Блог


Вы здесь: Авторские колонки FantLab.ru > Авторская колонка «ludwig_bozloff» облако тэгов
Поиск статьи:
   расширенный поиск »


Страницы:  1  2  3  4 [5] 6  7  8  9

Статья написана 22 марта 2017 г. 02:08

EL SQARABBI

LIBER GUMMIARABIS

~~~~~~~~~~~~~~~~

Сборник невероятных притч,

легенд, случаев и экстрактов

~~~~~~~~~~~~~~~~


* * *

Camelopardalis, или От автора

Однажды у одной доброй женщины появилось на свет странное существо-ксеноморф. Было оно на вид сродни человеку, да только нижняя часть тела была от леопарда, а верхняя — от верблюда. Словом, особой красотой оно не отличалось.

Как оно так вышло — Бог его знает. Да только характер у этого верблюдопарда был таким же парадоксальным, как и его анатомическое строение. С годами диссоциативность мышления только укреплялась. Друзей у него практически не было, но те, которые были, весьма его, однако, ценили, потому как ксеноморф был, в общем-то, прекрасно воспитанный, образованный и добродушный джентльмен. И этот случай достоин внимания любого заслуживающего уважения криптовирдолога.

У камелопардалиса был очень скверный нрав, он сочетал в себе буквально разнополюсные качества: малодушная трусливость соседствовала с ужасной гневливостью; нижайшее раболепие граничило с аристократической горделивостью; абсолютное незнание элементарных бытовых вещей сопрягалось с глубоким постижением тайных механизмов Вселенского порядка; невероятная лень уживалась со стихийными периодами гиперактивности; угрюмое мизантропство якшалось с постоянным желанием самовыражения и балаганной артистичностью; мясоедство имело равные права с вегетарианством; мрачная готичность — с весёлой придурковатостью; телесная слабость — со звериной энергией; дремучее ретроградство — с ультрарадикальным авангардизмом; безвольная аддиктивность — с твердокольной независимостью; продолговатая абиссидность — с поперечной эфиопностью; железобетонная логика — с дымносказочной мечтательностью; мужицкая неотёсанность — с утончённым романтизмом; ядовитое жало критики — с огалтелым идолопоклонством; истовый аскетизм — с дионисийским гедонизмом; гипноэротомахия — с гетеронигрофонией; хтоническая уродливость — с эльфийской красотой; медвежья неуклюжесть — с журавлиной грацией; змеиная уклончивость — с пробивающей прямотой; демоническая порочность — с ангельской чистотой; отвратительная нечистоплотность — с изысканной элегантностью и т.д. и т.п., в общем, налицо был сплошной ходячий гротеск.

Конечно, судьба подобных химерических личностей незавидна, тяжела и странна, как и они сами и силы, их породившие. Тем не менее, прожил верблюдопард долгую и насыщенную приключениями, опасностями и чудесностями жизнь и теперь готов поделиться своими историями с благодарными читателями/слушателями/зрителями. А историй у него — тьма.

* * *

История Али ад-Дина

На всех невольничьих базарах и площадях, во всех мечетях и чайханах, в каждой лавочке и в самом дворце халифа в тот день только и судачили о том, что некий ужасный человек раздобыл-таки запретный “Китаб Аль-Азиф”, вырвав его ценой сверхчеловеческой хитрости из пасти нефилимов Шаддата, хранящих его в подземных архивах баснословного Ирема, Города Колонн, и теперь направляется в Багдад, сея вокруг себя хаос, а впереди него летят бесчисленные сонмы песчаных самумов, несущих болезни, разрушения и смерть.

Повелитель правоверных, Харун ар-Рашид, не знал, что и думать, ибо логика и здравый смысл гармонично переплелись в его уме с верой в чудесное. Он созвал всех своих министров, улемов, муфтиев и астрологов, чтобы узнать, насколько правдивы базарные слухи, но даже его вазир Джафар ибн Яхья Бармаки и его друг-поэт Аббас ибн аль-Ахнаф не смогли рассудить, сколько было правды и сколько – вымысла в этих народных бреднях. Только попугай Харуна по имени Яго всё кричал и кричал: ‘Khalli balak! Khalli balak!’

В воздухе Багдада повисло тревожное ожидание. К вечеру один из стражников южных ворот увидал вдали надвигающийся песчаный шторм, застилавший весь горизонт огненной стеной, и сообщил об этом начальнику стражи. Весть дошла до хмуро сидевшего в тронном зале Харуна, окружённого диваном мудрецов, и он приказал всем торговцам закрыть лавки, а всем правоверным – укрыться в своих домах и читать Коран во избежании беды. Так был объявлен комендантский час.

В лихорадочной спешке горожане устроили настоящие беспорядки, и многие честные люди нашли свои пристанища в корзинах из-под рыбы, в чанах с помоями, в бочках с жиром и прочих малоуютных ёмкостях. И один только уличный гуляка Али ад-Дин не спрятал своё бренное тело от грозного самума*. Он рассеянно бродил по городским улочкам, на которых не было теперь ни души – даже бездомные кошки и собаки куда-то подевались, и вот Али вышел к южным воротам, намереваясь-таки выяснить, где правда, а где вымысел.


Он не боялся за свою жизнь, ибо не считал её за ценность.

Вот налетел первый штормовой порыв раскалённого песка, и чуть не сбил Али с ног, но тот только прикрыл лицо рукавом. Когда же он отнял рукав от лица, то увидал, что створки ворот распахнуты неведомой силой, и через них в Багдад входит гоповатый чёрный старик с горящими глазами, длинной грязно-белой бородой и в одной набедренной повязке, а в правой руке у него зажата небольшая книжица.

Али, недолго думая, подбежал к странному старику сзади и ловко выхватил из его когтистой клешни маленький томик зелёного сафьяна. Старик издал душераздирающий вопль, а наш щипач тут же бросился наутёк, только пятки засверкали – а бегал Али как заправский скороход! Когда же молодец остановился перевести дыхание в одном из переулков, то обнаружил, что вместо книги у него в руке зажата медная лампа.

Али ад-Дин немного оторопел, но сказать, что он был ошеломлён неожиданной переменой – значит, ничего не сказать, ибо наш удалец ещё и не такие фокусы на своём веку видал. Он и сам умел превращать одни вещи в другие – к примеру, из аспида сделать трость и наоборот, это проще жареного кебаба, надо просто сжать как следует височные доли рептилии и та впадает в своего рода каталепсию и становится тверда и пряма, как палка, пока не трахнешь оземь.

Между тем, Али долго крутил лампу в руках – это была довольно красивая вещь старинной басрийской работы с выгравированными по бокам словами на каком-то странном магрибском наречии, которые парень не мог прочесть.

Али ад-Дин привалился спиной к стене и стал задумчиво водить пальцами по надписям туда-сюда. Вдруг он услышал приглушённый злорадный смех, а из лампы заструился тоненькой струйкой синеватый дымок. Заинтригованный молодец приподнял крышку и заглянул внутрь лампы. Там он увидел – кого бы вы думали? – того самого гоповатого чёрного старика, размером с большой палец, сидящего на турецком ковре, курящего миниатюрный кальян и показывающего ему непристойные жесты.

Али ад-Дин рассердился, двумя пальцами схватил чёрного старика за пояс, выудил его из лампы и хотел уже раздавить как жука, но не тут-то было: тело чёрного старика вдруг стало увеличиваться в размерах и за пару мгновений вымахало выше минаретов. Голова старика терялась в тускло-красном шлейфе песчаной бури, застлавшей всё небо, а ногтём большого пальца ноги ужасный старик прижал Али к стене с такой силой, что у бедняги перекрыло дыхание, но лампу из рук он не выпустил.

И тогда несчастный багдадский гуляка прохрипел из последних сил: ‘А ну, шайитан, полезай-ка обратно в лампу, не будь я Али, сын Дина!’

Как ни странно, чёрный старик повиновался, уменьшился до прежнего смехотворного размера и с хохотом исчез в чреве лампы. И о чудо! – самум прекратился, как его и не было. А Али, отдышавшись и подтянув шаровары, пошатываясь, поплёлся к своему дому рассказать обо всём матери. Старушка очень удивилась, а впрочем, не слишком-то, памятуя о прежних похождениях своего непутёвого сына, и велела Али отправиться ко дворцу халифа вместе с магической лампой.

Делать нечего, побрёл Али среди оживающих мало-помалу улиц ко дворцу Харуна. Его долго не хотели пускать, сочтя за юродивого, но когда он сказал, что в лампе сидит ужасный чёрный старик и курит кальян, и при этих словах из ниоткуда раздался злорадный смех и дымок тонкой струйкой потянулся из носика лампы, стражники поверили ему и Али пустили на поклон к повелителю правоверных.      

   ‘Так значит, это всё правда?’ – наконец, молвил халиф, закручивая бороду в кольцо. ‘Я уж хотел рубить головы своим министрам и советникам, этим глупым ослам.’

‘Истинно так, о великий. Сидит здесь страшный старик.’

‘А ты его поймал. Ну и храбрец же ты, Али ад-Дин! Велю пожаловать тебе любые богатства из своей сокровищницы. Только вот лампу придётся конфисковать, от греха подальше. А теперь – будем же пировать!’ – хлопнул Харун ар-Рашид в ладоши.

И пировали они семь дней и семь ночей, и взрывали фейерверки, и стучали в тамбурины, и вино лилось рекой, и Али ад-Дин даже сочинил много недурственных мадхов, чем заслужил себе место надима при Харуне, но благоразумно отказался от него. А что стало с лампой, Аль-Азифом и гоповатым чёрным стариком – о том в другой раз доскажу.

––––––––––––––––––––––––

цитата

*Самум (с араб. Samum – знойный ветер) – песчаная буря, сопровождающаяся рядом аномалий.

* * *

Участь Худ-Худ

Птица Худ-Худ, переливаясь радужным оперением в солнечных лучах, пролетала однажды над горами Арарат.

С высоты своего полёта она внимательно, но в то же время несколько надменно разглядывала проплывающий внизу ландшафт, который был как на ладони. Худ-Худ торопилась – в этот день, в самую макушку лета, намечалось ежегодное культурное событие – великолепная конференция птичьего царства в долине Кулум-эль-Даббар, на которой собиралась вся элита учёных, философов и поэтов почтенной пернатой расы. Кроме своих собратьев по перу, Худ-Худ ожидала встретить там мудрёных нильских чибисов, полярных бук-гарфангов, восторженных колибри, высоколобых аистов, изящных фламинго, занудных пеликанов, крикливых воронов, вальяжных павлинов, молчаливых грифов, царственных орланов, остроумных попугаев, удивительных огненных фениксов, зловещих гарпий, колоссальных воромпатр и, что самое главное, Отца всех птиц, легендарного Симурга.

