергично, но недолго. Его пустые небоскребы, многометровые инсталляции из холодильников и радиаторов автомобилей, магазины, набитые никому не нужным тряпьем, токсичные помойки, выросшие до небес — это метафора западного общества, которое очень скоро сожрет самое себя и остатки его рухнут на головы ничего не понимающим обывателям. И мы видим насколько же точны были предсказания Балларда, впрочем, как и всегда. (Кто считает, что это не так, тот плохо читал вчерашние ленты информагенств и слушал нелепое бормотание типусов вроде Урсулы фон дер Ляйн и Бориса Джонсона).

Можно, спросить — ну а нам-то что за польза от сбывшихся предсказаний повести почти пятидесятилетней давности? А это тот самый урок истории, который-таки надо выучить. Ведь, как опять же говорил Баллард, его произведения не о гибели, а о возрождении. И светлый, оптимистичный финал произведения это с блеском подтверждает.

Мы должны учесть ошибки и провалы прошлых итераций человечества и не повторять их. Мир, который нам неизбежно придется строить — альтернатива всеобщая гибель — необходимо пересоздавать на на других, более справедливых, конструктивных и прочных началах, нежели безудержное потребление и война всех против всех по принципу — умри ты сегодня, а я завтра. Человек должен научиться летать — финальная фраза повести и является рецептом спасения.

Но Балларду и всей этой неистовой крутизны и мощи было мало. До меня дошло, как до жирафа, когда речь зашла о девушке Миранде, дочери великого чародея индустрии Бакмастера, изгнанного из его прекрасного царства высоких технологий. А главный герой — Холлоуэй — наследный принц другого повелителя техники, предательски убитого приборами собственного изготовления. И он потерпел крушение. И действие происходит на необитаемом острове.

В общем, этот триктсер-виртуоз взял да и написал ремейк «Бури«! Причем, он даже по объему тот же, что и пьеса Вильяма нашего Шекспира. Бакмастер — Просперо, Миранда — его дочь Миранда, есть и Калибан-Стиллмен, грязный убийца и несостоявшийся фюрер (тут, за тридцать лет до своего последнего романа, Баллард показывает впервые, что финальной стадией Западного империализма будет всемирная фашистская хунта, и опять прав оказался!). Есть и светлый дух техники Ариель — немой негр, с золотыми руками мастера, Олдс.

Это ведь чудо как хорошо, потому что избыточно, барочное цветение великого таланта!

Ох, не зря я столько лет мечтал прочитать эту повесть! Она оправдывает любые возложенные ожидания. Это жемчужина прозы Балларда, а то и бриллиант в его короне классика.

И большое спасибо Сергею Самуйлову за блестящий перевод этого шедевра!

Оценка: 10
[  3  ]

Ссылка на сообщение ,

Автор развернул перед читателями картину социального эксперимента -вот вам целый почти нетронутый город, полные магазины товаров, парки полны дичи, масса автомобилей с горючим и несколько активных люде могущих что-то организовать. Что вы соорганизуете? И мы видим картину появления полиции, гангстеров. Неужели это так

необходимо? Можно много размышлять над этим -тяжёлыми сторонами нашей действительности, но автор подталкивает нас к светлой стороне жизни — один из героев улетает на самолете. который сам сделал. улетает навстречу свободе. А второй герой остается в городе сооружать своё государство. Кто на что горазд.

Оценка: 8


Написать отзыв:
Писать отзывы могут только зарегистрированные посетители!Регистрация




⇓ ⇑ Наверх