Блог


Вы здесь: Авторские колонки FantLab.ru > Авторская колонка «ludwig_bozloff» облако тэгов
Поиск статьи:
   расширенный поиск »


Страницы:  1 [2] 3  4  5  6  7  8  9

Статья написана 8 января 17:31

ФРЕДЕРИК КОУЛС / FREDERICK COWLES

СМЕРТЬ В КОЛОДЦЕ / DEATH IN THE WELL

[1938]

Перевод: Э. Эрдлунг (C) 2018


======================

«Три корня поддерживают дерево, и далеко расходятся эти корни. Один корень – у асов, другой – у инеистых великанов, там, где прежде была Мировая Бездна. Третий же тянется к Нифльхейму, и под этим корнем – поток Кипящий Котел, и снизу подгрызает этот корень дракон Нидхёгг. А под тем корнем, что протянулся к инеистым великанам, – источник Мимира, в котором сокрыты знание и мудрость. Мимиром зовут владетеля этого источника.»

(С) Младшая Эдда, пер. О. А. Смирницкой

I

ВАМ, СКОРЕЕ ВСЕГО, знакомо имя профессора Даниэля Раттера из колледжа им. Св. Эмерана в Кэмбридже. В своё время он был выдающимся фолклористом, написавшим несколько трудов по чёрной магии и демонологии, которые по-прежнему остаются актуальными. Он встретил свой конец в довольно странной манере в 1929 году, во время изысканий в разрушенном монастыре св. Дихула, что в австрийском Тироле. Газеты попросту сообщали, что он утонул во время поисков спрятанного прохода, который, по его предположению, находился в колодце на территории монастыря. По сути, факты более-менее подтверждают данное утверждение, но конкретные детали были, тем не менее, подвергнуты цензуре при публикации статьи в силу своей исключительной невероятности. Ещё только одно лицо помимо меня знает тайну смерти профессора, и им является хранитель монастырских развалин. Он, однако, умер месяц назад, и теперь я чувствую себя свободным описать всё как есть.      

Дэниел Раттер, несмотря на его учёную степень, не был особенно популярным в научной среде. Любительские занятия оккультизмом в течение многих лет наделили его зловещей репутацией, которая отнюдь не опровергалась его внешним видом. Он был высок и тёмен, примерно пятидесяти лет, и всегда носил чёрный плащ и широкополую чёрную шляпу. В стенах колледжа св. Эмерана на него глядели искоса, и мало кто из его коллег могли замолвить за него пару добрых слов. Его комнаты располагались в углу Невинсон Корт, между часовней и библиотекой, и он выходил в Холл нечаще, чем это было необходимо. И всё же, как мне стало ясно впоследствии, он был добрым, великодушным человеком.

Я поступил в колледж в 1924 году и, будучи не слишком усердным, не имел особых ожиданий помимо ординарного получения степени. Вскоре я уже знал профессора на расстоянии, однако моя первая встреча с ним произошла в более чем неортодоксальной манере во время окончания моего последнего семестра в Университете. Я отужинал с друзьями, жившими в Котене, деревушке на расстоянии около трёх миль от Кэмбриджа, и уже возвращался домой вдоль полей, примерно к одиннадцати часам вечера. Ночь была ясной, полная луна освещала окрестности практически так же ярко, как солнце днём. Дорога была отчётливо видна довольно далеко впереди, а башни и шпили Кэмбриджа обрисовывались вполне себе отчётливо. Я как раз вышел на узкую аллею, что пересекала Мэйдингли Роуд, когда увидел тёмную фигуру прямо перед собой. Она имела вид высокого мужчины, одетого в длинный плащ, и я без труда распознал профессора Раттера. Я предположил, что мне не помешает компаньон, и также подумал, что было бы весьма интересно, если им окажется такой известный учёный. Поэтому я ускорил свой шаг с намерением нагнать его. Внезапно другая фигура выпрыгнула из-за живой изгороди и бросилась вдогонку за первой. Было что-то неописуемо мерзкое в этом новом попутчике. Он был низкоросл и кряжист, и передвигался резкими, дёргающимися, прыгающими скачками. Пока я наблюдал за ним, я почувствовал страх, но страх этот был не за меня, а за профессора. Я ускорил свой шаг ещё, пока практически не перешёл на бег. Приземистая фигура также стала двигаться быстрее, и скоро она уже почти дышала в спину профессору. Внезапно она накренилась вперёд. Огромные ручищи, подобно лапам обезьяны, рассекли воздух, обхватили человека и повалили его наземь. Я услышал, как Раттер закричал, и бросился вдоль дорожки ему на помощь. Последовала короткая схватка. Я сознавал, что ударяю по чему-то холодному и дряблому, покрытому жёстким волосом, как вдруг нечто с животным рыком освободило свой захват на жертве и отскочило обратно, перемахнув через живую изгородь.

Профессор невозмутимо поднялся с земли, извлёк откуда-то электрический фонарь и направил его луч прямо мне в лицо.

“А!” – сказал он, увидев мой галстук. – “Студент св. Эмерана. Это хорошо. Вы прибыли как раз в нужный момент и, возможно, спасли мою жизнь. Я был несколько не подготовлен для подобного нападения, хотя мне следовало бы лучше подумать заранее, чтобы идти этим путём после наступления темноты.”


“Отправимся вдогонку за тварью?” – спросил я. – “Она может навредить кому-нибудь ещё.”

“Нет,” – был дан ответ. – “Оно ушло. Оно уже прекратило существование – растворилось в чистом воздухе. Тварь, что вы только что наблюдали, не является ни человеком, ни зверем. Это был элементал*, и он атаковал меня, так как боялся моей власти.”

Он произнёс это столь спокойным тоном, что было похоже, как если бы он констатировал обыкновеннейший факт. Я уставился на него в изумлении и выдал, запинаясь, какое-то бессмысленное замечание.

“Полагаю, вы считаете меня чуточку психом”, – продолжил он. – “Идёмте, мы отправимся обратно в колледж вместе, и я попробую объяснить вам суть этого дела. Конечно, вы знаете, кто я?”

Я подтвердил, что это, несомненно, так, и он продолжал.

“Я отправился в Мэйдингли, чтобы попробовать угомонить привидение в одном одержимом доме. Оказалось, что это никакой не призрак, а исключительно злонравный элементал, привязанный к месту отвратительным преступлением, которое было совершено несколько лет назад. Произведя древний ритуал, я сумел изгнать тварь из дому, и уже решил, что экзорцизм одолел её полностью. Но тварь оказалась более могучей, чем я ожидал, и, одержимая идеей навредить мне, стала преследовать меня  по полям.”

“Но могло оно нанести вам физический ущерб?” – спросил я.

“Естественно. Элементалы суть духи земли, злобные сущности, или даже множество злобных сущностей, способных принимать материальную форму. Если бы не ваше своевременное вмешательство, оно могло, поди, и задушить меня. К несчастью, я притягиваю подобный вид духов, но обычно я подготовлен к встречам с ними.”

Я проборомотал какую-то банальность и почувствовал облегчение ввиду того факта, что мы были уже вблизи огней Уэст Роуд. Профессор, по-видимому, счёл всё происшедшее весьма прозаичным и вскоре сменил тему беседы. Он стал расспрашивать меня о моей персоне. Когда он услышал, что я уже близок к окончанию последнего семестра, то поинтересовался, чем же я собираюсь заниматься по жизни.

“Боюсь, у меня нет особо светлых перспектив,” – ответил я. – “Мои близкие – люди небогатые, и мне придётся искать какую-то работу. Думал занять должность секретаря или отправиться за границу. У меня есть дядя, у которого плантация на Ямайке, и вполне возможно, что он сможет предложить мне должность клерка.”

“Определённо не самые блестящие перспективы,” – заключил профессор с улыбкой. И после он вновь сменил тему разговора, так что мы обсудили Юнион, современную университетсвую жизнь в сравнении с теми днями, когда он сам был студентом, и грядущий визит известного политикана на вручение почётной степени. Он был прекрасным собеседником, и время пролетело незаметно, пока сторож не отворил ворота и не впустил нас на Большой Двор св. Эмерана. Когда мы прощались, профессор схватил меня за руку, сказав:

“Вы оказали мне изрядную услугу и ныне я в глубоком долгу перед вами. Приходите повидаться, пока ещё вы здесь, и я, может быть, предложу вам несколько более конкретные выражения моей признательности. Между прочим, скажите мне ваше имя.”

“Джон Эванс, сэр.” – сказал я.

“Джон Эванс,” – повторил он. – “Не забыть бы.”

Я смотрел, как его высокая фигура пересекла площадь двора и прошла мимо Щитов, мало думая о том замечательном приключении, которое я волей судьбы должен был разделить с профессором Раттером – приключении, по сравнению с которым странное происшествие этой ночи было не более, чем незначительной прелюдией.  

II                 

Я навестил профессора Раттера, как он и предложил, за день или два перед своим выпуском из Кэмбриджа. Невзирая на всю его зловещую репутацию, в его комнатах не было совершенно ничего примечательного. Думаю, что я отчасти ожидал найти там чучело крокодила, свисающее с потолочных балок, хрустальный шар на столе и чёрного кота, сидящего на его плече. Вместо этого, комнаты оказались очень даже комфортабельными и даже обильно меблированными, отражая вкус человека, знающего толк в искусстве и любящего окружать себя изысканными вещами.

“Что ж, молодой человек,” – приветствовал он меня. – “Материализовалась уже какая-то работёнка?”

Я признался, что пока ничего такого не обнаружил, и боялся, что это будет значить для меня билет на Ямайку и кофейную плантацию.

“И вы не то что бы очень рвались на эту вашу Ямайку. Это же очевидно. Итак, я тут подумал и решил, что стоит предложить вам место, которое придётся вам больше по вкусу. Мне требуется компаньон-секретарь – кто-то с крепкими нервами и не возражающий против путешествий. Вы шпрехаете по-немецки?”

“Да, сэр,” – с живостью откликнулся я. – “Я пять лет учился в Германии, посему могу похвастать отличным знанием языка.”

“Хорошо! У меня тут намечается кое-какое исследование, которое потребует от меня переместиться в австрийский Тироль на несколько недель, и непременным условием для моего секретаря является знание немецкого на должном уровне. Итак, давайте проясним суть дела. Работа ожидается с привкусом опасности. Цель моих изысканий представляет определённый оккультный интерес, и мы можем столкнуться со сверхъестественным. Я уверен, что буду способен защитить вас так же хорошо, как самого себя, иначе я бы не предлагал вам данную позицию. Как вы на это смотрите?”

Сказать, что я был огорошен предложением профессора – значит, налить воды вместо вина. С практической стороны вещей я не знал ровным счётом ничего о любимом предмете моего нанимателя, но зато искренне желал схватиться за любое дело, означавшее авантюру. И мне также угрожала перспектива остаться куковать без работы, тем самым подвигая моего отца на дальнейшие расходы, а это уже было бы выше его сил.  Здесь же имелся шанс, что я смогу вернуться домой с добрыми вестями касаемо того, что мне удалось занять должность, требующую немедленного вовлечения в деятельность.  Результатом данной дилеммы стало то, что я с превеликой благодарностью принял предложение профессора и получил место его компаньона-секретаря с окладом в 200 фунтов годовых, с учётом оплаты всех издержек. Мы хлопнули по бокалу шерри, чтобы запечатать сделку, и мой новый наниматель предложил мне взять двухнедельные каникулы, после чего быть готовым сопровождать его в Тироль.

Я вернулся в колледж св. Эмерана в качестве секретаря профессора Раттера в конце июня 1929-го года. Оказалось, что нам предстоит задержаться в стенах университета ещё как минимум на неделю, так как были некоторые вещи, которые необходимо было завершить профессору прежде его отбытия из Кэмбриджа. В первые два или три дня я был ангажирован в обычную рутину с корреспонденцией, корректуру доказательной базы статей для американских журналов и оплату счетов за расходные товары в течение семестра. Затем, одним ранним утром профессор вошёл в комнату, где я работал, и поместил грязный кусок пергамента на столешницу.

“Вот!” – воскликнул он возбуждённым голосом. – “Тут причина нашего предстоящего отбытия в Тироль. Этот документ написан монахом аббатства св. Дихула в 1414 году. Прочитайте его целиком и сделайте перевод для последующего использования.”

Хотя манускрипт был краток, его дешифровка оказалась довольно-таки сложным делом. Когда-то он был повреждён от воды, и некоторые буквицы были размыты. К тому же он был написан на старонемецком диалекте, который оказался для меня чем-то новым. Наконец, я закончил с переводом и почувствовал, что он вполне сносно соответствует значению оригинала. Вот что он гласил:

“Я, Отто фон Унтерзейн, монах ордена св. Бруно в аббатстве Нашей Дамы и св. Дихула, сим возглашаю, что Жемчужина Зелло была передана мне на хранение Братом Вальдибрандом из Стэмса, вместе с тем, что суть страж жемчужины. Во время последних войн я писал императору и предлагал ему помощь теми средствами, что я располагаю под рукой. Однако же, предложения мои не нашли должного отзыва у него. Вместо же этого, была снаряжена комиссия, назначенная произвести обыск в моём имуществе и содержимом дома этого. Ибо считали они (и, возможно, небезосновательно), что такая сила, о какой я заявлял, могла происходить только от Сатаны, и что тот, кто владеет Жемчужиной Зелло, должен зваться хоязином Сатаны.

Посему, пока не было открыто всё, я призвал Брата Килиана на совещание и вместе мы сделали тайник в старом колодце к северу от церкви. Там мы спрятали жемчужину и её стража, и поместили надёжный замок на входе. Пусть же те, кто будут искать её, остерегутся. Для лучшей сохранности этого тайника я постановил, что если со мной вдруг произойдёт что-то дурное, то пусть ключ от колодца будет помещён внутрь моей гробницы. Когда же придёт мастер (а он не может не прийти), чтобы найти драгоценность, он должен сперва вскрыть мою могилу и там найти ждущий его руки ключ.”


Позже тем же днём профессор вернулся ко мне и одобрил перевод.

“Что ж,” – сказал он, устраиваясь в кресле. – “Я полагаю, ты желаешь знать, о чём это всё?”