Сама Худ-Худ также подготовила речь и во время перелёта постоянно редактировала и дорабатывала её. Тема же доклада была такова: ‘Магические системы разных птичьих семейств и их взаимосвязь с примитивным шаманизмом ящеров.’

Худ-Худ слишком отвлеклась на редактирование в уме своей блестящей диссертации, ибо не сразу заметила, что на неё со всех сторон скалистого ущелья летят грубые шерстяные сети. Это уродливые киклопсы устроили ежегодную охоту на редкие экземпляры учёных птиц, которых они потом либо запирали в подземных клетках и дрессировали, либо же ощипывали и жарили с приправами, либо же делали из них чучела и продавали кентаврам в обмен на слитки орихалка*, которые грязные одноглазые чудища складировали в своих вонючих андерграундных обиталищах и охраняли пуще зеницы ока.

В любом случае, славную Худ-Худ ждала незавидная судьба.

Пойманная в душную сеть, она издала последний жалобный крик и вспорола себе живот острым клювом.


––––––––––––––––––––––––––––––––

цитата

*Орихалк или аврихальк (с греч. "горная медь") — таинственный металл или сплав, о котором упоминают древнейшие греческие авторы. Скорее всего, другое название для электрума, или самородного золота, представляющего собой сплав золота и серебра, обычно находимый в сокровищницах драконов. Ещё в седьмом веке до н. э. Гесиод сообщает, что из орихалка был сделан щит Геракла. В одном из гомеровских гимнов (ок. 630 года до н. э.) соответствующий эпитет применен к локонам Афродиты.

Самое подробное описание орихалка дается Платоном в диалоге «Критий». Со слов Крития, вещество это было в ходу в Атлантиде. «Большую часть потребного для жизни давал сам остров, прежде всего любые виды ископаемых твердых и плавких металлов, и в их числе то, что ныне известно лишь по названию, а тогда существовало на деле: самородный орихалк, извлекавшийся из недр земли в различных местах острова и по ценности своей уступавший тогда только золоту.»

В дальнейшем Критий сообщает, что «отношения атлантидцев друг к другу в деле правления устроялись сообразно с Посейдоновыми предписаниями, как велел закон, записанный первыми царями на орихалковой стеле, которая стояла в средоточии острова — внутри храма Посейдона». Кроме того, «стены вокруг наружного земляного кольца цитадели они по всей окружности обделали в медь, нанося металл в расплавленном виде, стену внутреннего вала покрыли литьем из олова, а стену самого акрополя — орихалком, испускавшим огнистое блистание».

* * *

Гог и Магог

Некогда в графстве Уорвикшире жили два великана, потомка древней расы Маджудж. Каждый из них ненавидел другого, и от того часто в окрестных землях можно было услышать, как ещё одна тихая деревушка сметена с лица Земли бурным выяснением отношений двух заклятых врагов.

Одного великана звали Гог, а второго – Магог. И Гог считал, что Магог украл его имя и приделал к нему уродливый слог. Магог же считал наоборот: что виноват Гог, укравший его двойной слог и отсёкший его, Магога, священный звук Маг.

И не было на этих остолопов никакой управы. Странствующих рыцарей Гог и Магог щёлкали как фундук, и люди устали оплакивать рыцарей и приносить им на могилы дрок.

Но вот по окрестным деревням стал гулять слух: с Севера пришёл ледяной великан, и звали его Муг, и был он велик, и источал смог.

Услышал об этом злобный прожорливый Гог, допил свой кипящий грог, вытащил сыр из под ногтей пальцев ног, покинул свой подземный чертог, и бормоча проклятия и размахивая своей дубиной из цельного ствола 500-летнего дуба, пошёл вниз в долину, чтобы Муг получил урок.

Услышал об этом монструозный Магог, зарычал от злости как только мог, дожевал свой телячий пирог, взвалил свою палицу из 700-летнего каштана на плечо, покинул свой пещерный берлог и вострубил в свой огромный мамонтов рог.

И увидел тогда Гог, и увидел Магог, что в долине прямо посреди заледенелого озера Лох-Дуарг стоит великан Муг, и заметает его снег.

И бросился с западных холмов вниз на врага Гог, и сотряслись холмы под весом его слоновьих ног.

И понёсся с восточных взгорий, как лавина, ужасный Магог, круша хвойные леса и хижины дровосеков в щеп.

И вот уже  рядом Гог. И вот напротив него Магог. А Муг стоит, как будто статуя, и усмехается, глазом не морг. И велик он, хоть и урод, и замахнулся на него Магог. И замахнулся на Муга Гог. И познали они оба рок.

И треснул под ними лёд, и утоп Гог. И утоп Магог, пуская пузыри среди тёмных зимних вод. А Муг всё стоял, не продрог. И пришли люди к озеру Лох-Дуарг из семи деревень, которые слепили Муга. И возликовали они. Цени свэг, брог.  

* * *

Идальго на час


Дон Фернандо Алонсо был идальго на час. Ему нравилось это занятие: только и знай, ходи себе в вечернее время по улицам Кордовы да рискуй жизнью и здоровьем за милых дам.

Вот и в этот раз: прогуливается дон Фернандо по городу, рассматривая мавританскую архитектуру, и видит – выбегают перед ним два молодца в накидках с капюшонами, а у одного рапира окровавленная в руке. ‘Ну, погодите у меня!’ думает дон Фернандо. Видят они, что навстречу бежит к ним идальго – и бегут в сторону от него, к докам Гвадалквивира, а один почему-то всё выкрикивает Аве Марию. А время позднее, и видимость так себе. Кричит им вослед идальго, требуя реванша, да тяжёл его доспех. Заглядывает дон Фернандо в переулок и видит там донью без чувств на земле. Подходит к ней поближе и наклоняется: донья хороша собой и богато одета, только вот очень бледна, а из-под корсета тоненькой струйкой течёт кровь.

‘Вот ведь дьяволы! Поди, ограбить порешили беззащитную женщину.’ – думает дон Фернандо.

Он берёт донью за руку – а рука её холодна как лёд.

И тут открывает она глаза – и не может оторваться дон Фернандо от этого взгляда карих глаз.

И тянутся к нему руки доньи, и обвивают его шею.

И видит дон Фернандо, что это не донья никакая, а гуль.

* * *

Глупый книжник и умный раздолбай

Жили-были в городе Каире два друга и были они весьма противоположных взглядов на мироустройство. Одного звали Хамас, второго – Саид, и был второй старше первого на пять лет.

Познакомились они так.

Саиду было тогда двадцать два года и он усердно учился, чтобы стать доктором наук, в частности, корановедения.

Поступать он хотел в знаменитый университет аль-Азхар, а пока штудировал философию и медицину в местном медресе.

Саид был очень хорошо воспитан и курил киф только по четвергам. А хамас, которому было 17 лет, был известный шалопай, знай себе мяч пинал и кифом баловался.

Идёт как-то после занятий Саид по улице и что-то соображает да в уме вычленяет. И видит он: сидит на ступенях кальянной лавки юноша в грязном бурнусе с мячом под ногами да себси так искусно забивает, что Саиду аж самому захотелось покурить, к тому же был четверг.

Саид подошёл к юному курильщику и присел рядом с ним, подложив под задницу для мягкости свой кушак, ибо не привык он сидеть на холодных каменных ступенях.

– Привет тебе! – громко сказал Саид, глядя на шустрого юношу.

– И тебе привет! – ответил парень, нимало не смутившись.

– Ты откуда да куда, учёная твоя голова?

Саид слегка опешил от проницательности молодого человека, но тут же взял себя в руки и сказал:

— Я – Саид, и иду я с занятий на северо-восток, где у меня дом.

– Хых. А я – Хамас, и я никуда не иду, а сижу здесь и забиваю добрый себси.

Хамас замолчал, а после опять заговорил:

– Вот скажи мне, многоучёный Саид, правда ли, что воспоминания – это самая субъективная вещь на свете? Ведь у каждого одно и то же общее событие запоминается совершенно по-разному, так?

Саид задумался, глядя на блестящий на Солнце медный черенок себси.

– Это сложный вопрос, брат. Проиллюстрируй его на примере.

Хамас широко усмехнулся, выпятив крупные желтоватые зубы и, хлопнув Саида по плечу, продолжал так:

– Ну, смотри. Предположим, сейчас мимо нас пройдёт девушка, у которой над головой будет крутиться огненный шар. Она зайдёт за угол и след её простынет, прежде чем мы сумеем опомниться. Так?

– Так. – сказал Саид.

– Вот, – ответствовал Хамас, поджигая набитую себси, – теперь, после исчезновения непосредственного объекта восприятия...

– Погоди! – перебил его вдруг Саид, – но ведь описанного тобой не может быть в природе. Это только в сказках такое

бывает.


Хамас аж сплюнул в пыль от негодования.

– Не может?! Именем Единого, как не может, когда ещё Ахмад аль-Газали в своей “Беседе птиц” написал, что в природе нет ничего невозможного! Что же ты за учёный, брат мой, если не знаешь таких простых истин? Недавно мой дядя Омар, который торгует на рынке лучшими турецкими коврами, рассказывал, что к нему в лавку заглянула молодая индийка с говорящей обезьянкой на плече, которая, мало того, что понимала вопросы и ловко отвечала на них, так к тому же ещё и обозвала дядю “хаволь ксоммак”!

– Ладно, ладно, к чему этот спор? – раздражённо осадил Саид разгорячившегося юношу, – предположим, что мы увидели девушку-джинни. Что из этого следует?

– Хаха, моя взяла! – обрадовался паренёк и затянулся что есть мочи себси. – Так, о чём бишь я... А! Остаётся объект восприятия, который может быть охарактеризован как душе угодно. Ты, учёный Саид, скорее всего в силу своего логического интеллекта, решишь, что это своего рода галлюцинация, рождённая твоим перегревшимся мозгом.

И хотя я буду убеждать тебя, что и я, Хамас, видел ту же самую девушку с огненным шаром над головой, это вряд ли переубедит твой упрямый лоб. Отныне девушка-джинни или кто она там – объективная реальность – окрасится в твоём воображении в фантастические цвета и пополнит коллекцию любовно собираемого хлама на чердаке твоего роскошного Павильона Памяти.

– Ну? – буркнул Саид, сделав глубокую затяжку и глядя на окна дома напротив, где видно было нескольких играющих кошек.

– Я же, в силу своего поэтически-мистического мышления, многоуважаемый брат, восприму эту девушку в её настоящем облике – а именно, что есть, то есть.

Следовательно, наши воспоминания – это мы сам, а то, как мы воспоминаем – это только способы нашего мышления, весьма и весьма отличные друг от друга.

– Но... – начал Саид рассеянно, – но что же считать верным – то, что я видел мираж или то, что ты видел джинни или искусную фокусницу?

– Саид с трудом закончил мысль и, привалившись к стене спиной, стал расслабленно глядеть на окна, где скакали кошки. Мимо проехала повозка, чуть не отдавившая обоим их ноги.