“Ну да,” – подтвердил я, – “смысл этой рукописи слишком тёмен для меня. Кто такой был Отто фон Унтерзейн и что такое эта Жемчужина Зелло?”

“Отто, мой дорогой друг,” – ответил Раттер, – “был именно тем, кем он себя описал – монахом аббатства св. Дихула, неподалёку от Шваца. Жемчужина Зелло была, или же есть и поныне, драгоценным камнем, по поверью, найденным персидским астрологом Зелло и якобы наделяющим своего носителя разнообразными оккультными силами – такими, как например, тайной трансмутации металлов, искусством исцеления и способностью находить спрятанные сокровища. Отто, кто, несомненно, был мастером чёрных искусств, заполучил жемчужину у монаха из Стэмса и, что не очень мудро с его стороны, раструбил о том, что теперь он – владелец драгоценного камня, на всю страну. Комиссия, о которой он говорит в документе, признала его виновным в ведьмовстве и колдовстве, и он был приговорён к смерти. Насколько я смог удостовериться, его обезглавили. Но, прежде чем он был помещён под трибунал, ему удалось спрятать жемчужину в тайнике, и я надеюсь найти её там.”

“Конечно,” – воскликнул я, – “сами вы не верите в эту историю. Ну а что, документ же был написан более пяти столетий тому.”

“Это вовсе не отрицает тот факт, что жемчужина существовала и, с учётом всего нам известного, продолжает существовать. Я уверен, что мы должны найти её в монастырском колодце – в том самом месте, где Отто её запрятал.”

“И  что же вы будете делать с ней, когда найдёте?”

“А! Это ещё будет видно. Многие оккультисты склоняются к мысли, что драгоценный камень – не жемчужина вовсе. Возможно, данная мысль происходит из рационального объяснения тех странных сил, которыми эта вещь якобы обладает. Я отнюдь не удивлюсь, обнаружив, что это ни больше, ни меньше, чем кусочек радия.”

“Там ещё что-то про стража говорится,” – указал я ему.

“Да. Я полагаю, мне следует принять это всерьёз, и у меня уже есть некоторые мысли по этому поводу. Это может быть просто какая-нибудь кукла, сделанная, чтобы отпугнуть профанов; или же это могло быть животное; и, хотя я думаю об этом в последний черёд, существует отдалённая вероятность того, что Отто был достаточно подкован в вопросе, чтобы создать элементала для охраны сокровища.”

Два дня спустя мы покинули Кэмбридж и направились в Иннсбрук.

III

На верхушках гор всё ещё лежал небольшой снег, но погода была тёплой и солнечной, а долины были оживлены цветами. Мы сняли комнаты в маленьком отеле в Иннсбруке и провели день или около того, изучая приятный городок. Я никогда не был здесь ранее, но Раттер знал его неплохо и показал мне все его достопримечательности. Сперва мы отправились поглядеть на статую Короля Артура в Хофкирше, затем на рельефы Грассера на Гольден Дахле, после – в тирольский музей искусств и под конец – на замечательный ансамбль фонтанов на улицах и в парках. Также мы совершили несколько экскурсий в горы и посетили некоторые интересные замки и монастыри. Но прошла неделя, прежде чем мы наняли водителя и, под надзором профессора, доехали до аббатства св. Дихула. Мне уже стало известно, что монастырь был запущен порядка сотни лет, когда он вошёл в собственность семьи Стеесмер. Они ни разу не обратили на него должного внимания и позволили зданиям медленно разрушаться. Нам удалось опросить графа Антона фон Стеесмера, и профессор объяснил ему, что желал бы произвести некоторые антикварные исследования в аббатстве. Граф с готовностью дал нам своё разрешение на посещение этого места и также любезно позволил производить любые экскавации, которые профессор сочтёт нужными. Конечно, он был не в курсе истинного интереса Раттера среди заброшенных монастырских стен, и решил, что мы планируем составить архитектурный план зданий. Он также сообщил нам, что в аббатстве имеется местный смотритель, и посоветовал нам расположиться у него в доме для гостей на несколько дней. Это нас вполне удовлетворяло, и граф пообещал написать смотрителю и проинструктировать его касательно подготовки комнат для нас.


Первоначальный вид на аббатство св. Дихула был удручающим. Более мрачного нагромождения камней я не встречал. Серые стены заросли какими-то унылыми ползучими растениями, уцелела лишь половина церковной башни, а ржавые ворота валялись под разбитыми петлями. Мы въехали на угрюмый монастырский двор, и шум автомобиля потревожил сотни грачей, гнездящихся в руинах. Их хриплый грай явился для нас как бы странным хором приветствия. Единственным знаком человеческого обитания была тонкая струйка дыма, поднимающаяся из дымохода постройки, стоявшей рядом с воротами. Это, предположительно, и был дом для гостей. Я спешился и постучал в дверь. После нескольких минут послышалось шуршание ног, отпирание засовов, снятие цепочки, и на пороге следом за распахнувшейся дверью возникло белое лицо. Оно шокировало меня, так как это был облик человека, жившего под тенью ужасного страха. К этому времени ко мне присоединился профессор и на своём беглом немецком представил нас. Смотритель поклонился и улыбнулся, приветствуя. Тонким,  дребезжащим голосом он ответил, что получил сообщение от графа, и всё уже было приготовлено для нашего приёма.

“Я уверен, вы извините меня за грубость обстановки,” – сказал он. – “Здесь я совершенно один, и ко мне не часто заходят посетители. Два дня в комнатах горят свечи, так что я думаю, вы найдёте их хорошо проветренными и достаточно комфортабельными.”    

Он вытащил наш багаж из машины, после чего мы последовали за ним вверх по лестнице к двум большим комнатам с сообщающейся дверью. Они были весьма скудно обставлены, и кровати выглядели так, как будто они находились здесь ещё с монастырских времён. Старик, которого звали, как он нам сказал, Хансом Штейнгелем, кажется, не испытывал особого удовольствия покидать нас. Я заметил, что вновь и вновь он бросает косые взгляды через плечо, будто ожидая, что кто-то следует за ним. Один раз он будто стал прислушиваться к чему-то, и мне показалось, что я услышал звук низкого смеха из какого-то отдалённого угла дома. Наконец, нам удалось избавиться от Ханса с обещанием, что мы спустимся на приём пищи в течение получаса.

“Вы обратили внимание на этого человека?” – спросил профессор, как только дверь захлопнулась. – “Его что-то или кто-то преследует, и он попросту истосковался по общению с другими людьми.”

“Да,” – согласился я. – “Он определённо чего-то боится. Хотя зачем нервозному человеку следует жить в подобном заброшенном месте – свыше моего понимания.”

Мы помылись, распаковали наши чемоданы и спустились вниз в обеденную комнату. Это оказалась длинная сводчатая зала с массивным трапезным столом по центру. Ханс совершил чудеса в приготовлении провизии. Здесь была  жареная птица, сервированная с картофелем и бобами, тушёные яблоки, крем-сыр из козьего молока, и ещё большой кувшин холодного лагера. Профессор настаивал, что смотритель должен отобедать с нами, так что Ханс, с этой лёгкой грацией, отличающей тирольского крестьянина, занял своё место за столом. Он стал более весёлым под влиянием еды или же компании. Однако всё время он, по-видимому, продолжал прислушиваться. В какой-то момент он бросил взгляд через плечо, и один раз я увидел, как он осенил себя исподтишка знаком креста. Раттер также приметил его страхи и в конце концов спросил:

“Что вас беспокоит, Ханс?”

“Н-ничего, с-сэр. Нич-чего. Я-я в-вас у-уверяю.” — запинаясь, ответил тот. – “Я п-просто р-робкого нрава и м-малейший шум т-тревожит меня.”

“Тогда вы не должны жить в одиночестве в этом мрачном месте,” – сказал профессор. – “В таком месте можно расшатать любые нервы, и вряд ли людям робкого склада характера может быть полезно здесь находиться.”

“Н-но я н-не могу п-покинуть е-его,” – объяснил Ханс. – “М-мои п-предки были с-слугами у м-монахов ещё до того, к-как аббатство б-было з-заброшено, и н-начиная с-с того в-врем-мени здесь в-всегда б-был смотритель из р-рода Ш-штейнгелей. К-когда я ум-мру, этому п-придёт к-конец, так как я н-не имею с-сына, чтобы он м-мог продолжить т-традицию. Но, п-пока я-я ещё ж-жив, м-мне д-должно оставаться з-здесь.”

Профессор оставил всё как есть, но я видел, что он далёк от удовлетворения. Позже он объяснил Хансу, что, возможно, понадобится потревожить одну из могил в церкви аббатства. Старик воспринял эту весть вполне спокойно, пока Раттер случайно не обмолвился, что могила, которую он собирался вскрыть, принадлежит Отто фон Унтерзейну. Мне никогда не доводилось видеть столь внезапную перемену в человеке. Его бледное лицо чуть ли не позеленело, и он вскочил со своего кресла.

“Нет, нет!” – вскричал он. – “Не трогайте его, я вас заклинаю! Если вы освободите его из гробницы, тогда никому не станет покоя.”


Та самая Жемчужина Зелло

“Чепуха, мой добрый друг,” – сказал профессор резко. – “У меня есть разрешение от графа делать что мне угодно, и я нахожу крайне необходимым вскрыть могилу фон Унтерзейна. Да и отчего бы вам беспокоиться о человеке, кто мёртв уже без малого пятьсот лет?”

“Мёртв,” – повторил объятый ужасом смотритель. – “Возможно, что и мёртв… и всё же он жив. Это ведь он рыскает в этом месте, постоянно ища что-то, чего не может найти.”

“Тогда, выходит, дом одержим?” – спросил Раттер.

“Да. Его наваждает безголовый монах, который иногда стенает, иногда смеётся. Я не знаю, что более ужасно – смех или же стоны. Мой отец, который был прежним смотрителем аббатства на протяжении шестидесяти лет, рассказал мне, что это не иначе, как призрак Отто фон Унтерзейна, монаха, продавшего душу дьяволу.”

“Думаете ли вы, что вскрытие могилы сделает призрачные феномены ещё хуже?” – спросил я.

“Не знаю, сэр. Но я боюсь последствий подобного акта. До сих пор он не причинял никакого вреда. Он ходил по церкви, в аркадах, в этом самом доме, и обычно исчезал около старого колодца. Возможно, если вы вскроете его могилу, он отомстит нам за это.”

И едва он закончил говорить, как из угла комнаты рядом с очагом послышался раскат гулкого смеха. Профессор тут же вскочил на ноги и бросился к этому месту. Но там ничего не было.

“Возможно,” – сказал Раттер несколько позже, после того как Ханс оставил нас, – “что места, подобные этому, наваждаются мыслительными формами. Мыслительная форма не может навредить кому-либо, хотя она и может быть весьма неуютной. Реальная опасность происходит от привязанного к земле духа злого человека, а наш друг Отто был определённо не святым.”

Мы удалились на покой вскоре после одиннадцати часов. Ночь была очаровательна, и я постоял некоторое время у окна, обозревая разрушенную, скрытую вуалью из плюща башню церкви. Внезапно я увидел что-то, двигающееся вдоль низкой стены, по-видимому, бывшей парапетом для колодца. Это была фигура закутанного в чёрную рясу монаха без головы, и, пока я смотрел туда, она медленно растворилась.

IV

  На следующее утро, после завтрака, мы втроём, вооружившись ломами, проделали путь к монастырской церкви. Некогда она, должно быть, была почтенным зданием, и даже в своём нынешнем упадке впечатляла прекрасными пропорциями. Хоры отсутствовали, и птицы свили гнёзда в резных нишах высокого алтаря.  Разбитое распятье над кафедрой смотрелось странно покинутым, и некоторые статуи выпали с алтарной преграды**. Ханс, по-видимому, набрался храбрости и был в прекрасном расположении духа. Он провёл нас вверх по нефу и внутрь в амбулаторий***, где указал на плоскую надгробную плиту с надписью: ОТТО ФОН УНТЕРЗЕЙН 1415, ПОКОЙСЯ С МИРОМ. Плита была покрыта зелёным лишаем, штукатурка вокруг неё раскрошилась в пыль. Профессор просунул свой лом под один угол надгробия и указал мне, чтобы я сделал то же самое с другого конца. За несколько минут мы отбросили его в сторону, и нам открылась зияющая полость со свинцовым гробом внутри. Я никогда ранее не присутствовал на эксгумации, и это занятие мне показалось достаточно гнетущим. Но Раттер вёл себя беспечно и даже стал насвистывать популярную танцевальную мелодию, пока приступал к взламыванию крышки гроба. Его весёлая мелодия сменилась удивлённой нотой, едва он увидел содержимое. По всем правилам естественного закона природы, тело монаха должно было разложиться давным-давно, но тут, обёрнутое в лоскуты чёрного монашеского одеяния, лежало идеально сохранившееся тело мужчины сорока – сорока пяти лет. Я сказал, идеально сохранившееся, но это не совcем верно. Голова, вместо того, чтобы быть на плечах, покоилась в мёртвых руках. Я вспомнил, что Отто фон Унтерзейн был обезглавлен. Весь кураж бедняги Ханса испарился в миг, и он подвывал от ужаса. Я был более-менее шокирован, но профессор, кажется, и бровью не повёл.

“Достойный пример средневекового бальзамирования,” – заметил он. – “Отто, должно быть, пользовался определённым почётом. А теперь – что касается ключа.”

Он наклонился вперёд и стал осматривать в деловитой манере содержимое гроба; наконец, там нашёлся маленький свиток пергамента.

“Где же, чёрт побери, этот ключ?” – пробормотал Раттер. – “Он, несомненно, должен быть где-то здесь. Раскройте эту штуку, Эванс, и поглядите, есть ли там какие-то надписи. Они могут послужить нам ориентиром.”

Я взял обрывок пергамента и развернул его. Там были какие-то выцветшие надписи на смеси латыни и старонемецкого, но прочесть их не составило особого труда.

“Пусть язык мой прилипнет к нёбу рта моего,” – прочитал вслух я. – “Замок заперт: ключ к нему подобен словам рта моего до того, как они сказаны.”

Профессор выхватил пергамент из моей руки и удостоверил перевод.

“Не такая уж и сложная головоломка,” – сказал он. –  “Предполагаю, что это означает, что ключ спрятан у Отто во рту.”

С брутальной бессердечностью он поднял отделённую голову и попытался вручную разжать челюсти. Сперва они не поддались его приступам, тогда профессор надавил на голову со всей силой, и нижняя часть лица раскололась. В тот же момент вся голова раскрошилась в труху, и что-то выпало на плиты пола с металлическим лязгом. Едва помедлив, чтобы скинуть фрагменты костей обратно в гроб, Раттер набросился на металлический объект и зажал его в триумфе. Им оказался бронзовый ключ.

К этому времени Ханс уже свалился на каменную скамью, окружавшую по периметру колонну, и рыдал от ужаса. Я сделал попытку расположить остатки тела в должном виде, и затем профессор и я вернули крышку гроба на место и задвинули тяжёлую плиту обратно в пазы. Она упала с тяжёлым стуком, и, пока эхо замирало под сводами церкви, жуткий визг пронёсся через всё здание.

“О, Господи спаси нас!” – возопил несчастный смотритель, осеняя себя крестом.

“Это была просто сова,” – сказал профессор, засовывая ключ в свой карман и собираясь уходить. Но я знал, что это не была сова, так как видел теневую форму безголового монаха, стоящую у алтарной преграды.  


V

Полдник выдался у нас странным, тягостным. Ханс по-прежнему был слишком ошарашен и взвинчен, чтобы взяться за готовку чего-либо. Я уговорил остатки курочки, доел сыр с чёрным хлебом, после чего приготовил себе чашку кофе. Но ни у кого из нас не было особого аппетита. Даже профессор, казалось, был поглощён чувством некой надвигающейся опасности, хотя и сносно поддерживал пламя шумливой беседы. Она была даже как-то неестественно шумна, эта беседа, и я знал, что он тоже был весь на нервах. В конце перекуса он оглядел меня и сказал:

“Мы тут все как на иголках, Эванс, и я обязан признать, что по этому аббатству вполне определённо разгуливают оккультные силы. И всё же мне следует изучить колодец, чтобы работа была так или иначе доделана.”

Ханс, сидевший, уткнувшись лицом в ладони, не произнёсший до сих пор ни слова, вдруг вскочил на ноги с криком:

“Не делайте этого, герр профессор! Верните ключ в могилу и идите своей дорогой.”

“Вернуть ключ,” – поддразнил его Раттер. – “Не будьте столь глупы, друг мой. В течение получаса я должен быть на самом дне колодца и искать подходящее отверстие для ключа.”

“С вашей стороны было бы мудро держаться от колодца подальше.” – ответил старик бесцветным голосом. – “Там есть что-то такое внизу, на что вовсе не следует смотреть.”

“И что бы это могло значить?” – спросил профессор.

“Не знаю, что это может быть. Всё, что мне ведомо, это то, что крышку колодца ни разу не сдвигали с того времени, как её запечатал епископ Зальцбурга в 1522 году. Мой отец рассказывал мне, что нечто злобное сокрыто в этом колодце, но оно не может сбежать, пока печать остаётся целой.”

“Там и впрямь можеть что-то такое быть,” – задумчиво произнёс Раттер. – “Но мне следует взять на себя риск.”

Я также приложил усилия, чтобы отговорить его от исполнения сего сумасбродного замысла. Но он отмёл в сторону все мои очевидности и поклялся, что завершит свои расследования даже в одиночку, если вдруг мы будет слишком напуганными, чтобы помочь ему в этом нелёгком деле. Это, разумеется, было немыслимо, так что в конце концов мы все втроём, вооружившись мотком прочной пеньки, отправились к колодцу.

Люк был сделан из железа, проштампованного фигурой святого внутри цветочной рамки. Четыре тяжёлых свинцовых печати были помещены туда, где железо смыкалось с парапетным камнем, и до сих пор можно было разобрать на них герб принц-епископа****. Печати отвалились, как только мы приподняли крышку. Из-под неё вырвался отвратительный смрад, столь зловонный и неудержимый, что я даже понадеялся, что скопившиеся в этой дыре газы отобьют профессору всякую охоту туда спускаться. Но Раттер был крайне дотошен и подготовлен к любым оказиям. Он прихватил с собой какие-то фейерверки, нужные для очистки затхлого воздуха в горнодобывающих шахтах, и с полдюжины этих палочек должным образом очистили колодец от удушливого смрада. Мы поэкспериментировали с зажжёнными бумажными листами, и, увидев, что они продолжают гореть до самого падения в воду, профессор объявил, что теперь дело в шляпе и можно начинать спуск. Наши мощные электрофакелы осветили ряд врезанных в камень ступеней, и ещё какой-то гребень, выпирающий из стены около сорока футов***** ниже поверхности.

“Тайник должен быть где-то рядом с этой платформой,” – заключил Раттер. – “Вряд ли они спускались ещё ниже, ведь ясно как белый день, что ниже неё ты просто окунёшься в стоячую воду.”

Профессор закрепил канат на талии и проинструктировал Ханса, чтобы тот удерживал конец верёвки, в то время как я должен буду перегнуться через край колодца и направлять луч фонаря на ступени. Я же, как только голова профессора скрылась за парапетом, почувствовал практически неодолимое желание вытащить его обратно, но он крикнул оттуда, что спуск не представляет никакой сложности, так как ступеньки для ног врезаны достаточно глубоко.

Я глядел, как он цепляется за покрытую слизью стену и медленно уходит всё ниже и ниже, пока, наконец, он не достиг выступа.

“Мне нужно поскрести камни,” – крикнул он, и его голос прозвучал как-то гулко и странно. – “Они все покрыты мхом и тут не разглядеть никакой чёртовой дыры.”


И он начал орудовать деревянным скребком. Раттер занимался этим делом более десяти минут, как вдруг издал возглас триумфа. Он-таки обнаружил замочное отверстие. Я увидел, как свет его фонаря мерцает далеко внизу, пока он пытался очистить скважину. И вот ключ был вставлен в паз. Мой собственный торшер осветил его фигуру, лихорадочно вертящую ключом туда-сюда и тянущую дверцу на себя, и затем каменный блок подался наружу, открыв тёмный проём. Дикий вопль радости донёсся из зева колодца. “Оно здесь! Оно здесь!” – восклицал он. Раттер просунул руку в дыру, и я услышал всхлип блаженства. И затем моему взору явилась жемчужина. Она была размером чуть ли не с куриное яйцо и вдобавок светилась будто лунное озеро. Однако артефакт не был единственным обитателем этого тёмного тайника. Что-то шевелилось во мраке – нечто зеленоватое и пугающее, со светящимися глазами и со множеством змеящихся конечностей. Я выкрикнул предостережение, но поздно – одно из этих щупалец выстрелило и ударило Раттера в лицо. Он пошатнулся, перевалился через край выступа и ухнул в глубокую воду внизу.

На какое-то мгновение я был слишком ошеломлён, чтобы двинуть хотя бы пальцем, но затем схватился за канат, и мы вместе с Хансом что есть мочи налегли на него. Мы ощутили, как наша ноша вынырнула из воды и ударилась о выступ, и тут внезапно её вес увеличился. И всё равно мы продолжали тащить канат вверх, пока, спустя, казалось бы, целую вечность, мрачное зрелище не возникло на краю парапета. Это была голова профессора, буквально рассыпавшаяся на части, точно так же, как он в свой черёд раздробил голову Отто фон Унтерзейна. Ханс вскрикнул, я же почувствовал себя очень нездорово, но мы всё же каким-то чудом перетащили тело через парапетный камень. Именно тогда нам открылась та тварь, цеплявшаяся за ноги Раттера. Это было некое склизкое, зелёное существо с кучей щупалец, из семейства каракатиц. На один лишь миг его злобные глазища пронзили нас, и в другой миг оно уже переползло обратно в колодец, и мы услышали громкий всплеск, когда его тело соприкоснулось с водой.

Мы уложили мёртвого профессора на землю и после этого вернули люк на место. По совету Ханса мы утяжелили его большим камнем, взятым из монастырских руин, и восстановили разбитые печати из всех тех кусочков, которые нашлись вокруг. Затем мы оттащили тело профессора Раттера в домик для гостей. Одна его рука по-прежнему сжимала электрофонарь, но Жемчужина Зелло, судя по всему, покоилась на дне колодца, где, как я на то надеюсь, она будет оставаться во веки вечные. Мы условились с Хансом держать увиденное в тайне и говорить, что профессор свалился в колодец во время поисков тайного прохода и разбил себе голову об каменный выступ.

Я взял машину и поехал в Швац, чтобы сообщить о происшедшем в полицию. Ханс был в таком паническом состоянии, что я решил, что было бы не очень разумно оставлять его в монастыре, так что настоял, чтобы он сопровождал меня. Должностные лица выслушали нашу повесть с дружелюбным вниманием, молодой офицер и штатный патологоанатом получили задание сопроводить нас обратно в аббатство св. Дихула. Эти джентльмены оказались исключительно полезными и предусмотрительными людьми, и наша версия трагедии была принята ими без каких-либо оговорок. Несколько других официалов последовали за нами, и внутренняя часть колодца была должным образом проинспектирована. Была вторично обнаружена тайная дверца, но, больше к моему облегчению, нигде не было видно следов той твари. В последовавшем расследовании был вынесен вердикт “смерть от несчастного случая”, и, за исключением обычных некрологов, английская пресса мало что могла присовокупить к этому делу. Обстоятельства преждевременной кончины профессора были почти забыты ко времени, когда я вернулся в Англию.

Ханс Штейнгель остался в аббатстве св. Дихула, верный своим семейным традициям. Он умер около месяца назад, и спустя неделю по его кончине пожар уничтожил монастырскую церковь.

Я так никогда и не смог определиться с мыслью, была ли тварь в колодце на самом деле осьминогом. Мог ли такой монстр прожить в тайнике в течение пяти столетий? Это выглядело невозможным. Однако какой была альтернативная версия? Была ли эта тварь неким страхолюдным элементалом, созданным чёрным искусством колдовства, чтобы сторожить Жемчужину Зелло? Ответы на эти вопросы нам не суждено знать.

Восемь лет прошло с тех пор, как я простился с Хансом и выехал из ворот одержимого аббатства. И всё же, оглядываясь сейчас назад, я так же чётко вижу запущенный монастырский двор и чёрную фигуру безголового монаха, стоящую у колодца смерти.

Конец         

***************

ПРИМЕЧАНИЯ

---------------------

*Элементалы — по воззрениям анимизма/шаманизма и средневековой магии и алхимии, стихийные духи, принадлежащие тому или иному Первоэлементу (в зап. традиции — Ignis, Aeris, Terrae, Agua, в вост. — Огонь, Металл, Дерево, Воздух, Вода) и обитающие в нём. Особенно эту тему разрабатывал средневековый маг, врач, шарлатан и алхимик Филипп Ауреол Бомбаст Теофраст Парацельс фон Гогенгейм (1493-1541), он называл их саламандрами, гномами, ундинами и сильфами — см. например, http://a-pesni.org/zona/demon/onimfah.php и http://teurgia.org/index.php?option=com_content&vie.... Существовали даже специальные Молитвы Элементалей. Однако, вопрос со стихийными духами не до конца прояснён до сих пор, так как в эту категорию подпадают также разного рода враждебные genius loci и вампирические обитатели Клипот в форме feral shadows, как явствует из некоторых классических рассказов weird fiction разных авторов. Обыкновенно для экзорцизма данных инфернальных тварей применяются те же средства, что пригодны и для экзорцизма злых духов, демонов и нежити. То же самое мы видим в новелле Коулса — отношение к элементали выражено здесь определённо не как к нейтральному стихийному существу, а как к активной и опасной колдовской манифестации. Впрочем, более подробно тема будет рассмотрена в специальном исследовании данной категории weird tales.

**Алтарная преграда — общий элемент декора в позднесредневековой церковной архитектуре. Это, как правило, богатая перегородка между алтарем и нефом, с более или менее свободными узорами из дерева, камня или кованого железа.

***Место для прогулок, особенно — проходы вокруг апсиды или аркады в католической церкви или монастыре.

****Принц-епископ — епископ, который также является гражданским правителем какого-то светского королевства или суверенитета. См. “Принц-епископы-близнецы Вёрцбурга и Бамберга.”