– Ай шайтаны! – крикнул вдогонь Хамас и хотел кинуть камень в возницу, но одумался и продолжал:

– О учёный Саид, брат мой, хоть ты и много выучил за свою жизнь, но право же, думать самому тебя явно не обучили.

– Это как понимать? – откуда-то издалека раздался голос Саида.

– Верно и то, и другое воспоминание, но опять же, то, что верно для одного, не верно для другого. Тут всё дело в субъективности мировосприятия.

– Ты меня совсем запутал, Хамас! – горестно воскликнул сбитый с толку Саид, – как мне теперь знать, правильно я толкую священные суры Quran-а или нет?

Они ещё долго беседовали до самого заката, а потом, на следующий день, Саид не пошёл в медресе на занятия, а снова пошёл курить с Хамасом и пинать с ним мяч.

* * *

Звёздная ладья


Почтенный доктор Масперос очень увлекался, ну очень увлекался египтологией. Он даже приобрёл на престижном аукционе саркофаг одного иерофанта из Долины Знати, что на западном берегу древнего города Уасет, и стал в нём ночевать.

Вот доставили к нему в апартаменты сей реквизит. Было это, по его собственным записям, в студёную февральскую пору, а из ритуального ящика-ладьи ещё не выветрился запах древних благовонных масел. Саркофаг был не очень-то вместителен: точнёхонько для габаритов среднерослого жреца Амуна, а доктор Масперос был человеком скорее крупным, чем худосочным, и неудобно было ему поначалу.

В первую ночь ему что-то снилось, но доктор плохо спал и ничего не запомнил, только речной песок чуть-чуть просыпал из его левого уха. На вторую ночь д-р Масперос выпростал руки и ноги из ящика и спал уже более комфортно, и ему даже снилось, что плывёт он на звёздной ладье по величественному Млечному Пути, а на носу и на хвосте челна стоит по гребцу в чёрно-золотом клафте, но лиц доктор не запомнил. Масперос проснулся в возвышенном расположении духа, размял затёкшие члены, сварил кофий и тут же приступил к каталогизации своей личной коллекции маленьких глиняных ушебти*. Работа шла как по маслу.

На третью ночь д-р Масперос спит и вновь видит сон, как он плывёт по Звёздному Нилу и наблюдает крушение галактик и рождение сверхновых. Гребцы всё так же молчаливо рассекают космический эфир и не обращают на него

внимания. Масперосу стало любопытно.

Оба гребца стоят к нему спиной и монотонно взмахивают вёслами. Доктор встаёт и осторожно подходит к тому, что на носу ладьи.

“Позвольте,” – обращается к гребцу Масперос, кладя руку тому на плечо.

“Хмм?..” – медленно разворачивается к нему гребец и пристально глядит на доктора.

До сих пор я терзаюсь в догадках, что же такое должен был увидеть несчастный д-р Масперос, что побудило его в тот же миг выпрыгнуть из ладьи в межзвёздное пространство, в котором он летит с равномерным ускорением и посейчас.

–––––––––––––––––––––––––––––––––––––

цитата

*Ушебти – специальные фигурки в заупокойном культе; своеобразные слуги для усопших

* * *

Справедливый приговор


Царь Сулайман ибн Дауд славился своим искусством заклинать гениев, духов и шайтанов.

Он всегда полагался на свой опыт, свои книги, свою печать и свою холёную бороду, да будет она всегда черна, как южная ночь.

Однажды к нему на приём пришли две женщины и говорили так.

“О всеблагой повелитель земель авраамовых, прикажи сей же момент испепелить эту колдунью, ведь, видит Яхве Саваоф, она наслала на мой дом и мою семью ватагу саламандр, и мой дом сгорел, и весь урожай пропал, и весь инвентарь, и муж мой сгорел, и две дочери моих задохнулись в дыму, и младший сын тоже.”

Так говорила первая женщина.

Вторая же ответствовала таким образом.

“О всемилостивый отец наш, сын славного Дауда, владыка ангелов и демонов, прикажи сейчас же отсечь голову этой чертовке, этой косноязычнице, ведь она всё лжёт, кроме того, она наслала на мой дом зловредных ифритов, и они разметали все наши посевы, замучили всех овец, унесли моего мужа и двух сыновей в свой гарем и развалили наш дом до основания, а свекрови моей выжгли на животе знак шем.”

Так говорила вторая женщина.

Сулайман ибн Дауд внимательно выслушал обоих, пощипывая бороду, а затем распорядился, чтобы ему соорудили пантакль, принесли инструменты и воскурили фимиам. И стал он призывать духов.

На зов Сулаймана явились Ракшафсар, повелитель саламандр, и Уреземех, повелитель ифритов. Обе женщины испуганно спрятались за колоннами тронного зала, выпучив глаза: они на самом деле не могли полностью поверить, что их царь – действительно заклинатель.

Приветствовал Сулайман ибн Дауд гротескных гениев по титулам их и заслугам. И стал царь Сулайман вопрошать дэвов.

“Знакома ли тебе, о Ракшафсар, или же кому-то из твоих подданных вот эта женщина?” – и указал он на ту, у которой, по её словам, сгорели дом и семья.

Ракшафсар отрицательно пожал могучими плечами.

“А тебе, о Уреземех, знакома ли эта молодая женщина или её муж, которого унесли твои подданные?”

И указал царь на вторую женщину. И Уреземех также отрицательно мотнул свирепой головой.

“Что ж, тогда повелеваю: забирайте обоих лгуний к себе в царства и пусть будут они вам честными жёнами на неопределённый срок!”

Сулайман взмахнул рукой, после чего Ракшафсар схватил вторую женщину, а Уреземех – первую (так они между собой уговорились), раздались оглушительные раскаты грома, и все они – и гении и лгуньи – как сквозь землю провалились.

А царь Сулайман встал с трона и пошёл гулять в сады, где было прохладно и пели птицы.

* * *

О том, кто помнит

Безвозвратно прошли те времена, когда боги были молоды, а люди возносили им молитвы в храмах и в домашних кумирнях и воскуряли им мирру, муск, шафран и лаудан. Прошла эра ветхозаветных пророков, и все античные боги были изъяты из обращения за ненадобностью. Остались только мёртвые статуи и причудливые имена, всё более обессмысливающиеся в свете сменяющих друг друга новых и новых поколений. Один только Усир Уннефер пребывает на своём незыблемом престоле, не свергнутый десницей Триединого Рамтха – ибо кто может заменить Главного Хранителя Мёртвых Имён?

Усир Уннефер помнит их всех. Розоволикая Изиза, дарующая людям свет и истину, её бледная тень давно уже истощила самоё себя в оплакивании былых гимнов и праздников урожая, покрывало её поблекло и истрепалось; Кроваворукий Сетх, некогда повелевающий грозами и войнами, призрачное подобие которого ныне осуждено влачить самое незаметное существование в глубинах мавзолеев сумрачного Дуата; Сакраментальный Тахути, чей кадуцей в своё время излучал в мир людей потоки знаний божественных дисциплин – где теперь этот кадуцей? Обломки его лежат на могиле Тахути, сделанной прямо под плитой каменного пола – и на плите той высечено: “Он знал”; Многомудрый Инпу, чьи изваяния до сих пор способны вселять ужас в суеверных людей – даже его роль свелась ныне к рутинной регистрации бесконечной череды новопреставленных, среди которых не было за эти века ни одного настоящего как грешника, так и святого, чтобы Психопомп мог бы взвесить его сакральный центр Эб и сравнить его с эталонным пером Маат (нынешние безликие новопреставленцы сплошь да рядом вообще не имеют Эб, и от пресыщения их никчёмными Ба чудовище Амту вот уже полтора тысячелетия как издохло, заработав заворот кишок); Царственный Хореб, чьё око некогда могло пронзать самые мощные слои невежества, его светящийся двойник потускнел и впал в деменцию – иногда его можно встретить слепо блуждающим и бормочущим бессвязные строки гимнов среди осыпающихся зал и гипостилей Дуата рука об руку с некогда жизнерадостной Бубашт, чей крадущийся хищный профиль с судорожно зажатым в иссохшей кисти систром теперь более уместен в галлюцинаторном делириуме опиофага, нежели в светлых грёзах добродетельных людей.

Усир Уннефер помнит их всех. В руках его изогнутый жезл-хекет и плеть-нехеху, а белый атеф его осиян уреем. Кажется, он дремлет или пребывает в забытьи. У подножия его трона два сфинкса – две истины-Маат – устремляют взгляды в Вечность. И тела их окаменели от неподвижности.


* * *

18 ноября, 2015, Кахира

Intermezzo

Восток – дело звонкое.

Влияние ориентализма на подсознательном (символьно-сновидческом) уровне.

Открытые врата в Алям аль-Митталь.

Когда Киплинг пытался выразить в текстовой форме своё понимание ориентализма, ему это удалось довольно мутно. Что же он пытался передать? Ему слышались бубенцы на филигранных уздечках лошадей, протяжные крики верблюдов, шумные партии синкопированных дарабукк из проезжающих мимо тук-туков, жужжание ленивых слепней, бульканье мятного кальяна, бесконечный чант муэдзинов; ему виделись разноцветные ткани, пальмовые макушки, геометрические орнаменты, блестящие шпили минаретов, запруженные кривые улочки, улыбки, полные солнца, кварталы недостроенных домов, разрушенные стены древних гробниц, перевёрнутая луна, отражённая в зеркале великого Хапи, бутыльки с аромамаслами, стройный девичий стан, задрапированный в ляпис-лазурь; ему чуялись запахи жасмина, акации и тамариска, благовония из Хиндустана, вонь свежего навоза, тонкий аромат розового масла, затхлая тяжесть подземных усыпальниц, раскалённость полуденного солнца, фруктовая приторность шиши и так далее.

* * *

Сувенир

Туристы похожи на скачущих сорок – только дай им какую-нибудь блестящую старинную штучку.

Так и наш мистер Дэнгвуд – ну на кой чёрт потянуло его в эту дурацкую барахолку на окраине курорта в Хургаде? На кой, спрашивается, рожон?

А вышло, леди и джентльмены, вот что. Идёт себе наш мистер Дэнгвуд – и вдруг как будто  какой невидимка схватил его, м-ра Дэнгвуда, за макушку и повернул его голову ровнёхонько на 90 градусов западнее центральной оси движения. И ухватил глазами, усиленными контактными линзами, м-р Дэнгвуд, что перед ним, прямо по левую руку, у какой-то пыльной магазинной двери, рядом с наваленными в кучу горшками и циновками стоит высокий худой араб в засаленном бурнусе, а в руке у него, в длиннющей грязной ладони, зажата какая-то странная вещица.

М-р Дэнгвуд теперь уже сам останавливается и глядит на высокого араба, а тот улыбается золотыми коронками и шепелявит на прескверном инглише:

“Э-ээ, миштер шахиб, не прахадите мимо, брат, помогите штарику!”