*****~12 метров.


Статья написана 21 декабря 2017 г. 00:34

Из психического дневника Гобболино, кота-фамильяра госпожи Бруньковской

* * *

«У моей хозяйки появилось новое дело для расследования. В то время мы были с ней проездом в Петербурхе. На дворе был октябрь-месяц, и я почти всё время проводил у комнатного очага в апартаментах друзей моей госпожи, охотясь за призрачными мышами в тонком теле. За окном постоянно клубился туман и из щелей в обшивке тянуло сыростью. Иногда я перебирался в кресло к хозяйке и играл с кружевами её роскошного платья, она же только и делала, что писала письма, пила ягодный чай с вареньем, курила самокрутки и сморкалась в салфетки. Я ощущал, как её изобретательный ум изнывает от безделья. Наконец, в один из вечеров к нам пожаловал какой-то высокий дородный господин с седой холёной бородой и сказал, что экипаж подан. Моя хозяйка быстро оделась, взяла всё необходимое, запихнула меня в свой ридикюль и мы оказались на улице. Ух, ну и продрог же я тогда! В крытом экипаже на паровом ходу было ненамногим теплее, чем снаружи. С нами ехали, кроме бородача, ещё один болезненного вида щёголь с острым взглядом, высоким бледным лбом и жидкими усиками и красивая барышня в чёрном наряде, с тонкими, изящными пальцами, которые нервно подрагивали на её коленях. Бородач всю дорогу, бурно жестикулируя, излагал подробности дела, и было такое впечатление, как будто гудела здоровенная медная бочка. Я всё думал, когда же он замолкнет. Девица несколько раз гладила меня за ухом, и мне это было приятно, а вот когда ко мне потянулся своей грубой пятернёй, пропахшей табаком, бородач, я его здорово оцарапал. Мы долго тряслись в нашей calechette, но вот двигатель закашлял, но вот двигатель затарахтел, как чахоточный бронтозавр, и мы остановились. Когда моя хозяйка вышла наружу, я стал с любопытством оглядываться, высунувшись из ридикюля. Холодный осенний воздух резал глаза. Казалось, что мы прибыли к какому-то старинному palazzo, чьи колонны с облупившейся штукатуркой мертвенно белели в сизом сумрачье загородных угодий. Перед парадной лестницей, как полагается в таких исторических местах, был устроен фонтан, чьи позеленелые купидончики являли собой прямо-таки гнетущее зрелище. Здание было громадным, с тремя этажами центрального фронтона, двумя двухэтажными крыльями и несколькими пристройками разного стиля и времени. Судя по ощущению запустения, этот забытый мавзолей дворянских утех был отделён от уличной суеты Петербурга высоким каменным забором и запущенным садом. Наша карета стояла на подъездной аллее слева от фонтана, моя хозяйка нервно покуривала цибарку и осматривалась, а по небу ползли тяжёлые хмурые тучи, грозившие осыпаться градинами. Через минуту или около того наша маленькая группа поднялась по изъязвлённым мраморным ступеням к парадным дверям, которые сторожили два алебастровых льва-горгульи. Мне они не очень-то понравились, как и вся эта уродливая старая помпезная громадина, источавшая тлетворный флюид вековой заброшенности. Вообще говоря, я не большой любитель всех этих домов с привидениями, уж очень в них неуютно, но хозяйка моя, что называется, охотница за духами и гоблинами, поэтому мне ничего не остаётся, кроме как сопровождать её во всех тяжких, выступая в роли психического детектора, снабжённого хвостом, усами и когтями. Вот и в этот раз мы явно не на званый вечер пожаловали. Громоздкие парадные двери под натиском наших совместных усилий с протяжным скрипом отворились, и на нас пахнуло застоявшимся воздухом древнего склепа.

"Аластор, Магадор, Зазиэль, Мармадиэль!" – призвала моя госпожа союзных ей даймонов (я их всегда побаивался, уж слишком они непредсказумые), затем достала из кармана небольшой обсидиановый шарик и, пригнувшись, покатила его вдоль холла в темноту. Так она обычно делала, чтобы нарушить вакуум подобных мест, вызывая раздражение дремлющих инфернальных сил. Я заметил, как в то же время розовощёкий господин-бородач достал откуда-то из-за пазухи внушительных размеров серебряное распятие и псалтырь, а бледный молодой человек с жидкими усиками извлёк из портфеля электрический фонарь и какой-то продолговатый предмет вроде призмы, а девушка своими тонкими нервными пальчиками стала перебирать деревянные чётки и истово молиться вполголоса. Я понял, что бородач был духовником, девушка – монахиней, а молодой человек – кем-то вроде оккультного исследователя, хотя по внешности он больше тянул на доморощенного демонолога. Тем временем обсидиановый шар, с грохотом прокатившись по мраморным плитам гостиной залы, ударился о противуположную стену и медленно откатился куда-то в сторону. Моя госпожа указала на дальний проём двери второго этажа, и мы всей группой стали подниматься по лестнице. Я был по дороге выпущен на волю, чего мне, честно говоря, не очень и хотелось, но других вариантов не было, так что теперь я следовал за хозяйкой, по пути заглядывая во всякие тёмные углы и фыркая от пыли. На улице заметно стемнело и похолодало, время подвигалось к полуночи. Осмотрев многочисленные комнаты второго этажа, мы не нашли там ничего интересного и поднялись на третий. Большую часть третьего этажа занимала библиотека и оранжерея, где когда-то занимались выращиванием экзотических видов флоры. Среди тёмных антикварных шкафов с разбитыми стёклами и тускло блестящими медными ручками витали фосфоресцирующие силуэты, какие-то расплывчатые лица, неясные образы и обрывки мыслеформ, но в этом я не нахожу ровно ничего примечательного, также как и моя хозяйка – каждому экстрасенсорику известно, что такие явления характерны для любого собрания книг разной степени прочитанности и ветхости.

В оранжерее не наблюдалось ничего особенного, кроме разве что ощущения тоски по солнечному свету и погожим денькам. Помещение это располагалось в центре здания, под стеклянным куполом, местами пробитом (куски стекла валялись повсюду и хрустели под тяжёлыми шагами бородача), библиотека же располагалась по периметру помещения, представляя собой нечто вроде закрытой галереи. Прохаживаясь по зимней оранжерее, я с интересом разглядывал цветочные колумбарии, шпалеры и торчащие тут и там стволы мёртвых деревьев.

Наконец. мы вернулись к лестнице и спустились на второй этаж. Я ловко скакал по балюстраде, а молодой человек с жидкими усиками всё время оглядывался назад, как будто боялся, что его преследует собственная тень. Приземлившись на площадку второго этажа, я ловко прыгнул и схватил некое мохнатое существо, издавшее громкий испуганный писк. Закусивши мышью, я принялся ластиться к ногам хозяйки, как вдруг у меня возникло стойкое ощущение пульсации, медленной и угрюмой, проходящей по всему телу от кончиков усов до подушечек на лапах. Это было сродни гулкому сердцебиению огромного дряхлого чудовища, очнувшегося от каталепсии. У меня случалось такое раньше в очень редких случаях – это неминуемо означало, что дремлющая воля заброшенной усадьбы пробудилась, и теперь мы будем свидетелями различных феноменов не самого приятного свойства.

Я передал ощущение тревоги моей хозяйке по каналу раппорта. Она тут же сделала знак всем остановиться и приняла очень встревоженный вид. Полы её длинного серого плаща колыхались на сквозняке. Бледный молодой человек смотрел сквозь свою стеклянную призму в разные стороны, ссутулившись более обычного. Бородач с монахиней оживлённо цитировали псалтирь.

Биение у меня в мозгу становилось всё более громким. Теперь я вообразил, будто древнее обиталище праха и теней раскрывает свои чудовищные костяные крылья, и они незримо взлетают в ночном воздухе, а их кожистые перепонки хлопают на октябрьском ветру. Внезапно на первом этаже послышался шум, будто от падения тяжёлого предмета. Мы все вздрогнули, а молодой человек выхватил какой-то замысловатый прибор, металлически сверкнувший в полутьме.

– Гальваническая лоза из магнитного железняка,  – коротко бросил он остальным. Моя госпожа настороженно кивнула головой и метнула взгляд на бородача с монахиней.

– Предлагается разделиться надвое и обшарить крылья. – сказал она. – Держитесь начеку и сигнализируйте при малейших отклонениях от нормы.

Бородач нахмурился, но принял предложение безропотно.

– Тогда мы пойдём. – Он взял монахиню за руку и они медленно удалились по коридору. Некоторое время мы втроём стояли и прислушивались к их затихающим шагам, разносящимся по пустынным залам. Мне отчего-то захотелось селёдки.»



Статья написана 21 декабря 2017 г. 00:19

* * *

...Наконец, состав наш транзитный, шипя и замедляя разбег, остановил нас на Porte Dauphine.

Меня учтиво пригласили остаться на ночлег и выпить вкусного чая по-мавритански.

– Эх, посидим! – заверил меня Галактион, звёздный атлант.

Я был польщён и принял предложение, взглянув на Булонские штрихи, темнеющие в сиреневом сумраке, после перевёл взгляд на Кассиопею и нота грусти вдруг зазвучала в моей душе минорной фа-диез. Думая о тихо шелестящих в кронах вечерних каштанов утомлённых бабочках и коварно подстерегающих их зловредных пауках, плетущих свои гнусные серебряные сети из тончайшей паутины столь же нежной, как магрибинский шёлк, и столь же цепкой, как капканы конструкции Смитса-и-Брауна, я стоял довольно долго, вдыхая вечерний воздух. Инцидент с рабочим классом арабских эмигрантов напомнил о себе пролетевшим пулей trap-car’ом с открытыми окнами, из которых орали бешеные павианы, и мы все разом направились, не теряя времени, к старинной девятиэтажке с жестяной крышей и печной трубой, в которой жили мои друзья.

К вечеру становились всё зябче, огни в домах зажигались аки светляки. В кустах звенели июльские цикады.

Мы без приключений добрались до квартиры Феоктистовых, где были встречены весьма тепло и радушно, хоть и с большой долей любопытства по отношению к "ами ау руссо". Галактион, смеясь, начала затирать наш метро-трип своей маман, а отец, поулыбавшись на нас заспанными глазами и подрасчесав густые чёрные усы, отправился обратно в своё кресло курить трубку и смотреть хоккей. Тут из глубины тёмного холла навстречу нам вышел большущий рыжий колли и, горделиво осмотревшись, широко зевнул и стал вилять хвостом, ласкаясь к Кассиопее. Общее освещение в помещениях было приглушённым, а в комнате Галактиона свет был тёмно-синего спектра. Отдельного и скрупулёзного описания заслуживает эта волшебная келья мудреца, додзё науки, кабинет археолога, лавка пряностей, ашрам анахорета, скит поэта, палата тайн, крипта чудес, грот кастильских пиратов, портал Коринфа, ложа тауматурга, храм талантов, обитель снов, сквот изысков.

Галактион в моих глазах вырос ещё на полвершка и засветился аки маяк в окияне мрака. Теперь уже не оставалось сомнений в нашей синхроничности, особенно после моего беглого осмотра его разнородной, экзохаотической коллекции старинных и не очень инкунабул.

Наконец, чтобы не утомлять читателя прочей подробностью анахорической каюты моего почтенного друга, я переведу стрелки часов к тому моменту, когда Кассиопея принесла поднос с чаем и мы все устроились в мягких красно-плюшевых креслах, кроме Галактиона, который сел прямо на турецкий ковёр, а потом и лёг на него, опираясь на локоть, чтобы сохранить приличия. Всё же в подобной экспозиции он напоминал сарацина. Мы с Кассиопеей долго смеялись, смотря друг на друга и показывая рожи, а после Галактион прочистил горло и продолжил рассказ при мистическом синем освещении, пульсирующем на гранях антикварного письменного стола, на шкафах из тиса и на трюмо.

Правда, с чего же начинался этот рассказ? Я задумался, глядя на странное существо с японской гравюры над кроватью. Это был полосатый тапир с бивнями и длинными ушами и звали его баку. Это такой мифологический зверь, пожиратель дурных сновидений в традиционном Ниппоне, и сам выглядящий, как не менее дурной кошмар.  

Но притча Галактиона вела речь не о сновидчестве и не о тапирах, а о пражских алхимиках-големургах. Я постарался записать всю былину по памяти, но как скажет любой физиотерапевт на пенсии, память – вещь хрупкая и требующая постоянных упражнений. В общем, ниже следуют essentiales того любопытного сказа.


Рабби бен Иаков и волшебная книга Алеф

– Я очень люблю пражскую школу литературы, особенно конец XIX – начало XX вв., – издалека начал Галактион, – ибо писатели этого исторического периода сплошь мистического толка.

– Все мы читали Майринка, Кафку и Рудольфа Штайнера, но это только лишь самая верхушка того титанического айсберга магического реализма, которым по праву может гордиться самый алхимический град Европы.

– Также, други мои, наверняка вы наслышаны о пражских привидениях, населяющих старое еврейское кладбище, о легендарном Големе, глиняном гомункулусе, оживлённом одним не менее легендарным каббалистом, о гильдии крысоловов и о вечном жиде Агасферусе. Любой камень этого пречудеснейшего града может рассказать не менее увлекательную историю о средневековых тайнах, чем профессиональный гид с филологическим образованием и корочкой магистра. Поэтому по мощёным мостовым Праги нужно ходить с умом и расстановкой. Каждая летучая мышь Пражского Замка – это самый что ни на есть премудрый антиквар.

Так вот, хоть ещё со школьной скамьи мы с родителями и Кассией эмигрировали в Париж, где также множество мистических мест (тот же Пер-Лашез), людей и литературы всякой завались, всё же моим заветным желанием уже тогда было посетить Малу Страну и прогуляться по Карлову Мосту. Что я и сделал, как только встретил свою 22-ую весну. Мы с приятелем из академии изящнейших искусств имени Клода Моне выправили загранники и на целых десять дней заказали себе хостел с привидениями неподалёку от старого еврейского гетто, где бродили герои Майринка. Дело было в марте, и погода была самого готического свойства, хотя часто менялась: то тяжёлые гряды мертвенных туч, сыпящих дождём вперемшку с градом, то внезапно ослепительные снопы весёлого солнца отражаются мириадами лужиц и потоков на скатах бесчисленных гонтовых крыш этого фантасмагорического города тайных наук и странных легенд.

В хостеле жил кот по кличке Мефисто, абсолютно чёрный – в средневековье его предали бы инквизиции согласно Молоту Ведьм. Если бы он умел говорить, он бы поведал нам о мрачной поэзии водосточных труб, о встречах с духами висельников и спиритов в тёмных переулках Градчан и о кошачьих шабашах на залитых луной крышах старинных домов. Но кажется, он и так обладал телепатическим даром, ибо я всегда мог отгадать, хочет ли он ещё молока или же вполне сыт – это было видно по его надменной морде. Когда я вставал иной раз ночью по нужде, то, проходя гостиную с балконом, мог наблюдать внезапно метнувшуюся с парапета маленькую тень – это Мефисто совершал свой полуночный моцион. Под окнами у нас рос огромнейший дремучий каштан времён Рудольфа II, и с него ведьмино отродье обычно начинало своё путешествие в поисках летучих мышей, таинств и случайных амурных связей. Я смотрел тогда ему вослед и думал: "Ну прохвост!"

Разумеется, мы с другом времени зря не теряли и старались побывать везде, где только можно и нужно. Рене (так зовут этого щуплого бонифация) везде успевал делать беглые кривые скетчи, чем, впрочем, сильно задерживал нас обоих. К тому же он ухлёстывал чуть ли не за каждой молодой градчанкой, за что в конце концов получил от меня выговор, мол, мало тебе, сын греха, парижанок, подавай ещё и пражанок? отчего этот лиходей сильно разобиделся.