“Чем же я тебе могу помочь?” – спрашивает м-р Дэнгвуд.

“Э-ээээ!..” – хитро улыбается высокий араб. – “Купиш у миня эта фалшебна фещь, она отфэчать тэбе на любой фапрош, а я покхупать хлеба шваим шынам и дачерям и фнукам и жинэ и матерь жины.”

И тянет грязную длинную ладонь к носу м-ра Дэнгвуда. А мистер Дэнгвуд смотрит с опаской и некоторым омерзением даже на ладонь и на вещь в ней и видит, что вещь эта – самая что ни на есть натуральная бальзамированная голова обезьянки в миниатюрной красной феске, уродливая, сморщенная и пахнущая сандалом.

  М-р Дэнгвуд сперва отшатывается от такой мерзопакости, а после спрашивает у грязного шарлатана:

“И что же ты думаешь, негодный араб, по-твоему, честный англичанин поведётся на такую глупость?

А араб только хитровато смотрит на своего потенциального покупателя и отмахивается от кружащих вокруг слепней.

“Как же голова какой-то там мартышки сможет ответить на любой мой вопрос? А, разбойник?” – не унимается м-р Дэнгвуд.

Араб улыбается ещё шире прежнего и отвечает, качая высоколобой головой:

“Э-эээ, дарагой мой эфенде, ты разве не видишь, эта не прошто засахаренный голофа обешьяны, а валшебный экшпонат! Фот спроши у нево, сколька она штоить?

Тут м-ру Дэнгвуду уже и самому смешно стало. Решил он отвести душу от мыслей насущных на этом базарном пройдохе.

“Ладно, мартышка, сколько ты стоишь? – спросил м-р Дэнгвуд вслух довольно громко.

И тут в мозгу м-ра Дэнгвуда раздался голос на чистейшем англосаксонском.

“Я,  глупец ты эдакий, стою ровно столько, сколько любовных интрижек было у тебя на стороне, пока миссис Дэнгвуд ходила в оперу и ещё не слегла от туберкулёза.”

Надо отдать должное щедрости м-ра Дэнгвуда: арабу хватило золота на хлеб для всей своей обширной семьи.

Вот уже шестой день м-р Дэнгвуд сидит в номере и задаёт голове мумии вопрос за вопросом. Иногда он смеётся, иногда плачет, а иногда и то и другое разом.

* * *

Абдуль-Гол


Закат окрасил песчаные дюны пламенным багрянцем, и караван расположился на стоянку. Бедуины из племени бану киндаа кормили своих верблюдов и набивали трубки, торговцы, сплошь копты и персы, проверяли сохранность своих ковров, повара-мулаты наспех готовили в котелках ужин, охранники-зинджи зевали и перешучивались, только Закир ад-Бениф неотрывно глядел в то место на горизонте, где пески будто плавились, дрожа в алом мареве. Сколько ещё всего неизведанного есть под Солнцем!

Закир, будучи единственным сыном богатого купца, путешествовал с караванами его отца, формально обучаясь дипломатии и торговле, но на самом деле всецело отдавая себя изучению древних и легендарных мест, храмовых руин и удивительных загадок исчезнувших цивилизаций.

Около двух лун тому их караван держал путь в Кайро, и Закиру не терпелось увидеть Стража Времени, Абдуль-Голя, лишь одна голова которого возвышалась над песком, размером с трёх слонов и, по слухам, сильно обезображенная много веков назад одним фанатиком. Там же высились наполовину занесённые песками безупречные геометрические фигуры поразительных размеров, изваянные будто бы древним народом адитов, великий город которых, Ирам, был разрушен гневом Аллаха тысячелетия назад.

Закир помнил как сейчас: когда последние угли в жаровнях были потушены и лагерь погрузился в сон, он бесшумно выбрался из своего шатра, захватив с собой лишь свой наточенный скимитар, и, пробравшись мимо дремлющих зинджей, бросился бежать по остывающим дюнам, избегая нор скорпионов и гнездовий аспидов. Вдалеке, по правую руку, мерцали огни Каира. Закир проделал немалое расстояние, прежде чем подошёл к берегам Великой Реки, поросшим благородным папирусом. Он не знал, как лучше переправиться, пока не увидел несколько изящных  лодок, очевидно, рыбацких. Тогда Закир договорился с двумя коптскими рыбаками, и за пару золотых драхм был в конце концов переплавлен на другой берег. Долго ещё шёл усталый Закир в сторону плато Гизех, пока, наконец, на него не пахнуло вечностью и взору его не открылись пирамиды и их Страж…

Юноша был повергнут в странное благоговение перед чудовищным Абдуль-Голем, который, казалось, вот-вот выпростает своё непомерное туловище длиной с купеческий корабль из-под горы песка и с титаническим рыком бросится на маленькое разумное существо, застывшее перед ним. Отец Ужаса действительно соответствовал своему названию: Закир весь похолодел от ощущения бездны времён, которое веяло от циклопической фигуры древнего Стража Времени.

Но Абдуль-Гол не оживал, хотя струйки песка с тихим шуршанием иной раз скользили вниз с его могучего бюста, будто каменный монстр еле заметно втягивал или выпускал воздух. Закир уселся перед статуей прямо на холодную ночную землю, скрестив ноги, и стал медитировать.

Понемногу юноша впал в совершенное гипнотическое оцепенение, и тут перед его мысленным взором возник величественный лик Абдуль-Голя, который стал вещать ему свои истории, собранные за последние тысячелетия. И узнал Закир о божественном народе адитов, возводивших немыслимые по своей грандиозности постройки для астрономических наблюдений, используя некую скрытую психическую силу, и о том, как был создан Страж Времени, и о прежнем его виде и назначении (а Абдуль-Гол изначально имел львиную голову, а вовсе не человеческую), и о падении цивилизации адитов, и о многовековом запустении культового комплекса, и о возрождении его руками фараонов страны Та-Кемет, и об их легендарных династиях, и о вторичном падении учёного народа, и о разграблении памятников, и о надругательстве над древними обсерваториями диких кочевых племён, предков его самого. Проходили перед внутренним взором духовидца бесконечные вереницы лиц всех форм, цветов и нравов, и каждое лицо открывало ему свою забытую историю. И скорбно было Закиру слушать мыслеобразные речи духов древнего Стража, и не мог он больше выдержать оккультного инсайта, и вышел тогда из медитации, погрузившись в глубокий сон.

А когда Закир открыл глаза, уже занялась заря, и Абдуль-Гол стоял всё там же, хранящий своё невозможное гностическое молчание.

* * *


Игра не стоит свеч

Один магрибский учёный муж как-то раз выведал по старинным свиткам, что в одном страшном и безлюдном месте, а именно, в некрополе долины Дра Уба-эль-Шаннах, в захоронении одного знатного номарха сокрыт чудесный артефакт исчезнувшего народа, приручившего силы гравитации и трансмутации веществ. Этот артефакт именовался Хептаэдрисом, и можно было с помощью него превращать железо в золото, олово в серебро, а золото и серебро – в чистейший электрум.

Магрибинец был уже не молод, поэтому, ничтоже сумняшеся, нанял для сего проэкта троих искусных грабителей гробниц: Хафриза, Рафаля и Нареда. Он пообещал каждому сундук рубинов, снабдил молодцев картой некрополя и пожелал доброго пути.

И вот под покровом ночи три опытных следопыта оседлали своих верблюдов и отправились в путь по пустыне Синай. Много дней шли они по пескам и слушали вой голодных койтов. На двадцать второй день дошли молодцы до узкой избитой дороги, ведущей в ущелье Дра Уба-эль-Шаннах. Содрогнулись их сердца при мысли о делах, которые будто бы творятся там после захода солнца, помолились они и вошли в ущелье. Солнце ещё было высоко, но тщётно Хафриз сверялся с картой магрибинца — то ли такой могилы в скале не существовало, то ли её напрочь завалило камнепадом. Рафаль всё только и делал, что гневался и проклинал старого чернокнижника на чём свет стоит. Настала ночь, и грабители гробниц разбили стоянку между двумя портиками  скальных усыпальниц, которые соответствовали двум ближайшим точкам по отношению к крестику на карте. В месте их стоянки шла сплошная каменная порода. Не хотели  всё же Рафаль и Наред оставаться тут на ночлег, но Хафриз был отчаянным малым и не желал уходить с пустыми руками.  

Вот воссияли звёзды, и арабы, пересчитав на ночь чётки, улеглись спать. Только Рафалю никак не спалось, и тревожно было ему смыкать глаза. Он знал, что ночью некрополи становятся особенно опасными из-за прожорливых койотов, гулей и разных демонов. И тут слышит он из-за каменной стены, что прямо за его спиной, какой-то глухой нарастающий шум, как будто приближается из скальных подземелий нечто опасное и ужасное, и передёрнуло Рафаля при воспоминании о всех тех байках, что он слышал в караван-сараях по дороге в ущелье. А байки те были про богомерзких существ, рыскающих по некрополю при свете луны. Рафаль поглядел на ночное небо и нашёл на нём звезду Аль-Голь*.

И жалобно замычали верблюды, вытягивая шеи и суча стреноженными ногами, и округлились их глаза, и перестали они жевать свою жвачку.

А подземный странный гул всё нарастал, и видит Рафаль, перевалившись на другой бок, что светятся трещины в скале, и свечение это образует собой бледную кривую арку, и начинают камни сдвигаться в стороны, открывая черноту внутреннего пространства.

И слышится Рафалю клацанье сотен когтей по камню, и уходит у него душа в пятки, и холодеет затылок, и выпрыгивает из груди сердце, и змеится ужас по позвонкам, и потеют ладони.

Вскакивает с земли Рафаль и начинает трясти и тормошить компаньонов, что есть мочи, ибо потерял он от страха дар речи. Но друзья его не просыпаются от зачарованного сна, а топот и визг и рык и хрип и лязг всё ближе, и Рафаль, схватив ятаган, бежит за камни, спасая свой живот.

Глядит он из-за камней и видит, как в страшном сне: из-за провала в стене ущелья струится призрачное мерцание, и вот чья-то лысая уродливая голова показывается из мрака. Это, несомненно, голова ночного каннибала-кутруба. С жутким подвываньем выползает нечисть на скальную площадку, а за ним выскакивают ещё и ещё и ещё. Кутрубы урчат и визжат в предвкушении пиршества, потихоньку подбираясь к осоловелым от ужаса верблюдам. Вот они вгрызаются несчастным животным в глотки и пьют их кровь, а затем раздирают на части мощными кривыми когтями, каждый длиною с дамасский кинжал.

Из проёма в стене появляется, неуклюже прыгая на одной ноге, чудовищный демон-наснас, у которого только половина тела. В руке у высоченного наснаса магический жезл, покрыт же демон льняными бинтами с ноги до половины головы. Он что-то приказывает вурдалакам, и те хватают беспомощных Хафриза и Нареда и утаскивают их сонные тела внутрь усыпальницы. Остальные кутрубы вместе с их ужасным визирем, повизгивая и похихикивая, как гиены, скрываются в проёме, кроме одного, который всё нюхает воздух, подбираясь к валунам, за которыми сидит Рафаль.

Тогда Рафаль, собрав мужество в кулак, прыгает из-за камня  и ловким взмахом ятагана отсекает кутрубу его мерзкую лысую башку с заострёнными ушами и длинным кроваво-красным языком. Рафаль, пнув голову убитого демона, осторожно заглядывает внутрь гробницы и видит ступени, уходящие круто во тьму. Приставным шагом опытный вор спускается в заупокойные подземные хоромы – всюду его глаза натыкаются на статуи сфинксов, погребальные урны и саркофаги. Рафаль бесшумно проходит вестибюль и слышит вдалеке истошные вопли компаньонов – наверняка, их уже приносят в жертвы ужасным богам с головами шакалов, крокодилов и пантер. Мавзолеи пустынны, и это настораживает следопыта. Инстинктивно свернув направо, Рафаль попадает в сокровищницу и не верит глазам своим: перед ним в стеклянном ларце на пьедестале из чистого электрума покоится лучезарный Хептаэдрис – вор узнал его по рисункам, которыми снабдил его и компаньонов старый магрибский чернокнижник. Рафаль осторожно открывает витрину, достаёт магический ромб и стремглав бежит наружу! Вот он пролетает вестибюль и взмывает вверх к спасительному выходу. Но в конце ступеней его ожидает каменный тупик. Он жмурится от ужаса и…

В комнате звонит утренний будильник. Мистер Эрнест Лонгхорн недоумённо трёт руками заспанные глаза. В его голове назойливо трепыхается всего один вопрос: “Где я только что был, чёрт возьми?”

---------------------------------------

цитата

*Алго́ль (β Per, 26 Per, Бета Персея) — кратная затменная переменная звезда в созвездии Персея. Переменность звезды была замечена ещё в древности и вызывала демонические ассоциации. В названии, прослеживаются арабские корни: глагол غال (гальa — губить, убивать) и существительное الغول (ал-гуль — злой дух, чудовище); глагол هال (hальa — устрашать, пугать) и существительное الهولة (ал-hульа — чудовище, пугало), где h звучит с придыханием, как украинское «г». В изображении созвездия Персея Алголь изображался как глаз отрубленной головы горгоны Медузы.


* * *

Притча о Либромане

Один человек, сидя однажды в кресле за книгой в темный вечер, сообразил вдруг, что пока он читает книги, особенно научно-познавательного содержания, он будет жить, то есть существовать. В этом цель его жизни и тайна его бессмертия. Он последовал зову своей глубинной памяти и стал судорожно поглощать громадные шкафы всевозможных книг: современной ему беллетристики, поэзии, драматургии, научных трактатов и философских изысканий. Благодаря развивающемуся дару сверхчтения или буквоедства он все быстрее и быстрее сжирал своими алчущими глазищами тонны и тонны сначала печатного, потом и рукописного текста. Постепенно, перечитав всех современников, а затем – всех классиков, вплоть до древнейших времен, известных нашей науке, он углубился с головойв загадочные, темные воды оккультных, метафизических знаний. Он исчитал до дыр такие невероятнейшие, сакральнейшие хроники, как Некрономикон безумного верблюдоносого прокаженного араба Абдулы Ал-Хереза, Завещание Соломона Духоборца и Драгоценные Скрижали Гермеса Триждыученого. Книга Тота и Книга Дзиан, легендарные манускрипты тибетских Адептов и не менее священные свитки атлантов с островов Пасхи были отданы на растерзание его неутолимой жажде познания. Он так был поглощен поглощением непоглощенного, что даже не заметил стадию наполнения и предался безудержно пресыщению. Вскоре Чтец понял, что не доживет даже до 2000-летнего возраста, если не умерит свой пыл, потому что для него осталась только одна-единственная библиотека, наиболее сокровенная и древняя в истории нашего мироздания.


Он оставил ее на десерт во времена своего разгула. Теперь же практически все книги подлунного мира, за исключением последней библиотеки, были перечитаны, а новые не спешили создаваться, благо все человечество, кроме Чтеца, было уничтожено вследствие тотальных стихийных катаклизмов, грозных смертоносных эпидемий и чудовищно жестоких войн. Каким образом выжил он – непонятно, если только не брать в расчет тот факт, что большую часть своей продолжительной жизни он обретался по всяким подземельям и катакомбам, набитым пыльными фолиантами и гримуарами и населенным невероятно древними, неведомыми креатурами. Так вот, в этот недобрый час Чтец понял, что в этом конечном пункте его исканий и размышлений он должен максимально замедлить темпы своего бешеного сверхчтения. Он доживет в своем бренном, трухлявом теле до 2000 лет, прочитав 77 Величайших Рекордов Шаданакара. За это время что-нибудь в верхнем мире да изменится, может, появятся новые люди, среди них вновь будут творить писатели и философы, и создастся много новых книг. Но как не развалиться от такого громадного возраста? Человек всё-таки уже не ощущал себя таким молодым, как восемьсот лет тому назад.

Итак, человеку 1355 лет, до 2000-летия ему никак не меньше 645 лет, а книг всего 77? Человек закусил губу, но, собравшись с духом, спустился в подземные хладные гроты.

Он с трепетом прошел мимо двух мрачных Стражей Тайн, проводивших его горящим взором своих безликих голов – показал им, значит, пропуск! – затем прошел через аметистово мерцающую диковинную галерею в огромный сводчатый зал, по размерам схожий с тронным.

Здесь его тут же схватил под руку ветхий Хранитель Архива и беззвучно предложил осмотреться. Человек немножко побаивался и содрогался от здешнего запаха затхлой, сырой могилы и мерзел перед внешностью своего Провожатого. Гигантского роста, тем не менее иссохшее бальзамированное существо, завернутое в давно истлевший гиматий, обладало сладковато-тошнотворным запахом Вечности и скалилось человеку прямо в лицо мутными, тусклыми глазницами.

Однако ж мумия не без чувства юмора! Хоть она и загробно молчала (следствие акта бальзамирования), но чарами определенными обладала и рисовала перед Чтецом образы, один потешнее другого. Человек забавлялся странным, невиданным вещам и явлениям, встававшим перед его внутренним взором всякий раз при виде Хранителя. Но он старался сохранять серьезность и самообладание и больше смотрел по сторонам от себя, чем на гротескную исполинскую фигуру.

В каждом отдельном алмазном ларце лежало по огромному, толстенному фолианту, невероятные, сумасбродные замки сковывали их уста. Книги лаконично молчали. Но зато беззвучно, разноцветно гудели. Чтец наслаждался сакральным зрелищем. Высокий Хранитель Архива, Книжный жрец, Либромант (не путать с главным героем – Либроманом!) рассказывал гостю про каждую Великую Книгу, рисуя чудесные видения и образы. Человек только диву давался и рот разевал. Внезапно он понял хитрость Либроманта – тот хотел скорее умертвить его и сожрать, как падаль, рассказав ему вкратце значение всех здешних Рекордов.  Чтеца сначала даже пот холодный прошиб – как так, взять да сожрать?! А как же его, человека, неугасимая жажда нового знания, его жизненная основа? Он уже вознегодовал, а потом и вовсе в ярость стал впадать – принялся исступленно толкать и поддевать своего гигантского ветхого Провожатого, Либроманта. Но существо не реагировало. Тогда рассвирепевший в апогее инстинктивной вражды Чтец стал его колотить и выламывать тому его длинные иссохшие конечности. Жрец не выдержал такой бесцеремонности и ударом лапы пришиб недостойного на месте, а затем, спустя пару недель, стал трапезничать его зловонными останками. Так тщеславная жажда жизни вкупе с эгоизмом губит самое себя. Входите в библиотеку с раскрытым сердцем!

* * *


Притча о Воздушном Замке

– И вот человек встал и закончил свой рассказ. Он размял затекшие ноги, стряхнул пыль со штанин, собрал свой скарб, закинул его за плечо и пошёл по улице на закат.

– А как звали человека?

– Его звали Маскотт.

– Какое странное имя. Вроде марки джинс.

– А ты чего хотел, звёзд с неба? – хмыкнул Джиблус.

– У тебя самого имя более сказочное.

– Имя как имя, что уж тут.

В комнате собрались трое – два представителя XY-хромосом и одна представительница XX. Посреди комнаты стоял широкий дубовый стол, забитый всяким хламом. Чего только там не было! И шары, и чайные принадлежности, и книги, и папирусы, и маленькие резные идолы, и курекрякицы, и политические карты, и геммы, и орехи, и офорты, и мундштуки, и словари, и пантакли, и жевачки, и шумерские цилиндрические печати, и конструкторы, и скарабистры. Свет был приглушён, горели свечи в стеклянных баночках, распространяя запах лаванды и зелёного чая. Обладательница XX-хромосом, по имени Ельза, полулёжа в кресле, дрыгала ногой в тапочке, гладила котофея и сосала барбариску. Её друг-сосед, сидя на полу и оперевшись головой об потёртое сиденье софы, ободранное кошачьими когтями, сверкал в полумраке жаждущими знания зраками. Со стороны балкона был слышен ночной невнятный говор выпивох, отдалённый шум неумолчной автотрассы и пение сверчков. Рассказчик по имени Джиблус сидел на стуле за столом на противуположном конце комнаты, рядом с приоткрытой дверью и имел загадочный вид.

– А куда пошёл человек по имени Маскотт? – наконец спросила барышня Ельза (она была в косплеевском костюме а-ля школьница Алиса с бантами).

– Он отправился в Воздушный Замок доктора Граувакки.

– И долго он шёл?

– Весьма, милочка.

– Его кто-нить сопровождал? – спросил третий. – Ну там, животное-талисман или оруженосец, мэйби?

Джиблус, казалось, задумался на секунду-другую, потом его стул заскрипел, как бы в раздражении.

– Нет.

– А как ты узнал об этом?

– Он мне рассказал, когда я встретил его в таверне на перевале в Генуэзских горах.

– Он был пьян? – спросила Ельза.

– Отчасти.

– А вид имел потрёпанный?

– Слегка; медные пуговицы на его непромокаемом жёлтом плаще позеленели, а край рукава был зашит армейским швом.

– А он умеет завязывать морские узлы 38 способами?

– Да, в молодости он плавал на бриге "Кармадон-8" и научился не только узлы вязать.

– И что он тебе рассказал? – спросил третий.

– Он рассказал мне новости со всего света и со всего полусвета вдовесок.

– А про Воздушный Замок графа…

– Да, и про него тоже. Это жемчужина его коллекции приключений.

–  Ну расскажи! – заканючила Ельза, как малое дитя (что, впрочем, является типичным паттерном поведенческого габитуса Алисы в Стране Чудес).