На второй день нашего haunted-тура мы попали аж в два макабрических паноптикума: в музей привидений и музей алхимиков, что впрочем, не так уж и сложно, ведь и тот, и другой располагаются на одной улице – Янском вражеке.

Музей аль-кемии произвел на меня неизгладимое впечатление, как будто я в полной мере перенёсся непосредственно во времена приснопамятного короля Рудольфа II Габсбургского. Но ещё большее впечатление на меня произвела девушка-экскурсовод, что-то было в ней от средневековья. Мы познакомились невзначай, пока Рене куда-то слился и стало более-менее спокойно. Я вошёл в зал инвокации и чуть не споткнулся об воскового монаха, стоящего на коленях и чертящего каббалистический знак. Тут же оказалась Эльвира – она подхватила меня под руку и помогла подняться, смеясь над моей неловкостью. Мы разговорились – она неплохо знала французский и ещё массу всяких вещей. Но тут пришёл Рене с мокрой брючиной и стал ругать всех подряд. Эльвира поспешила удалиться, но я успел вызнать её скайп-контакт.

Кроме зала инвокации, здесь была лаборатория спагириков, библиотека манускриптов и небольшой кабинет курьёзностей. В каждом зале мы с Рене зависали по 20-40 минут кряду, но в кунсткамере я попросту затерялся.

В ней царил полумрак и стоял густой аромат бальзамирующих составов, а в центре, на пьедестале, моему поражённому взору был явлен тот самый истукан Рабби Леви, похожий на громадного вавилоно-персидского воина… Но что-то я загоняюсь, господа. Естественно, это была бутафорская кукла-муляж, взятая из реквизита того немого фильма Хенрика Вегенера 1920-ых годов.  

На лбу у него были высечены заветные буквы, точнее, Слово Силы, тот самый шемхамфораш на иврите, и невольно дрожь прошла по моему телу – подумать только, без всякой автоматики, шурупов и шарниров любой грамотный каббалист мог оживить подобного стража одним лишь нанесением на его лоб каббалистической формулы. Или можно было написать Слово на бумажке и запихнуть истукану в рот. Тот же самый процесс мы, азиоевропейцы, наблюдаем, когда вставляем пласткарту в лоно банкомата или иного подобного техноголема. Каково?

Конечно, никто не исключает вероятности того, что бен Лев был просто изрядным механиком-часовщиком, а его Der Golem – чудом инженерной мысли, созданным рабби по каким-нибудь древнеарабским чертежам.

Однако, налёт магики от этого никуда не пропадает. Я был настолько зачарован зрелищем всяческих гомункулусов, альраунов и фамильяров, что даже Рене воодушевился моим энтузиазмом и – ни много ни мало – сообщил, что изготовит мне по приезде во Францию подобие глиняного истукана, только с женскими формами. Я же оживлю холодную мраморную Галатею, как в своё время это сделал Пигмалион – силой своего эроса.

Эта идея раззадорила меня, и я тут же взял с Рене клятвенное обещание, что в целях ускорения процесса мы завтра же посетим два места в самой Праге: магазан товаров для сквалыжников, книжную лавку оккультной литературы и знаменитую пражскую синагогу, чтобы испросить совета у тамошнего рабби.

Рене заупрямился: ему хотелось вкусить светской жизни куда в большей степени, чем испробовать мистических материй: он хотел попасть в музей исторического БДСМ, в каннабис-кофе-шоп и пройтись по борделям, на что я так сурово на него глянул, что друг мой как будто бы понял всю приземлённость помыслов своей благородной творческой души; таким образом, план наших действий на третий день пребывания в Праге был предопределён.

Прогуливаясь тем же вечером по центру города, мы решили заглянуть в несколько пивных и к вящему удивлению я обнаружил там Эльвиру в компании нескольких подруг, одна другой породистей и начитанней. Мы с Рене рискнули подсесть рядышком и, несмотря на изрядный конфуз, речь наша вскоре наладилась – мы с Эльвирой и Рене стали горячо обсуждать идею создания искусственного гомункулуса на примере легендарного исторического материала, вплоть до древнеегипетских сказаний о царе Хуфу и чародеях (в частности, историю про неверную жену жреца-чтеца и глиняного крокодила). Вдруг в разговор вступила чернобровая подруга Эльвиры, Жанна, она оказалась внучатой племянницей старика-раввина, который кой-чего смыслил в алхимии, каббалистике и големистике, к тому же был знаком с рабби Мойшой, который сейчас был настоятелем старой пражской синагоги. Самого каббалиста звали рабби бен Иаковом, и милая еврейская девушка Жанна согласилась познакомить нас с ним лично. Тут я посмотрел на часы – время было возвращаться в хостел и кормить Мефисто сухим кормом, потому мы распрощались с девушками, я схватил пьяного Рене за шкирку и мы вместе вывалились в глухую пражскую ночь.

Ох, дорогие мои собеседники. Что-то притомился я малость! – с этими словами Галактион растянулся на ковре и прикрыл глаза ладонью, а старый рыжий колли с тощими боками подошёл и стал лизать его ухо.

...................................................... ................


Статья написана 20 ноября 2017 г. 21:11

Кларк Эштон Смит

Сфинкс и Медуза

Входит в: The Potion of Dreams, Roy A. Squires (1975)

-------------------------------------

Древние путы живительной связи,

Связали их в моей голове: супротив взирая одно на другое,

Двойное молчание высилось, что из нездешних времён,

Из руинного прошлого; вели немой диалог меж собой,

Одна – мистическим взглядом,

Пронзающим сквозь порубежье

Натруженных солнц, тихих, как пустота вокруг;

Другой – глазами, подобно пустыням отчаянья,

Безжизненными, как гранит, чистыми, как адамант.

Взгляд вглубь веков… Однако зрит мысль,

Что сумерки времён, когда уж человеку не томиться,

Оглохнут постепенно перед Сфинксом Жизни, чьи заперты уста,

Когда из далей Вечности

Немая, неумолимая Медуза обратит вдруг

На покинутый мир груз ока своего.

Перевод: Э. Эрдлунг, 2017



Статья написана 17 ноября 2017 г. 00:23


Мегаполисомантия, или Новая Наука о Городах

Перевод на могучий: Э. Эрдлунг, 2017

Синопсис

Либер часто писал о Темной Леди, и кульминацией всех его работ является этот превосходный роман, первоначально опубликованный в 1977 году. В концепции «параменталей» Либер выдвигает свой окончатальный тезис об отчуждении в условиях городской среды и о способности бетона, стали и стекла всасывать страдания и извергать чудовищ. Это издание включает в себя дюжину черно-белых иллюстраций британского художника Джона Стюарта.

==========================

Более подробный синопсис

В период своего трёхлетнего запоя в Сан-Франциско писатель бульварного пульпа Франц Уэстен покупает невзначай два букинистических издания. Одно из них называется Мегаполисомантия — "наука о городах" — авторства чёрного мага и светского льва Фибо де Кастри; другое оказывается одним из ранних блэкбуков Кларка Эштона Смита, писателя историй в стиле horror/weird. Пока Уэстен пытается заново сшить из лоскутов свою жизнь, эти книги погружают его в зольный пепел некогда состоятельного, выдающегося и дегенеративного богемского культа, "Герметического Ордена Ониксовых Сумерек", и в гротескный, живущий своей жизнью мир технологических проклятий.

Одним утром, осматривая город в свои бинокуляры, Франц замечает на заброшенном холме похожую на жреца танцующую фигуру. Заинтересованный и слегка испуганный, он начинает расследование. Холм и в самом деле заброшен, но теперь писателю начинает мерещиться по всему городу некий безликий призрак, и даже в его собственных апартаментах! На Франца наползает паранойя; он интуитивно понимает, что был избран этой сущностью. Каким-то образом он должен сломить хватку этой нечисти. Его две зловещие книги хранят в себе ответы.

В Мегаполисомантии Франц узнаёт про оккультную науку о злобных и опасных демонах — "параментальных сущностях" — которые теснейшим образом связаны с городским ландшафтным проектированием и инженерией. И в дневнике Смита, ученика Фибо де Кастри, Франц зримо ощущает личности колдуна и адептов его ордена. Он возвращается в Сан-Франциско 1900-ых гг., когда жили и творили члены дионисийско-богемского клуба — Джэк Лондон, поэты Джордж Стерлинг и Нора Мэй Френч, Эрл Роджерс, Гертруда Эзертон, Амброз Бирс. На краткое и нужное ему время де Кастри использовал всех этих людей в своих параментальных экспериментах.

Преследуемый сквозь городские ландшафты прожорливыми параменталями, на пределе своего рассудка, Франц наконец сталкивается глаза в глаза с его проклятием, воплощением параментальных сил: Нашей Леди Тьмы.

Фриц Либер написал искусную и элегантную книгу. Его домен — это сакральная точка сборки, где технология и тайна, наука и хоррор исполняют рука об руку медленный фламинго. Our Lady Of Darkness — пугающее и эфемерное творение научной фикции.

Будучи весьма олдовым подвижником литературы научфикшна и фэнтези, Либер начинает публиковаться ещё в 30-ых гг., и становится известным благодаря своим историям в Unknown and Astounding. Он является автором классических научнофантастических романов Gather Darkness, Conjure Wife, The Wanderer и The Big Time, классной фэнтезятины Bazaar of the Bizarre, также он обладатель нескольких Хуго-премий.    

=======================


Моран Атиас как Матер Лахримарум. х/ф "Мать Cлёз", 2007.

Но третья Сестра, та, что самая юная их них ---! Тшшшш! Шёпотом, пока мы говорим о ней! Её царство не слишком велико, иначе ничто плотское не смогло бы жить; но внутри этого царства она — полноправная владычица. Её голова, коронованная как у Кибелы, возносится чуть ли не за пределы зрения. Она, однако, не сутулится; и глаза её, вознесённые столь высоко, должны быть скрыты расстоянием. Но, являясь тем, чем они являются, они не могут быть скрыты; сквозь колышащуюся креповую вуаль, которую она носит, пробивается яростный свет пылающего страдания, не утихающего ни утром, ни вечером, равноценного для полудня и для полуночи, для отливов и для приливов; он может быть увиден с самой земли. Она — Та, кто бросает вызов Богу. Она также и мать психозов, и подстрекательница суицидов. Глубоко лежат корни её мощи; но малочисленна нация, коей она правит. Ибо она способна приближаться лишь к тем, в ком глубокий характер был потрясён центральными конвульсиями; в котором сердце трепещет и мозг содрогается под скрытым натиском внутренних и внешних бурь. Мадонна ступает неверными шагами, быстро либо медлительно, но всегда с трагической грацией. Наша Леди Вздохов подбирается робко и украдкой. Но младшая из Сестёр движется непредсказуемо, совершая тигриные прыжки. Она не имеет ключа; ибо, хоть и редко появляясь среди людей, она сметат любые двери, к которым только получает право доступа. И имя её Mater Tenebrarum — наша Леди Тьмы.

Томас де Куинси, "Левана и Наши Три Леди Печалей", Suspiria de Profundis

=======================


Our Lady of Cubism

...Его взгляд упал на широкую кровать, по-прежнему наполовину незаправленную. На непотревоженной половине, ближе к стене, растянулась длинная, цветастая россыпь журналов, книжек с научфантом в мягкой обложке, несколько детективных новелл в твёрдом переплёте, по-прежнему в суперобложках, несколько взятых из ресторанов ярких салфеток и полдюжины этих маленьких сияющих книженций, Золотых Гидов и Познание Сквозь Цвет – его рекреационного чтива, противопоставленного рабочим материалам и корреспонденции, лежащим на кофейном столике позади кровати. Они-то и были его главными – можно сказать, единственными – компаньонами в течение трёх лет его отупелого лежания здесь на кровати и бессмысленного пялинья в ТВ-экран через всю комнату; трёх лет постоянных прикосновений к ним пальцами и полусонного изучения их ярких, безмятежных страниц время от времени. Лишь месяц назад до него внезапно дошло, что их жизнерадостное случайное ассорти каким-то образом суммировалось в силуэт стройной, беззаботной женщины, лежащей рядом с ним поверх их обложек – это, судя по всему, было причиной, почему он никогда не клал их на пол; почему занимал только половину кровати; почему бессознательно выложил их в женский образ с длинными, длинными ногами. Он заключил, что они, эти яркие брошюры, стали для него “госпожой учёного”, по аналогии с “голландскими жёнами”*, этими высокими, стройными валиками-подушками для впитывания пота в тропических странах, – исключительно интимной подругой, энергичной, но прилежной девицей по вызову, изящной сестрой, созданной для инцеста, вечной спутницей его писательских трудов.

Бросив нежный взгляд на масляный портрет его мёртвой жены и одновременно с увлечением и теплотой подумав о Кэл, по-прежнему посылающей танцующие ноты в воздух под его окном, он тихо, с плутоватой улыбкой обратился к изящной кубистской форме, занявшей всю дальную часть кровати: “Не волнуйся, дорогая, ты всегда будешь моей лучшей девушкой, хоть нам и придётся держать это в глубокой тайне от всех”, – и повернулся обратно к окну.

...................................................... .....................................

...................................................... .....................................


МЕГАПОЛИСОМАНТИЯ

Статья Франца Уэстэна, первая публикация: Weird Underground #11, 1978

<Примечание Callum. Автор этой статьи, безусловно, является хакерским журналистом, не понимающим оккультизма :), однако статья искуплена путем включения некоторых исходных материалов.>

* * *

“Мне не ведомо, какую цену я должен заплатить за разбиение того, что среди нас, алхимиков, зовётся silentium’ом. Жизненный опыт наших коллег должен бы научить не тревожить обывателей выставлением наших знаний им напоказ. Я, Варелли, архитектор, живущий в Лондоне, встретил Трёх Матерей, спроектировал и выстроил для них три жилища… к моему вящему сожалению, до самого конца мне не было известно, что из этих трёх локаций Три Матери управляли миром с помощью скорби, слёз и темноты… И я выстроил для них ужасные обители…”

Так начинает Эдуардо Варелли свой манускрипт, «Три Матроны», опубликованный в 1909 году. В манускрипте (своего рода дневнике, в котором Варелли записывает своё постепенное съезжание в область сифилитической паранойи и полифонического безумия) заглавные фигуры атрибутированы поэтическими именами, ранее придуманными де Куинси: Mater Lachrymarum, Наша Леди Слёз (она же Мадонна), Mater Suspiriorum, Наша Леди Вздохов и Mater Tenebrarum, Наша Леди Тьмы (самая младшая из них и наиболее ужасная).