– Рассказываю. – Джиблус, со скрипом переместившись на своём заслуженном месте во главе стола в более удобное положение, вдруг изменил свой голосовой ключ с "нравоучительного" на "захватывающий". Тут же в комнате как будто стало темнее, а у Джиблуса виднелась над столом только часть острой скулы, блестящий глаз и глубокие провалы глазниц.

– Так вот, друзья мои. Чтобы туда попасть, нужно быть личным другом или хотя бы знакомым семьи Граувакки. Маскотт таковым не был; но он знал кое-каких высокопоставленных лиц, которые в свою очередь, одно время вращались в кругах, члены которых, в особенности, нефтяной шейх Зубир эль-Омар и княгиня Боровская, были однажды в гостях у сэра Грау.

– Ого! Как это он лихо завернул! – удивился третий.

– Да. Чтобы попасть в Воздушный Замок, надо подняться на вершину горы Джебель-Фуразим и поститься там пять рабочих дней. На утро шестого с горних высей спустится верёвочная лестница, по которой путник сможет влезть наверх.

– А эти… шейх и княгиня тоже постились неделю?

С улицы донёсся рёв восьмистакубового ротора яхтомотоцикла, неминуемый "тыц-тыц", напоминающий о британской индастриал-группе "throbbing gristle” и пьяные одобрительные вопли дворовых вурдалаков.

Джиблус переждал этот спектакль и вновь сконцентрировался на развёртывании своей невидимой трёхмерной шкатулки-фабулы.

– Я этого знать не могу, дорогой мой человек. Но сэр Граувакка справедлив ко всем слоям населения равноценно.

–  А что такая примитивная система? С лестницей верёвочной? – спросила Ельза.

– Вот такая система. – ответил Джиблус. – Достигнув верха, путник оказывается на заоблачном плато, поддерживаемом антигравитационным силовым полем.

– Где-то я это видел или слышал. А, это ж у этого япо…

– Миядзаки, да. В точку. Но Маскотт не знаком с его мультипликацией.

– А, Граувакка – это вроде Роботника, да? – спросил третий с триумфальной ленцой, как будто справился с новой функциональной теорией диффузионных полей Шварца–Геймгейзинга.

– Сейчас всё узнаете. Обождите.

– Ну?

– Значит, так. Повсюду на том плато высятся колоннады изящных ротонд и садово-парковые ансамбли, в которых журчат фонтаны и гуляют фламинго, а на фоне шикарнейших ландшафтов из причудливых плавающих в воздухе сферических мониторов льются параболические ноктюрны симбиотического ритм-барокко. Но наша цель – замок, чья громада роскошных минаретов и куполов возносится ввысь на несколько сот кабельтовых. Башни Замка Граувакки сделаны из чистейшаго песка.


– Чего? Из песка? А почему не из граувакки?

– Потому что Граувакка – это фамилия хозяина замка, а не материал, из которого изготовлен замок.

– Но почему песок-то? Он же…

– Ладно, приврал я чутка. Замок сделан из прозрачного зеленоватого кварцита и частично – из горного хрусталя, с примесью стекловолокна, хромобсидианита и термобитума (это для фундамента), а сам исполинский дворец возносится на 1500 этажей вверх, сверкая золотом и лазурью в чистом небе. И каждый зал каждого этажа – это высочайшее произведение мультимедийного концепт-арта. На самой вершине центрального купола установлен гигантский громоотвод из сплава, известного как электрум.

– Ага, знаю, из него ещё зубные коронки Кармен Электры, да? – блеснул эрудицией третий.

– Точно. Вернее молниепривод. Когда в штормовые дни по ионосфере Земли прокатываются мощные разряды атмосферного электричества, эта восхитительная Игла Граувакки фокусирует на себе ужасное напряжение – по словам Маскотта, он оказался в тот день как раз в подобную погоду и сказал, что у него дух захватило от созерцания этого рукотворного сверкающего Мьёлльнира. Молнии бьют в неё ежесекундно – настолько быстро, что их дискретность перестаёт восприниматься глазом и создаётся эффект гигантического плазма-шара.

– А сам барон Граувакка, наверное, проводит опыты в своей лаборатории под куполом… ну, такой архетип безумного учёного XIX-го века? – завороженно, с придыханием спросила своим низким мурлыкающим тембром большая андрокошка Ельза.

– Этого я не знаю, но Маскотт сказал, что под куполом находится его самое драгоценное помещение, в котором барон занимается изысканиями в области образования природного электричества в морских организмах. В частности, Маскотт краем глаза увидел там плавающих в огромных аквариумах электромедуз, электроугрей и электрополипов, а также ужасных слепых глубоководных рыб вроде удильщиков.

– Вау, как это дивно! – воскликнула чуть ли не в оргазме Ельза, сжимая котофея в своих грациозных тисках бёдер. Котофей заурчал несколько придушенно. – А Граувакка ныряет в неуклюжем костюме водолаза к своим питомцам раз в неделю?

– Маскотт мне этого не сообщил. – отрезал Джиблус.

– Так он попал в Замок-то? – спросил уставший от чудес третий.

Внезапно за окнами прогремел раскат грома – уже давно ощущалось предвестие грозы, но все в комнате были заняты беседой. Вурдалаки за окном попритихли – видимо, разбрелись по подъездам. Ельза поёжилась в кресле, а котофей выскочил из её мягких цепких объятий и стремглав бросился на шкаф. Огоньки свечей затрепыхались в налетевшем порыве ветра, люстра закачалась в темноте, звеня блестяшками.

Джиблус внезапно расхохотался.

– Да, чёрт дери, он попал внутрь – на другое Маскотт и не рассчитывал! Клянусь всем, что заканчивается на "Йод", Маскотт был желанным гостем в любом месте, овеянном легендами!

Его слушатели, казалось, ощутило нечто странное в атмосфере окружающей их ночи благодаря синхронности надвигающейся грозы и стихийных элементов рассказа Джиблуса.

Первым подал голос третий, программист Эдик.

–  Он что, был невидимкой? Или взломщиком-читером, э? – послышался наивный голос с дивана.


– Нет, монсеньор, Маскотт умел кое-что получше – он непревзойдённый мастер Вежливости, Этикета и Хороших Манер. Подойдя к угрюмым стражникам в смокингах и тёмных очках, что сторожили парадный вход, он продемонстрировал им своё высокое воспитание, рассказал незатейливую историю с моралью о Касатке и Гарпуне, и его тут же приветствовал мэтр-д-отэль с сияющей улыбкой безжизненного лица. Манекен-распорядитель провёл Маскотта в Гостиную Залу, похожую на Зал Павлинов в поместье Саммеццано, но гораздо вычурнее и помпезнее, где Маскотту были предложены прохладительные напитки и головные стереоскопы.

– Стереоскопы?

– Да, они необходимы для более целостного восприятия фантастической коллекции Замка Граувакки.

– Типа сеанса в Синемаксе 7D?

– Йеас. Один сплошной сеанс. Так вот, Маскотт поблагодарил голограмму мэтродотэля и начал персональную экскурсию.

– А Граувакка?

– Тот был оповещён, но не спешил с появлением.

– А голограмма дворецкого?

– Она/он сопровождала его по залам.

– Ага.

– Маскотт проходил через анфилады удивительных покоев, каждый из которых представлял собрание тематических и не очень диковин, которые Граувакка добывал ценой риска для жизни у зажратых коллекционеров изо множества параллельных миров.

– А с нашей Земли он добывал?

– С нашей Земли тоже кое-что имелось.

– А…

– Вот он вошёл в Зал Искусств Народов Палиманги.

– А там? – спросил третий.

– Там ему предстали гигантские морские раковины всех цветов и форм, резные идолы и невиданные вибрафоны из трубчатых продолговатых костей неких редких пустынных рептилий. Потом Маскотт направился в следующий зал, где были собраны причудливые механические артефакты династии Цю-Минь-Шо. Затем он оказался в Зале Памяти Древнего Архипелага Гулага.

– А там? – спросила Ельза.

– А там ему явились уродливые каменные изваяния и пыточные орудия чудовищного Ордена Серпокросса.

– Ух! – вырвалось у третьего.

– Затем он перешёл вместе с голограммой дворецкого и некой служанкой-креолкой по имени Зу в залу Дарданеллического Брош-Экра.

– А там? – спросил Эдик-руки-скрипты.

– А там он узрел поющие ониксовые статуи мастеров-аммонитов, а также музыкальные инструменты указанной эпохи.

– А потом?

– А потом Маскотт с отвалившейся челюстью, в стереоскопах и с кислородным коктейлем с запахом бордосского лаймфрута поднялся на скоростном лифте сначала в Купол Обзора, а потом на верхние галереи ТРК барона Граувакки.

– А там?

– А там были роскошные сады и лабиринты, в нишах которых стояли схоластические астролябии и разные клепсидры.

– А там?

– А ещё там на скамейках сидели одалиски в тончайших пурпурных, индиговых и изумрудных шелках, курили чубуки с мерванским опиумом и алафесским табаком, заплетали другу другу косы на краю фонтанов и мозаичных бассейнов, играли на арфах и взмахивали веерами, на которых двигались журавли и верблюды, как в праксиноскопах.

– А там? – не унимались слушатели.

– А там Маскотт увидел арку с надписью: "Арарам".

– А там? – спросил третий.

– А там стоял вигвам.

– А там? – спросила Ельза.

– А там сидел сам барон Граувакка и играл в покер с толстым носатым сквалыганом Нофрепутрой.

– А там?

Всё


Статья написана 22 марта 2017 г. 01:24

Кларк Эштон Смит

Мемноны Ночи / The Memnons of the Night

[01,02,1917]

<Из сборника The Face by the River>

* * *


Звенящие от жара бронзы горизонта, который с точки, внушительно удалённой, кажется спаянным с иссиней хрусталью стального неба, они противостоят чёрной роскошью своих порфирических форм непреодолимому взору солнца. Воздвигнутые в предрассветные сумерки первобытных времён расой, чьи громоздящиеся гробницы и грады теперь равны пыли своих строителей, медлительно струящейся по пустыне, они вытерпели, чтобы встретить пугающие зарницы будущего, выходящие из-за порубежья в огненной ярости, пожирающие покровы ночи на широких просторах мёртвых земель, схожих со Сфинксовым ликом. На уровне с горизонтом далёким их тетрибрийские лбы хранят гордость царей титанических. В их непримиримых щербатых очах, лишённых зрачков, зияет окаменелое отчаяние тех, кто слишком долго взирал на Вечность.    

Немые, словно горы, из коих высечены их железные формы, рты их не знали прогорклости солнц, проходящих в триумфе огня от одного горизонта к другому над распростёртой землёй. Лишь ввечеру, когда запад подобен раскалённой духовке, а дальние горы тлеют подобно румяному злату в глубинах горящих небес – лишь ввечеру, когда восток становится бескрайним и смутным, и тени пустынные сливаются с растущей Тенью Ночи – тогда, и только тогда из засохших глоток немого камня вырывается музыка и несётся к горизонту бронзовому, тоскливо, но сильно звучащая, странно и напыщенно-громко, схожая с пением чёрных звёзд, или литаниями божеств, вызывающих забвение; музыка, что заставляет дрожать пустыню до самого её базальтового сердца, что вызывает вибрацию гранитных глыб в заброшенных гробницах, до поры, пока последние эха её ликующего гласа, кошмарные, как трубы Судного Дня, не станут едины с чёрным затишьем безвременья.

Э. Эрдлунг, 2017      

Примечание: На самом деле эти статуи принадлежат не греческому Мемнону (эфиопский царь и герой Троянской войны, чьё имя означает "Правитель утренней зари"), а фараону Аменхотпу III-ему, жившему за 3400 лет до сегодняшнего дня, великому строителю, стратегу, чревоугоднику и развратнику. Они фланкировали вход в его величественный поминальный храмовый комплекс в фиванском некрополе, что на левом берегу Нила, ныне не сохранившийся. По свидетельству Страбона, в 27 году до н.э. произошёл землетряс, расколовший северную статую, которая теперь по утрам, накалившись,"поёт",  вернее, издаёт протяжный гудящий звук навроде современной музыки формата drone. Тон издаваемого статуей звука во всём античном мире считался эталонным для настройки музыкальных инструментов. Кларк Эштон же по ошибке или недознанию в этой миниатюре представил, как "колоссы" поют вечером, а не утром, причём обе одновременно, что можно извинить тем, что Смит не был в египетских Фивах. Статуи сделаны из блоков розоватого кальцита, транспортированных древними египтянами из каменоломни в Джебель эль-Ахмар, неподалёку от Каира, без использования водного транспорта, что поучительно.


17 Марта 1862, Колоссы Аменхотепа III, Фивы, западный берег.


Статья написана 11 марта 2017 г. 04:14

LIBER NULL & PSYCHONAUT

[1 April 1987]

Peter J. Carroll

Выдержки

Перевод: Э. Эрдлунг [2017]

Иллюстрации: Andrew David/Brian Ward


**************************

цитата

Экстраполя́ция, экстраполи́рование (от лат. extrā — вне, снаружи, за, кроме и лат. polire — приглаживаю, выправляю, изменяю, меняю) — особый тип аппроксимации, при котором функция аппроксимируется вне заданного интервала, а не между заданными значениями.

ДЕМОН ХОРОНЗОН

Во многие системы оккультной мысли закралась забавная ошибка. Имеется в виду упоминание о некоем высшем "Я" или Истинной Воле, незаконно присвоенное эзотерикой у монотеистических религий. Как следствие, мы имеем множество людей, которым нравится представлять, что у них есть некая внутренняя самость, каким-то образом более реальная/спиритуальная, чем их обыденное, низшее "я". Однако факты показывают обратное. Нет такой части чьих-либо представлений о себе, которая не могла бы быть изменена путём достаточно сильных психологических техник. Не существует ровным счётом ничего такого, относящегося к тебе, ко мне или к кому угодно ещё, что не могло бы быть изъято или изменено. Должный стимул при должном применении способен превратить коммунистов в фашистов, святош в демонюг, робких – в героев и vice versa. Нет никакого суверенного санктуария внутри нас, который бы репрезентировал нашу истинную натуру. Никого нет дома во внутренней крепости. Всё, что мы лелеем как наше эго, всё, во что верим, есть лишь то, что мы скомпилировали воедино с момента нашего рождения и во время последующих опытов. С помощью драгсов, промывания мозгов и других техник экстремального проникновения мы с лёгкостью можем сделать человека приверженцем другой идеологии, патриотом другой страны или последователем другой религии. Наш ум – просто расширение нашего тела, и нет такой части его, которая не могла бы быть изъята или модифицирована.

Единственный элемент нашей самости, который существует над временной и мутабельной психоструктурой, зовущейся нами "эго" – это Киа (не путать с Моторс). Киа – намеренно бессмысленный термин, данный жизненной искре или жизненной силе внутри нас (придуман и введён в обиход английским художником-визионером А. О. Спейром). Киа не обладает формой. Она не есть то и не есть это. Мы практически ничего не способны сказать о ней, за исключением того, что это пустой центр сознательности, и оно есть "то", чего оно касается. У него, этого нечто, нет никаких качеств, как то: доброта, сострадание или духовность, как и их противоположностей. Однако, Киа всё же даёт некое ощущение сознательности или осмысленности, когда мы переживаем или желаем что-либо, и это оказывается более очевидным для нас, когда мы переживаем что-то мощное. Смех в экстазе позволяет мельком почувствовать это.


Центр сознательности бесформенен и лишён каких-либо качеств, из которых ум мог бы оформлять образы. Там нет никого дома. Киа – анонимус. Сами же мы – непостижимые биомистические  силовые поля из гиперизмерения, если вам так больше нравится, с прикреплёнными к ним разумом и телом. Ошибка столь многих оккультных систем заключена в том, что они воображают, будто бы Киа имеет некую предопределенную или внутреннюю природу/качества. Это просто выдавание желаемого за действительное, попытка дать космическое обоснование своему "эго".

Наше эго есть то, что, как полагает наш ум, мы собой являем. Это образ нас самих, который прорастает из нашего жизненного опыта – нашего тела, пола, расы, религии, культуры, образования, социализации, страхов и желаний. На нас оказывается колоссальное давление, чтобы развить интегрированное и самоуверенное эго. Нам необходимо точно знать, кто мы есть и во что мы верим, как и необходимо быть способными защищать эту идентичность. Чем более сильно мы отождествляем себя с чем-то, тем с большей силой мы отвергаем противоположное. Таким образом, наисильнейшие и сверхнавязчивые эго относятся к наименее совершенным существам. Те, кто превозносят силу, могут быть поставлены в позицию слабости. Те, кто стремятся творить добро, могут увязнуть во зле.

Развитие эго подобно строительству замка, отгораживающего от реальности (Мервин Пик – "Замок Горменгхаст"). Это, конечно, даёт некоторую степень защиты и чувства нужности, но чем больше замок, тем более он притягивает атаки, и, в конце концов, он должен рухнуть со скалы. Это – следующая проблема. Все крепости – это ещё и тюрьмы. В силу того, что наши чаяния предполагают отрицания своих оппозиций, они серьёзно ограничивают нашу свободу.

Большинство мистиков и религиозно настроенных магов склонны описывать свой мистический опыт в терминах трансценденции. Они описывают самих себя, словно бы затянутых в нечто гораздо более огромное, подобно листьям в вихрь, или слезинкам, падающим в океан. Они заявляют, будто бы их собственное эго было уничтожено и слито в союз с божеством. Ничего такого по сути не происходит. Они просто применяют некоторые формы гностической экзальтации, чтобы раздуть собственное эго в необъятную версию того или иного бога, которую они заботливо культивируют. Сам процесс не слишком отличен от того, каким пользуется чёрный маг, чтобы раздуть своё эго до космических масштабов, с той лишь разницей, что религиозному типу мышления требуемо божество, под маской которого достигаются собственные интересы. Они, то есть мистики, могут также демонстрировать показное смирение, дабы скрыть от самих себя чудовищность своей мегаломании.


Точно такая же вещь происходит, когда маг пытается призвать своего Священного Ангела-Хранителя (сокр. САХ). Источник сознательности существует лишь как способность воли и восприятия. Любые имена, образы, символы и директивы, которые маг получает в ответ на вызов, суть лишь преувеличенные артефакты его собссного ума и эго, и, возможно, ещё телепатические фрагменты информации от других людей. Из-за того, что он добывает эти сообщения в состоянии гнозиса, адепт скорее всего склонен принимать их нон-критически. Гнозис также высвобождает подсознательную креативность, и сообщения по эфирному каналу выглядят ещё более соблазнительно, если связываются воедино с неожиданной востроумностью.    

Мы, каждый из нас, дамы и рапсоды, имеем реального Священного Ангела-Хранителя, или в простонародье Киа, который суть наши силы сознательности, магии и гения. Также Мы имеем прискорбную склонность зачаровываться простыми продуктами нашего гения, путая их с самим гением.

Эти навязчивые побочные эффекты имеют собирательное наименование, Хоронзон, или, возможно, демоны Хоронзон, так как это множественность. Поклоняться этим созданиям – значит заточать себя в безумие и призывать возможную катастрофу.  

Вера в бога или вера в чьё-либо эго – одно и то же. Каждый человек уже есть сам по себе болезненное видение своего Бога. И религиозный маньяк, и чёрный маг приобретают определённую харизму и миссию через соответствующие навязчивые идеи, но в итоге их поиски оказываются бесплодны, так как они не способны выйти за пределы своих же раздутых страхов и желаний по направлению к реальной вещи-в-себе – анонимному и бесформенному, но от этого не менее фантастическому, энергоресурсу внутри самих себя.

Тот факт, что мы сознательны, магичны и креативны – это самая таинственная и невероятная вещь во вселенной. Любой бог или высшее эго, которых мы способны вообразить, с необходимостью менее удивительны, чем мы сами по себе, так как они есть просто примеры наших творений. Что до меня, я не испытываю желания давать какой-либо ощутимый ярлык, атрибут или глиф бесконечной мистерии внутри ядра моего сознания и за пределами иллюзорной вселенной. Существует мудрый афоризм, что либо Абсолют невыразим, либо он меньше нас.

Призвать Священного Ангела-Храмовника (а.к.а. Киа Моторс) – парадоксально трудновыполнимая задача. Так как оно не имеет формы, нет никакой возможности заполучить его воображаемый слепок. Оно не может быть вызвано усилием воли или же воспринято, так как само по себе есть корень воления и восприятия.

Если некто всё же призывает САХ с общими ожиданиями разнообразных знаков и манифестаций, тогда, если затрачено достаточно гнозиса, его гениально-магическая ёмкость эти феномены обыкновенно и производит. В альтернативной версии, если кто-либо входит незапланированно в экзальтацию, то в таком случае свободная и основанная на личных воззрениях воля обычно привязывается к нарождающимся мистическим идеям данного индивидуума. В обоих случаях гребец промахивается мимо лодки. Дайте же мне повторить моё обескураживающе простое послание. Настоящий САХ – это просто сила сознания, магии и гения в себе – и ничего более. Она неспособна манифестировать самоё себя в вакууме. Она всегда выражает себя в некой форме – но эти выражения не есть само искомое.

Есть, видимо, лишь два варианта того, как можно призвать САХ а.к.а. Киа. Сперва, на его место можно поместить эго путём намеренного поиска единения с чем угодно, отвергаемым в здравом уме. Во-второй, скрытая божественная сила Киа может быть прощупана как корень всех актов сознательности, магии и гениальности, путём выполнения как можно более разнообразных и обширных серий этих актов.