“…Они есть Печали, и трое их числом, подобно Грациям, что наделяют жизнь человеческую красотой, подобно Паркам, что сплетают тёмные гобелены человеческих судеб на своём таинственном ткацком станке, всегда в мрачных полутонах, иногда в гневе вплетающих трагические алые и чёрные нити… Назовём же их поэтому Нашими Дамами Печалей. Я знаком с ними в совершенстве, я ходил во всех их царствах. Три сестрицы есть они, происходящих из одного мистического обиталища; и их пути широко разведены; но нет конца их владычеству.”

De Quincey, Thomas (1821). «Levana and Our Ladies of Sorrow.»


Халдейская/малоазийская/греческая богиня-титанида Hekate Triformis (с собачьей и кобыльей головами) предлагает нам капсулу из опия, чтобы помочь осветить нашу темноту.

Соотносясь с архетипом Великой Богини, на всём протяжении манускрипта нам остаётся неясно, имеет ли Варелли в виду трёх женщин или же говорит об одной Леди в её трех настроениях, или же вовсе, выражаясь психоаналитически, речь идёт о проекции его анимы. Не существует других документальных свидетельств об этих заказах, и то же самое касается зданий, о которых он упоминает, будто бы спроектировал их. Варелли описывает их следующим образом: первое – некое храмовое сооружение в Вечном Городе, второе – многоэтажное коммерческое здание в Нью-Йорке, третье – академия в неназванном городе в Пруссии. Все документы, которые якобы являются техническими зарисовками Варелли, были окончательно расценены как фабрикации. Цветистый язык манускрипта Варелли позволяет предположить, что вряд ли возможно репрезентировать концепты этого архитектора на двухмерных планах (если вообще возможно). Постоянным предметом восхищения Варелли служит созерцательный гений архитектора Пиранези, так что, судя по всему, три здания, описанные в «Трёх Матерях», должны были существовать лишь в его горячечном воображарии. С известной долей вероятности мы можем сказать, что три его завёрнутых в вуали музы были не более чем проекциями его всё более расстраивавшегося ума посреди сульфурических туманов, капающего пара и чёрной копоти вареллийского Лондона. В манускрипте Варелли сам же и размышляет, что всё дело в его нездоровом изучении печально известных Carceri (с итал. Тюрьма — прим. пер.) Пиранези, этих внушительных “машин наказания”, с их намёками на неевклидову геометрию, что послужили ему заклинаниями к Трём Матерям, которые преследовали его до самой могилы.

Другим фактором, оказавшим известный эффект на прогрессирующее безумие Варелли, стала, без сомнения, его отрывочная корреспонденция с Фибо де Кастри, европейским эксцентриком и шарлатаном. Из псевдоакадемического тона их переписки, цитированной в манускрипте (сами письма так и не были найдены) можно лишь с большим скрипом предположить, что между двумя была какая-либо дружба, тем не менее, оба разделяли навязчивую одержимость эффектами крупноформатной архитектуры, производимыми на человеческий организм. На протяжении всей переписки Варелли попросту именует де Кастри как “Фратер”, однако, хотя Варелли и имел некоторые масонские ассоциации, нет никаких доказательств, что он был членом кратковременного Герметического Ордена Ониксовых Сумерек де Кастри. По-видимому, именно разоблачения диалога с де Кастри Варелли так боялся под видом разбития алхимического молчания.

Из манускрипта становится очевидно, что Варелли определённо верил в то, что здания, построенные для Трёх Матерей, в неком мистическом смысле служили как локусы для фокусирования специфических “излучений”, не вполне рапознанных наукой его времени. Он заявлял, что архитектура этих строений, с их скрытыми помещениями и иррациональной геометрией, воздействует не только на судьбы городов, в которых они были возведены, но может каким-то образом изменять “психоатмосферику” целой планеты. В манускрипте Варелли проклинает себя за то, что принёс в жертвы бессчётные человеческие жизни за самую безрадостную из наград.

В корреспонденции, цитированной в манускрипте Варелли, указывается, что де Кастри воспламенил нездоровые навязчивые идеи Варелли и даже произвёл ряд “калькуляций” в поддержку своих заверений. Фибо де Кастри именовал себя не иначе, как изобретателем новой науки, посвящённой изучению оккультных эффектов архитектуры крупных городов современного мира, которую он назвал Мегаполисомантией.


“В каждый частный исторический момент всегда были один-два города из разряда монструозных, – нпрмр, Бабел или Вавилон, Ур-Лхасса, Ниневия, Сиракузы, Рим, Самарканд, Теночтитлан, Пекин – но ныне мы живём в мегаполитанскую (или некрополитанскую) эру, когда такие пагубные чудища многобразны в своих проявлениях и угрожают объединить весь мир и накрыть его похоронным и одновременно мультипотенциальным саркофагом. Нам нужен свой Чёрный Пифагор для выявления слоя порчи в гипертекстурах наших монструозных мегаполисов, нам нужны его отвратительные визгливые песни, точно так же как белый Пифагор выявлял подложку небесных сфер и их кристаллических симфоний два с полтиной тысячелетия тому назад.”

Де Кастри, Фибо (189*), «Мегаполисомантия, или новая Наука о Городах»

      

Подобно многим склонным к теософии персоналиям, де Кастри изрядно выбивается из сил, культивируя ореол мистики вокруг себя и скрывая своё истинное происхождение. Наиболее подходящая (если не аутентичная) версия его биографии повествует, что он с семьёй были ссыльными во время франко-прусской войны, так что молодой Фибо провёл многие годы своей юности в Египте с первой госпожой его покойного отца (его отец умер en route). Соответственно, далее он утверждает, что достаточно много времени уделял изучению архитектуры эпохи фараонов и “скраингу” их “психомагнетических излучений”. С его собственных слов, именно здесь, находясь под впечатлением от его госпожи-компаньонки, он сформулировал основные тезисы своего опуса, Мегаполисомантии.

(любопытно, встречался ли де Кастри с инженером путей сообщения Владимиром Шмаковым, будучи в Египте? – прим. пер.)

В 1900-ых годах де Кастри иммигрирует в Сан-Франциско, где проживает остаток своей жизни в компании безымянных, часто завуалированных женщин (в своей корреспонденции к Варелли он ссылается на этих барынь со свойственной ему претенциозностью, называя их попросту Наша Леди). Некоторое время спустя по прибытию де Кастри учреждает (или, с его слов, “возрождает”) Герметический Орден Ониксовых Сумерек. Орден притягивает обычную мешанину из богемцев, артистов и разного рода прощелыг, однако, не вполне ясно, представлял ли Орден серьёзное оккультное братство, прото-дадаистское движение или же просто предлагал приятные ночные развлекухи для праздных классов (та же история, что и с Братством Хрустального Сфинкса – прим. Пер.).

Орден был вскоре распущен сразу после Большого Землетрясения (которое, по периодическим заявлениям самого де Кастри, было чуть ли не его рук делом, так как он утверждал, что как только ему удалось продемонстрировать валидность своих теорий на практическом опыте, деятельность Ордена была завершена – см. “Настройщик Землетрясений” братьев Куэй); несколько сохранившихся документов Общества имеют сомнительную аутентификацию. В этот период де Кастри смаковал свою репутацию “Белого Египтянина” или “Чёрного Пифагора”, гуляющую в определённых декадентских кругах. Иной раз среди “конспираторов–теоретиков” даже высказывалось мнение, что “параментальные перформансы” де Кастри (в ходе которых заклинались призраки) могли частично вдохновить товарища Лавкрафта на его поэму в прозе “НьярлатотепЪ”, однако нет никаких точных свидетельств какой-либо связи.

Как бы то ни было, во время его трансатлантической переписки с Варелли, де Кастри был одержим идеей нахождения и уничтожения каждой печатной копии его Мегаполисомантии. Прогрессирующая мизантропия Де Кастри могла быть причиной завязывания знакомства с Варелли, так как он подозревал последнего в хранении копии его Опуса.

Весьма любопытно поразмышлять на тему, отчего это вдруг де Кастри, прежде столь решительно настроенный в распространении своей новой науки, столь же непреклонно решил как можно скорее уничтожить труды всей своей жизни. Мегаполисомантия сама по себе работа теоритеческая: лишь со сверхчеловеческим натяжением глагольного сослагательного инфинитива “бы” можно предположить какое-либо практическое приложение этой новой и интересной науки. В ней обсуждаются проблемы, которые в наше с вами время принято относить к урбанистической экологии больших городищ, а также предпринимаются попытки идентифицировать эти новые форма “органического” порядка, которые непременно должны манифестировать из таких огромных саморегулирующихся протобиотических (иначе: кибернетических) систем. Тем самым де Кастри выражает свою обеспокоенность эффектами, которые производятся подобными громадными массами различных типов физической и психической энергии на саму структуру пространства-времени.

“Электро-газовый урбанистический стафф, о котором я веду речь, имеет потенции в достижении обширных эффектов на удалённые во времени и пространстве места, даже на сравнительно отдалённое будущее и на другие планеты, но, что касаемо манипуляций для производства и контроля таких эффектов, то я не намерен обсуждать их на этих страницах.”

Де Кастри, Фибо (189*), «Мегаполисомантия, или новая Наука о Городах»


Его видение планеты, буквально накрытой единым городом-организмом, тёмным, но пронизанным электрической люминисценцией его нейронов, имеет вид мрачного пророчества. Он описыват эпоху, в которой Мегаполис становится новым видением Божественности как демиурга, снабжателя-защитника и уничтожителя, которому человечество инвестирует свои души в качестве “органической эссенции”.  

“Страшно много огня в этом городе! Сначала это кажется красивым и, возбуждая, веселит. Огонь — свободная стихия, гордое дитя солнца. Когда он буйно расцветает — его цветы трепещут и живут прекрасней всех цветов земли. Он очищает жизнь, он может уничтожить все ветхое, умершее и грязное. Но когда в этом городе смотришь на огонь, заключенный в прозрачные темницы из стекла, понимаешь, что здесь, как все, огонь — порабощен. Он служит Золоту, для Золота и враждебно далек от людей... Как все — железо, камень, дерево — огонь тоже в заговоре против человека; ослепляя его, он зовет: — Иди сюда! И выманивает: — Отдай твои деньги!.. Люди идут на его зов, покупают ненужную им дрянь и смотрят на зрелища, отупляющие их. Кажется, что где-то в центре города вертится со сладострастным визгом и ужасающей быстротой большой ком Золота, он распыливает по всем улицам мелкие пылинки, и целый день люди жадно ловят, ищут, хватают их. Но вот наступает вечер, ком Золота начинает вертеться в противоположную сторону, образуя холодный, огненный вихрь, и втягивает в него людей затем, чтобы они отдали назад золотую пыль, пойманную днем. Они отдают всегда больше того, сколько взяли, и на утро другого дня ком Золота увеличивается в объеме, его вращение становится быстрее, громче звучит торжествующий вой железа, его раба, грохот всех сил, порабощенных им. И жаднее, с большей властью, чем вчера, оно сосет кровь и мозг людей для того, чтобы к вечеру эта кровь, этот мозг обратились в холодный, желтый металл. Ком Золота — сердце города. В его биении — вся жизнь, в росте его объема — весь смысл ее.”

М. Горький. (1906) «Город Жёлтого Дьявола»

“С учётом того, что мы, современные городские жители, уже обитаем в гробницах, приученные к моде на смертность, то у нас появляется возможность бесконечной пролонгации этой жизни–в-смерти. Однако, хотя и вполне практичная, это должна быть исключительно унылая и болезненная экзистенция, без какой-либо жизненности или даже мысленной активности, одна только параментация, а нашими главными компаньонами станут параментальные сущности неорганического происхождения, более вредоносные, чем пауки или хорьки.”  

Де Кастри, Фибо (189*), «Мегаполисомантия, или новая Наука о Городах»

В то время как ещё сохранилось несколько копий Мегаполисомантии в коллекциях литературных фетишистов, мы до сих пор не имеем каких-либо достоверных свидетельств об экспериментальных операциях де Кастри. Но зато имеется блокнот (называющийся просто Книга Пятидесяти), в котором описываются определённые параментальные операции и проклятия, которые де Кастри кастовал на дезертирующих членов его Общества (это, по крайней мере, кажется аутентичным для его характера), однако многоуровневое кодирование делает его совершенно не поддающимся к дешифрированию.

Та малая толика информации, которую мы имеем, соотносит актуальную практику Мегаполисомантии с фрагментами документа, который, исходя из его самоатрибуции, может быть одним из градусных инструкций Герметического Ордена Ониксовых Сумерек. Данный документ был продан на аукционе владельцами имения рэгтайм-певицы Оливии Чёрч, которая, по слухам, также непродолжительное время была членом Ордена в 1906 году.

Документ, озаглавленный “Параментальные конфигурации”, по-видимому, в первую очередь касается вопросов создания определённых “полей” или “сущностей” путём размещения специфических объектов в подходящих для этого местах (см. Эксперименты Андрея Монастырского и Ко с закапываниями в подмосковном лесу часов и будильников – прим. Пер.). Текст носит типично обскурный характер и прямо-таки цветёт отсылками к восточному мистицизму и аллюзиями к “живым мистериям”, которые якобы ведут свою родословную из страны Хем, т.е. Египта, во времена правления мифического фараона Нефрен-Ка.


“Янтра – это машина, которая распределяет энергии по каналам для достижения частного типа работы. Самаранганаусутрадхара предоставляет инструкции, как создавать и использовать архитектурные янтры для преуспевания, протекции и успеха в войне. Монументальные обсерватории Дели и Джайпура, известные в санскрите как Янтар-Мантар — не просто массивные каменные янтры, используемые для измерения и записи небесных движений, но также инструменты для манипулирования астральными силами как на глобальном, так и на космическом масштабе.”

[Герметический Орден Ониксовых Сумерек] (s.n). Параментальные конфигурации

“Каждая янтра – место обитания силы или Шакти, которые древние называли богами, демонами и духами, но которые современный человек науки склонен называть паттернами магнетизма или полями… Через создание сети мы должны заклясть и паука, хотя виды таких пауков будут основываться на наших пропорциях и шкале нашей архитектуры.” (см. Культ Паучьей Королевы в городах дроу из цикла Роберта Сальваторе о тёмном эльфе – прим. Пер.)

[Герметический Орден Ониксовых Сумерек] (s.n). Параментальные конфигурации

Текст наставляет студента, как настроить внимание на существующую “параментальную географию” (она же пси-география – прим. Пер.)с помощью интимных бесед с городом. В одном месте текста мы находим странно оптимистичную цитату, взятую из рассказа пантеиста лорда Дансейни “Безумие Андельшпуртц”, как будто спецово вставленную, чтобы поддразнить наивного студента:

“Есть города с ликами, обращёнными к небу, и есть города с ликами, обращёнными к земле; некоторые устремляют свой взор в прошлое, некоторые – в будущее; некоторые замечают твоё присутствие, другие лишь удостаивают беглым взглядом, третьи просто не замечают. Одни любят дружить со своими соседями, другим нравятся равнины и домашние очаги; некоторые города открыты всем ветрам, другие накрыты пурпурными или коричневыми завесами, и есть такие, что закутаны во всё белое. Некоторые рассказывают старинные былички о своих детских годах, для других же это запретная тема; некоторые города поют, некоторые – бормочут, некоторые полны гнева, и, наконец, есть города с разбитым сердцем, и у каждого города свой способ приветствия Времени.”


Лорд Дансейни. (1910) «Безумие Андельшпуртц», цитата из «Параментальных конфигураций», стр. 3

Но когда в «Конфигурациях» конкретно заходит речь о природе параментальных сущностей, становится очевидно, что по сравнению с благостными фантазмами Дансейни, эти создания совершенно лишены разума либо же, в лучшем случае, наделены несфокусированной враждебностью, иными словами, хаотично-нейтральны. Предполагается также, что в известных локусах адепт имеет возможность коммуницировать со спектральными проекциями параменталей. Иногда они появляются в форме дымных испарений, теневых форм, безликих либо замаскированных, иногда они могут проявляться в известной всем форме полтергейст-активности, и иной раз (предвосхищая очарованность Фридриха Юргенсона и Константина Раудиве рандомными радиочастотными звуками, ныне называемыми в целом Феноменом Электронного Глитча (ФЭГ)) эти параментальные манифестации могут быть слышимы как “виртуальные голоса” среди безбрежных волн океана белого шума повседневной жизни. Когда подобные явления всё же наблюдаются невооружённым глазом, то типичным образом описываются как “извивающиеся слепые черви, обнажённые пред светом солнца”, тем не менее, с применением должных “реконфигураций” эти твари могут быть приручены и стать достаточно влиятельными фамильярами для практика мегаполисомантии.    

“Адепту должно заниматься скрайингом оккультной эйдолико-физиогамии городского ландшафта подобно тому, как любой градостроитель склонен изучать его экзотерическую инфраструктуру, такую как канализационные системы и центральные ж/д вокзалы. Оставляя позади ужасные “молчаливые смерти” индустриального века, целые города отравлены их собственными гнилостными миазмами и пепельными смогами, которые удушают их исподволь и посыпают их пылью и поливает токсичными дождями, пусть это послужит напоминанием адепту о важности более тонких каналов дыхания, пищеварения и кровообращения в городском организме. И пусть же адепт прислушается к скрытым голосам, не важно, насколько они будут нечленораздельными или же рассерженными, ибо в них содержится эзо прошлых времён и блики будущего. Они есть эфироазотистые потоки, даже ещё более тонкие, чем электричество, что формируют меркуриальный гипостазис всех параментальных конфигураций. Бессмертные Фараоны будущего вовсе не склонны возводить свои династии , основываясь на постройке самых высоких, самых недоступных стен, нет, они будут править с помощью параментальных манипуляций, которые реконфигурируют саму гипостатическую эфироазотистую архитектуру Мегаполиса в соответствии с их личным инграммным шифром.”

[Hermetic Order of Onyx Dusk] (s.n). Paramental configurations

“Неорганические элементы нашего нового Демиурга таковы: электрические силовые кабели – его нервы, ликвидные курсы валют, документо– и товарооборот – его вены, испарения, смоги и бензольные миазмы (и вапорайзеры — прим. пер.) – его дыхание, мерзостный сплав бетона, стекла и стали – его плоть и кости, а в его бессердечном центре – всепотребляющая Пустота его фантазмической, паразитической теневой жизни (следует добавить сюда ещё оптоволоконные сети и wi-fi как мысли Города – прим. Пер.). Из этих-то элементов и должен быть создан твой Гомункулус.”

[Hermetic Order of Onyx Dusk] (s.n). Paramental configurations

Однако из манускрипта Варелли с достаточной очевидностью явствует, что ни он, ни сам де Кастри отнюдь не уверены в том, что эту новую науку можно столь легко освоить. Оба приходят в отчаяние грандиозностью поставленной задачи и той степенью поглощённости человечества жадным чревом Мегаполиса, с которым оно заключило свой фаустианский контракт. Варелли проклинает тот день, когда его стали наваждать Три Матери, его тёмные завуалированные музы, но также он утверждает, что видит в лицах каждого прохожего/-ей, встречающихся ему на улицах Лондона, затравленнный взгляд тех, кто знаком с Нашими Дамами. Наградой за выполнение заказа для Варелли служит знание — знание о том, кем являются его заказчицы… возможность заглянуть сквозь вуали из сажи, тумана и пара в лицо своей Богини… его пожирающей матери. И возможно, что так же дело обстояло и с де Кастри… и, несколькими десятками лет ранее, с визионером Бодлером, чья подруга Жанна Дюваль**, более сфинкс, нежели женщина, служила ему сумеречной, сифилитической музой для обратной связи с городом, который он так любил ненавидеть.

«Город-улей, пузырящийся грёзами,

Где призраки и днём наваждают прохожих,

Где тайны струятся в этих скверных каналах,

Подобно крови, что течёт сквозь вены гигантов.»

Baudelaire, Charles (1857). Les fleurs du mal. (translated Richard Howard, 1982)


В Символах Трансформации психоаналитик и гностик К. Г. Юнг распознал, что Город выступает  символом великой матери в её функциях защитницы и разрушительницы. Пожирающая людей Кибела и завёрнутая в покровы Рея, невеста кровожадного Кроноса, обе носят города в качестве своих диадем.

Но вполне возможно, что дух Мегаполитанской Эры наиболее чётко был выражен индийским поэтом М. Дассом, в его посмертном пеане к возлюбленной им богине, “Песнь Кали”***. В этой монументальной поэме М. Дасс проясняет, что когда он говорит о Калькутте, то не описывает Город своей богини, но описывает саму Богиню. Калькутта, что рождает и поглощает всех её обитателей, что защищает Её детей от демонов, но она же и многорукая хищница, танцующая свой ритуальный танец на горящих костях Её же детей, матерь-вампирша, чьи самые преданные почитатели – туги, мясники и прокажённые (даже на Западе до самых последних столетий города были рассадниками чумных эпидемий и их жители постоянно пребывали в страхе быть пожранными болезнями, огнём, безумием и войной); Она – тёмная богиня-паучиха, что обитает в сердце паутины, не имеющей выхода.

=======================

...Он почувствовал парализующее прикосновение к задней части шеи. Затем узкие, колючие сухие лозы (ощущение было именно такое — хотя сейчас меньше выражено) двигались с едва заметным шорохом сквозь его вставшие дыбом волосы мимо ушной раковины по направлению к правой щеке и челюсти. Они прорастали из стены... нет... они не были лозами, скорее — пальцами узкой правой руки его Схоластической Госпожи, которая сейчас сидела позади него обнажённая, высокая, бледная форма без каких-либо характерных черт, плавающая в размытом мраке. У неё были по-аристократически маленькое, узкое лицо и голова (чёрные волосы?), длинная шея, величественно широкие плечи, элегантная, высокая талия в стиле ампир, стройные бёдра и длинные, длинные ноги — в ней было очень много от формы скелетно-стальной ТВ-башни, далеко стройнее того же Ориона (с Ригелем, служащим ему скорее ступнёй, нежели коленом).

<...>

Она склонила свой лик чуть ближе к нему, пальцы её правой руки мягко, но навязчиво ползли вверх по направлению к его ноздрям и глазу, в то время как из мрака с левой стороны другая её рука, с извивающейся подобно змее стройной ладонью, тянулась к его лицу. Все её движения и позы были элегантны и прекрасны.

* * * * * * * * * * * * * * * * * *

[ПРИМЕЧАНИЕ ПЕРЕВОДЧИКА. Следует отдать должное популярности урбанистической мистики и магии в медиасреде. Многие авторы современного weird fiction вполне успешно работают в данном ключе (упомянем хотя бы Нила Геймана с его Neverwhere и Чайна Мьевила с его Кракеном, также Алана Мура и Гранта Моррисона с их оккультными циклами "Прометейя" и "Незримые", также графический роман Мура, спецово посвящённый теме мегаполисомантии "From Hell" и т.д.), снимаются стрёмные фильмы вроде "Тёмного Города", "Тринадцатого Этажа" и "Франклина", пишутся практические мануалы по работе с городскими энергоструктурами, собираются компиляции городского фолклора, выпускаются инди-настолки вроде баркеровской Imajica и совершенно неизвестной Unknown Armies. Также следует не забыть про классиков — "Мёртвые Души" Н.В. Гоголя, "Город Вампиров" П. Феваля и "La Bas" Ж.К. Гюисманса. Ну и, в конце концов, существует отличная браузерно-текстовая РПГ с хорошим сценарным инглишем и нелинейным сюжетом Fallen London, где можно получить базовые навыки мегаполисомантии.]

===========================

Библиография

1. Baudelaire, Charles (1857). Les fleurs du mal. (translated Ricchard Howard, 1982)

2. Dass. M (1976). Song of Kali.

3. De Castries, Thibaut (189- ), Megapolisomancy: a new science of cities.

4. De Quincey, Thomas (1821). Levana and Our Ladies of Sorrow.

5. Leiber, Fritz (1978). Our Lady of Darkness.

6. [Hermetic Order of Onyx Dusk] (s.n). Paramental configurations.

7. Jung, Carl (1958 ). Symbols of transformation.

8. Varelli, Eduardo (1909). The Three Mothers (unpublished manuscript)

--------------------------------


Материалы по теме и исходники:

1. http://mindhack.gr/thibaut-de-castries/

2. http://www.centipedepress.com/horror/ourladydarknes...

3. http://www.occultforum.org/forum/viewtopic.php?t=22...

4. https://www.tor.com/2017/04/21/supernatural-urban-d...

5. http://www.eldritchdark.com/writings/nonfiction/37/...

6. https://en.wikipedia.org/wiki/Song_of_Kali

7. http://fraterbarrabbas.blogspot.ru/2011/01/our-lady...

8. https://www.academia.edu/11846332/Megapolisomancy_M...

9. http://www.skyscrapercity.com/index.php?s=70070dd48...

10. http://thesecretrealtruth.blogspot.com/2012/04/mega...

11. https://devilinthedetailssite.wordpress.com/2017/08...

12. https://alchetron.com/Jeanne-Duval#-

13. http://ekistomancy.blogspot.ru/2009/09/survey-of-pr...

14. http://projects.inklesspen.com/fatal-and-friends/or...

15. http://daily.redbullmusicacademy.com/2014/08/illbie...

цитата

*голландская жена (dutch wife) — значения:

1. Большой мешок, набитый холстом (парусиной). Англицкие, голландские, русские и все прочие моряки использовали их, чтобы заклинивать себя на своих койках в суровую погоду.

2. "Голландская жена" может относиться к спальной штуковине или подушке в рост человека, или даже к секс-кукле. Похожие термины: бамбуковая жена, Чикифуджин, Дакимакура.

3.  Считается, что английской термин «голландская жена» происходит из голландской колонии Индонезии, где голландские торговцы проводили долгие периоды вдали от своих жен.


Жанна Дюваль, "Чёрная Венера" Бодлера.

цитата

**Жанна Дюваль ([ʒan dyval]) (~1820-1862) была актрисой и танцовщицей смешанной французской и черной африканской родословной, родом с Гаити. В течение 20 лет она была музой французского поэта и искусствоведа Шарля Бодлера. Они встретились в 1842 году, когда Дюваль покинула Гаити в пользу Франции, и в течение следующих двух десятилетий они провели душа в душу, хотя с частыми скандалами. Говорят, что Дюваль была женщиной, которую Бодлер любил больше всего в своей жизни после своей матери. Она родилась в Гаити в неизвестную дату, примерно в 1820 году.

Бодлер назвал ее «госпожой всех госпожей» и его «Vénus Noire» («Черной Венерой»), и считается, что для него Дюваль символизировала опасную красоту, сексуальность и тайну креольской женщины образца середины XIX века во Франции. Она жила в доме №6 на rue de la Femme-sans-tête (улица Безголовой Женщины), рядом с отелем Pimodan.

цитата

***Возможная аллюзия на “Песнь Кали” — роман ужасов американского писателя Дэна Симмонса, опубликованный в 1985 году. Он стал победителем Всемирной премии Fantasy 1986 года. В романе повествуется об американском интеллектуале, который отправляется в Калькутту, где  втягивается в таинственные и ужасные события, в центре которых лежит культ фанатиков богини Кали. Подробнее: Роберт Лучак командируется журналом «Другие Голоса», где он работает редактором, в Калькутту, чтобы найти стихи, которые, как утверждается, недавно были выпущены за авторством поэта М. Дасса. Литературный мир считает это расследование заслуживающим освещения в печати, поскольку Дасс исчез и предположительно умер восемь лет назад. Индийская жена Роберта, Амрита и их ребенок сопровождают его по заданию. – прим. пер.

<БОНУСНЫЙ МАТЕРИАЛ>

Людвиг Бозлофф. Письмо к Городу

Редактор оккультно-музыкального ай-зина theDaatheD:\\ Аргон Кимвалов:

"Перед моим мысленным взором предстаёт довольно курьёзный образ. Это одновременно мой персонаж, но и автор самого себя. Мне даже кажется, что он мог выдумать меня, чтобы я выдумал в свою очередь его. Это молодой человек хаотического склада ума в духе Эона Гора, он может быть кем угодно по национальному признаку и жить где угодно: в Европе, Америке, России, Украине, Прибалтике, Финляндии или на Ближнем Востоке... но ни в коем случае не в Японии — они там совсем штибанутые. У него полно разных странностей, граничащих с гениальностью, он должен быть отменный эрудит, меломан и вирдопед, у него есть несколько воображаемых гоэтических фамильяров, он курит трубку, катается на доске, читает разные антикварные ужасы, исследует квантовые пространства и занимается психогеографией по Ги Дебору. Ему абсолютно пофиолетово, что творится в Океане Больших Данных, какой сейчас праздник по христианскому календарю, что надо носить на работе, как подкатывать к тёлкам в этом сезоне и какой чичас курс Доу Джонса. Он склонен к лунатизму и визионерству. Одевается стильно, но эклектично, говорит мало и хлёстко, любит домоседство и бесконечные чаепития с примусом. Он не читает газет и журналов, потому что считает, что они годны только для заворачивания в них тухлой рыбы (даже если это электронная периодика). Он считает, что мир окончательно вирданулся после инцидента в Росуэлле и изобретения текстовых сетевых ролевых игр а-ля Colossal Cave Adventure (хотя ничего не имеет против программиста-спелеолога Уилла Кроутера). Он сочиняет странную электронную музыку в жанре Illbient, сэмплируя всякий спокен-ворд и хеп-хоп, а дома у него есть, помимо всего прочего, настоящий алтарь для заклинания Дакини. Он собирает различные артефакты современной цифровой эпохи или то, что под ними понимается. Он ненавидит общество потре****ствия, шумный тыц-тыц-саунд и офисных киборгов, но понимает, что от этого никуда не деться. Он адаптируется к инфосреде как дельфин или восьминог. В голове у него квантовая чёрная дыра. У него должен быть крутой полупрофессиональный диктофон для записи уличных шумов и ФЭГ-ов. Он в курсе, что такое SWAG. Он завсегдатай самых злачных мест Интерзоны вроде Магреба, Модерн-Сталка или Катабача. У него красивые пальцы и пронизывающий взгляд. Он как бы вне своего времени по определению. Он считает, что в роду у него были египетские иерофанты. У него должны быть солнечные ретро-очки с сепийным фильтром, заряженные на сканирование и архивирование любых медиа-объектов. Ещё у него есть волшебная авторучка фирмы Flair с бесконечным запасом чёрных чернил. У него тёмное прошлое и не менее тёмное будущее. У него весьма своеобразное чувство юмора и остробритвенный, но вместе с тем рассеянно-клиповый интеллект. Он рисует сигилы по методу АОСа и дешифрирует уличные иероглифы. Он тру-спец в расследованиях дел, связанных так или иначе с деятельностью оккультных бэндов, сингеров, ди-джеев и лэйблов. Его Ангел-Хранитель — Ace Of Cups. У него весьма странные отношения с противоположным полом, видимо, в силу того, что он слишком умён и нарциссичен, чтобы париться насчёт ухаживаний и правильных чит-кодов доступа к женскому телу. Ещё у него... Бля, я не могу больше нести этот бред, ахахахахахах! Остановите меня кто-нибудь!"

Конец цитаты

-----------------------


"Приветствую Тебя, Город.

Я не вижу ничего, кроме Тебя, Город. Я не знаю, насколько Ты реален, так же я не знаю, насколько реален Я. Но одно знаю наверняка: я в тебе, а Ты во мне. Во снах я путешествую по Твоим альтернативным проэкциям, исследую Твои параллельные реальности. Наяву я несусь по Твоим подземным артериям изо дня в день с тысячами себе подобных в грохочущих металлических контейнерах, анимированных электрическими силами Демона Движения. Наяву я собираю Твои легенды, анализируя речения бесчисленных Твоих обитателей на запруженных улицах. Я знаю, что Ты огромен, безличен, безжалостен и дьявольски ироничен к отдельно взятым Твоим слугам. Я ощущаю Твой пульс – он несётся отовсюду – из стука колёс, из вибраций машин, из тиканья метрономов, из мониторов стереосистем. Ровный, размеренный ритм с частотой 120-150 BPM. Твои бесчисленные слуги-марионетки переставляют ноги в унисон с Твоим пульсом, Город – этим они входят в резонанс с твоим гулким, вечным Сердцем, источающим Силу. Все мы стараемся соединиться с тобой, соподчинив свои маленькие ритмы с Твоим пульсом. Дорог ли ты мне, Город? Не знаю, но жизнь в тебе дорога. Ты приносишь Силу тем, кто служит Тебе и поддерживает Твой пульс, и истощаешь тех, кто пытается плыть против Твоего течения. В любом случае, Ты подчиняешь всех. Но я знаю, Город, что есть ещё и те, которые используют твою Силу в собственных целях, лишь формально поддерживая Твой культ. Для этого они, будем называть их Изменяклами, проводят ритуалы, создают симуляции, экстазисы, провокации, синхронности и прочие кунштюки Обходного Путепровода. Их невозможно опознать по внешним признакам – разве что по насыщенной озоном атмосфере их присутствия. Изменяклы в совершенстве владеют социальной мимикрией, Город, и Ты вряд ли научился за тысячелетия различать их от своих рабов. Я утверждаю, Город, что в конечном итоге их кумулятивная Псимагинация окажется выше Твоего Потенциала, и они станут диктовать свои условия, что и как конструировать в Твоём теле.

Я также использую методы Изменяклов время от времени, даже сейчас, составляя эти логические формулы, я пробую пробиться на более глубинный уровень понимания Тебя, Город. Я знаю твою эмблему – это Пантакль, колесо, заключающее в себе звезду, золотой диск с резьбой, которыми обменивались первые Твои торговцы. Мне известны Твои тотемы. Есть ли нужда их перечислять? Что ж, они делятся на три группы: биоморфы, техноморфы и киберморфы. К первым принадлежат все дикие Твои твари, земные и небесные – птицы (голуби, вороны, воробьи, соловьи, ласточки, чайки, утки, дрозды, грачи), млекопитающие (собачьи, кошачьи, крысиные и мышиные племена, а также узники зоопарков и лабораторий), рептилии (ящерицы, черепахи), насекомые (жуки, клопы, тараканы, муравьи, осы, мухи, клещи и т.д.). Ко второй – все виды ЭВТ (электронно-вычислительной техне), они же гаджеты, твои неусыпные механические слуги, которых питает твой эротический Флюид – электричество. Электрогейсты, а также инстагремлины, мемодаймоны и порнолярвы, относятся к киберморфам. Когда во мраке ночи моё сознание сливается по твоим канализационным трубам, оно погружается в Твою Преисподнюю, Город, где вершатся странные вакханалии и тавроболии. Когда при свете дня моё сознание оперирует электронными символами на поверхности матричных экранов ЭВТ – оно загружается в Твой Сад Услад, как файл – в хранилище суперкомпьютера. Ты не Демиург – но ты перенял его функции, Город, Ты узурпировал его дар, из поколения в поколения закачивая в Себя плоть, мозг и душу своих обитателей. Ты – чудовищный сухопутный спрут, расползающийся исполинским нарывом от головного центра кольцами районов и тентаклями автомагистралей к перифериям. Ты постоянно испытываешь Голод и мучаешься Несварением. Твоя пища – Секс (Лилит), Смех/Чревоугодие (Дионис), Скорость (Меркурий), Смерть (Сатурн), Боль/Ярость (Марс), Бабло (Юпитер), Мода (Венера) и Зрелище (Солнце). Судьбы триллиардов твоих обитателей всех времён и народов переплетаются в безвременную, сложнейшую и тончайшую Фрактальную Паутину проводов и коммуникаций. Из Твоих джунглей невозможно выбраться. Все города мира – твои частные проэкции, как отдельные фотоны суть одно и то же плазменное облако. Я слушаю твою музыку в какофонии электрических подземелий. Чаще всего мне снится метро. Твои верные жрецы, Синьор Урбано – машинисты, стражи закона, врачи, строители и прочие Регуляторы – наделяются Тобой пожизненной степенью неприкасаемости, пока Ты не исторгнешь из них Искру. Я мог бы разбить Твою инфраструктуру на элементарные частицы и исследовать их под лазерным микроскопом химика, или же прожечь пытливым взглядом энтомолога, или же дефрагментировать бесстрастным ланцетом паталогоанатома. Я научусь черпать твою Силу, Город, когда накоплю достаточно знаний. Я не желаю картографировать Твои официальные узлы и рельефы. Для этого я слишком хорошо представляю Твою истинную суть. О ней мне доносят Твои тотемы, служители и знаки. Ты ничуть не изменился со средневековья, Город. Ты всегда порождал, порождаешь и будешь порождать одни и те же типажи, правда, каждый раз заново модифицированные, чтобы не отставать от Демона Движения. Ты манишь души в свои сети обещаниями исполнения всех мыслимых желаний, бесконечными перспективами обогащения, жаждой коммуникации, развлечений, власти, знаний – всё это аспекты Силы.


Я считываю Твои знаки с номеров бензиновых самоходных повозок, расшифровываю их в красочных туннельных каллиграффити, интерпретирую их из неоновых буквиц, театральных афиш и рекламных баннеров. Это своеобразная городская герменевтика. Сечёшь, ниггер? Я знаю с точностью до миликубита, что стоит мне один раз точно последовать Твоим указаниям, Город – и я окажусь в совершенно неизвестном мне месте, в совершенно неизвестном времени и в окружении совершенно непредсказуемых переменных. Но я никогда этого не делаю. Мне достаточно праздного наблюдения за Тобой и Твоими метаморфозами. Твои пророки с детства приглядывают за мной: попрошайки, пьяницы, телепаты, сектанты, одержимые, юродивые, чудаки, чумички и целители душ. Я не знаю, что им всем от меня нужно, но вступать в их нестройные ряды я никоим образом не намерен. Я пытаюсь понять, какой Твой образ более реален – тот, что я вижу наяву, тот ли, что я посещаю во снах, или же тот, что образует собой Интернет. Предполагаю, что они все суть Твои проэкции, Город.

Дорогой Город, наши с тобой отношения не слишком-то тёплые; тащем-та, последние годы я совсем отбился от Твоих отцово-материнских тентаклей. Но мне кажется, Ты уже достаточно меня проучил, являя мне свои самые кошмарные, бессмысленные и непристойные сущности. Сейчас я – Твой Паж, блуждающее зеркальное око, фокусирующее осколки Твоих дрожащих отражений. Я посещал Твои места Силы, общался с отмеченными Твоим присутствием падшими, тусил с отверженными, пировал с убийцами смыслов. Одно время, мне уже казалось, что я проникаю за кулисы Твоей Игры Теней, Город, но то было мимолётной иллюзией, за которой последовала злая корча и сумраки духа. Я переболел всеми основными вирусами Твоего священного тела: синдромом городской тоски, бредом срывания покровов, иллюзией талантливого маргинала, пикторальным возмущением психосреды, экзистенциоманией et cetera. Я знаю, Город, что ты, как всегда, нуждаешься в Конструкторах. Мне кажется, я мог бы выступить в этой роли. Мои опыты по исследованию Твоих мест Силы не прошли даром. Места Силы – это особые зоны циркуляции эротанатодинамиса, в которых преломляются известные классические законы евклидово-ньютоновского человеческого взаимопонимания. Перечислим их: торгово-развлекательные мегамоллы, бизнес-башни, спортивные арены и ночные кабаре. Я блуждал немалое количество времени и по твоим реликтовым зонам – кладбищам, музеям и индастриал-объектам. Мёртвые оболочки не говорят, ибо Ты поглотил их Искру, но зато они оставляют после себя характерные резонирующие психические поля-ауры, именуемые воспоминаниями. Я не знаю, отчего я так нескладно пишу. Часы и ещё часы были потрачены мною в кровопотливом считывании психических записей с мёртвых арт-объектов, бытовых предметов и прочих ушедших вещей. Они поведали мне много странных тайн, о Город. На прошлую Ночь Музеев я предварительно запасся дюжиной стеклянных флакончиков, в которые намеревался собирать консервированную атмосферу из квартир-мемориалов Твоих прежних хроникёров. Я приклеил к ним номерные этикетки и тщательно, герметично закупорил каждый флакончик после насыщения его аурой места. Оказавшись в своём кабинете курьёзностей, Город, я решился испробовать некоторые из них. Открыв пару флакончиков, я на манер эстета-эфиромана прошлого столетия распробовал их аромат. Но то был лишь чуть слышный призрак дуновения некогда живой мысли, Город. Будто бы уставшая, увядшая Муза на последнем издыхании задела меня краем своего бархатного крыла. Консервированная атмосфера реликтовых мест выветрилась полностью, как если бы это была ветхая ткань надушенного однажды изысканными духами handkerchief, выстиранного сотню раз с плохим порошком и расползшегося на волокна. О Город, почему ты так безжалостно поглощаешь всё прежнее?

…По ту сторону сна меня уже ожидают мои тотемы, с помощью них я буду отрешённо парить над Твоими крышами и мавзолеями, буду неслышно красться по Твоим карнизам и балконам, перепрыгивая с дома на дом в поисках тайных откровений. Я буду окружён призрачными сполохами электрических элементалей – шаровых сгустков психоплазмы – снующих в ионизированных полях столичных новостроек. На этом я не прощаюсь с Тобой, Город. Желаю Тебе не сбавлять обороты, цвести и пахнуть."

Ludwig Bozloff

Май, 2015

To be continued…


Страницы:  1 [2] 3  4  5  6  7  8  9




  Подписка

RSS-подписка на авторскую колонку


Количество подписчиков: 37

⇑ Наверх