Призывай часто, как сказал оракул божественной бутылки.

И изгоняй демонов Хоронзона, когда бы они не манифестировались.

**************************

УРОВНИ СОЗНАТЕЛЬНОСТИ

С самой зари психологической науки, люди не уставали разрабатывать новые и новые схемы сегрегации ума. Все эти схемы более или менее умозрительны и никоим образом не соотносятся с наблюдаемыми структурами внутри мозга. Многие из них попросту отображают моралистические предрассудки своих создателей. В целом, все системы картографии сознания лажают, так как комплексность разума превышает любые софистикации по поводу него. Даже такое, казалось бы, очевидное разделение мышления на сознательный и подсознательный уровни представляется сомнительным. Внутреннее содержание ума выглядит подсознательным; тут всё дело в способности воспоминания, и существует целостная шкала от легкодоступных до наиболее секретных материалов, и совершенно без надобности проводить произвольную линию из любой частной точки. Большая часть того, что провозглашается "королевством высоких материй", оказывается на поверку микстурой из желаемых моралистских мыслишек и – в меньшей степени – более тёмных дисфункциональных инстинктов и стремлений.

Ни психология, ни психиатрия не пришли к сколько-нибудь заслуживающим внимания выводам в своих попытках понять, как же элементы содержимого ума взаимодействует между собой. Причина и исцеление безумия выглядят столь же таинственными, как восемьсот лет назад. Какими бы ни были связи между мозговыми элементами, очевидно, что сознание действует в пределах шкалы 5-ти состояний, и они следующие: гнозис, осознанность, автоматичность, сновидчество и бессознательность.


Бессознательность используется, за редким исключением, исключительно для отдыха тела и поддержания организма в безопасности в течение тех тёмных часов, к которым он не адаптирован. Сновидчество, которое обыкновенно, если не постоянно, возникает во сне, имеет несколько функций; оно позволяет разуму переварить сознательный опыт и эмоционально скорректировать его. Также это состояние служит окном в психическое измерение и в малодоступные регионы памяти. Автоматический режим позволяет нам совершать все те действия, которые требует от нас утренняя жизнь: ходьба, еда, вождение машин и ещё миллион и тележка других мелких бессмысленных задач, которые не требуют никакой затраты мысли после того, как однажды были изучены. Пробуждённость возникает, когда мозг реагирует не-автоматическим путём на какой-либо стимул/раздражитель. Некоторые умы могут быть приведены в состояние осознанности только необычными внешними событиями (похищение пришельцами, к примеру); другие же могут автостимулировать себя для достижения такового уровня. Градус и длительность пробуждённости, порождённой каким-либо стимулом, может варьироваться в значительных пределах – от краткого мига до нескольких дней и более, основываясь на силе интеллекта. Уровень гнозиса возникает, когда ум интенсивно сосредотачивается на чём-либо. Это не одно и то же, что усиленно думать о чём-то, потому как в данном состоянии интенсивной пробуждённости мыслеход уменьшается, и объект приложения сознания полностью занимает внимание. Ужас, ярость, оргазм и различные неподвижные медитации способствуют вхождению в это состояние.

Роботический уровень сознания получил и продолжает получать уйму палок от мистиков всех сортов. Если возможность управлять тачилой или идти пешком на автомате вполне пригодна в быту, то совершенно нежелательно провести так всю свою жизнь. Несмотря на это, данное состояние имеет и другие полезные функции. Во время роботического режима зачастую происходят инспирации и/или ясновидческие феномены, и из него же могут кастоваться зачарования. Большинство мировых гениев имели какое-либо автоматическое хобби или развлечение (вплоть до разгадывания сканвордов и составления парадоксов), с помощью которых они создавали вакуум в своей пробуждённости, через который могло просочиться что-либо ценное. Подобным же образом, львиная доля методологических форм дивинации служит для загрузки ума бездумной автоматической рутиной. Так же дела обстоят и при кастовании зачарований: здесь существеннейшим фактором является то, что процедура должна быть исполнена без какого-либо думания о ней.  


Хотя уровень осознанности и является полем, в котором мы можем оттачивать наши методы и теории, а также получать опыт наиболее насыщенных смыслом моментов жизни, он имеет весьма низкую применяемость в магии. По факту, чем более некто сосредотачивается на данном состоянии, тем сложнее для него становится овладение магией. Гностический уровень – это та самая купель магических сил и мистических состояний сознания. Не обращая внимания на цунами многословных излияний о том, что мистический опыт доступен только через интеллектуальный план, мы можем с лёгкостью сказать, что такое гнозис и как достигнуть этого уровня. Гнозис есть интенсивная концентрация осознанного внимания на чём-либо, включая идею самости или отсутствия таковой. Большинство экстремальных эмоций (и не обязательно приятных) могут инициировать его, и далее следует проникновенный сеанс однонаправленного пси-фокуса на выборочном объекте (например, тибетский хоррорный ритуал чод – прим.пер.). Это захватывающее умосозерцание ведёт мистиков к трём стандартным ошибкам. Во-первых, может создаться иллюзия, что субъект и объект концентрации – это одно и то же. Во-вторых, можно прийти к убеждению, что субъект больше не существует. В-третьих, может возникнуть навязчивая идея, что объект концентрации – это высочайшая вещь во Вселенной.

Выражаясь магически, гнозис – это такое состояние, в котором воля и восприятие могут с лёгкостью достичь и прикоснуться к реальностям за пределами ума. Само это состояние куда менее интересно, чем то, что может быть с его помощью осуществлено. И, естественно, существуют такие формы деятельности, которые задействуют несколько уровней сознательности. К примеру, роботический уровень продолжает функционировать всегда, за исключением наиболее ошеломительных моментов пробуждённости, и его элементы активны даже в гнозисе. Большая часть трансовых и гипнотических состояний приходится где-то посередине между роботическим и сновидческим уровнями. У меня есть подозрения, что некоторые части сновидческого уровня продолжают действовать в пробуждённом режиме, хотя и без нашего ведома, подобно тому, как звёзды продолжают светить при свете дня, хотя мы и не видим их.  

Большая часть людей идентифицируют себя с роботическим или осознанным уровнем, некоторые деятели искусства и безумцы чувствуют себя как дома в сновидческом мире, а мистики склонны соотносить свою истинную сущность с гностическим уровнем. В соответствии с магической перспективой, все эти утверждения не верны. Самость есть ни что иное, как точка, в которой бесформенная жизненная сила (она же Киа, но не Моторс) получает опыт. Ввиду того, что сознание возникает только через интерфейс Киа/Разум, мы не способны добраться до корней Самости посредством умопостроений. Чтобы заполнить этот провал или вакуум, мы воздвигаем Эго. Оно, это Эго, есть слепок с Самости и Киа, выстроенный нашими привычками. Киа же способна выражать себя на любом уровне и чувствовать себя одинаково уютно во всех них или же ни в одном.

Магическое обучение направлено на следующие вещи:

а) раскупорку пренебрегаемого сновидческого уровня;

б) проведение опытной экспертизы содержимого автоматического уровня и добавления в него новых программ;

в) включение/выключение уровня пробуждённости по желанию;

г) вхождение в гнозис и оперирование в нём.

Нормальная человеческая жизнь проходит в плавании между бессознательным и роботическим уровнями, прерываемая странными моментами сновидчества и пробуждённости. Маг должен приложить усилия для установления новой связи между уровнями пробуждённости и сновидчества с целевыми экскурсиями в роботический и гностический уровни для выполнения специальных упражнений.

~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~

ШАМАНИЗМ

Шаманизм есть наша древнейшая мистико-магическая традиция, дамы и господа. Именно из него родимого проистекают чуть более, чем все религиозные искусства и магические ремёсла. Шаманская традиция продолжает цвести и плодоносить и по сей день на всех южных континентах – в Австралии, Африке и Южной Америке. Истоки её следует искать в першобытных охотничьих стоянках, однако она сохранилась и в будничной жизни полуосёдлых поселений, где имеет обыкновенно форму знахарства. Вторжения современной цивилизации практически выжгли шаманизм в Северной Америке, Океании, Северной Азии и внутри Полярного Круга. Некоторые шаманские знания, тем не менее, выжили в виде европейского ведьмовства, в то время как на Ближнем Востоке шаманизм оказался поглощён жреческими культами античности.

Из анализа сохранившихся и из остаточных записей ныне вымерших шаманских культур мы можем вывести два умозаключения. Во-первых, несмотря на огромность географического пространства, разделяющего эти шаманские сообщества, они пользуются практически одними и теми же средствами. Во-вторых, именно эти шаманские знания и силу пытаются заново открыть для себя современные чародеи. Базовый принцип магии, как и базовый принцип науки, с годами не меняется, но он может быть утерян. Шаманизм представляет нам достаточно исчерпывающие магические технологии, которые резюмируют все оккультные темы. Человечество ныне испытывает великую нужду в этих способностях, и такого не было со времён Первой Эры, если тут, конечно, мы имеем в виду понимание вещей, а не саморазрушение. Некогда шаманизм направлял все человеческие общины и настраивал их в равновесии с окружающим миром в течение тысячелетий. Весь наш с вами оккультизм есть не что иное, как попытка вызволить обратно это поразительное утерянное знание. Давайте же взглянем, на каких традициях зиждется шаманизм.

Шаманская сила не может быть постепенно аккумулирована подобно другим технологиям. Шамана можно назвать счастливчиком, если его ученики сделают какие-либо шаги за пределы его собственных достижений. Шаманские технологии столь сложны для освоения, что традиция предписывает адепту умение направлять постоянный приток таланта, просто чтобы он мог предотвратить самого себя от дегенерации. По этой причине шаманы обыкновенно склонны описывать свои традиции как бы приниженными по сравнению с успехами прошлых времён. Только лишь редкий, исключительный практикант может получить что-то от более легендарных сил.


Типичный суккубус в обличье баптистской монахини. Автор: Faustus Krow

Центральной темой для шаманизма является восприятие иного мира или же цепочек иных миров. Этот тип астрального/эфирного измерения является местом обитания разнообразных сил, сущностей и потенций, которые вполне способны создавать реальные эффекты в подлунном мире. Душа шамана путешествует сквозь это измерение, находясь в экстатическом или интоксицированном состоянии транса. Путешествие может быть предпринято в целях дивинации, либо для излечения от болезни, либо для нанесения удара по вражинам, либо чтобы найти охотничьих животных.

Перспективные шаманы обычно избираются из числа кандидатов, обладающих необходимой нервной конституцией. Они могут быть как направлены извне, так и принуждены внутренне к принятию шаманского инструктажа с помощью силы, представленной в шаманской культуре. В ходе инициации происходит путешествие в другой мир, встреча с духами и опыт смерти-перерождения. В этом последнем испытании, у кандидата перед внутренним взором проходит видение собственного расчленённого тела; его свежеванием часто занимаются фантастические существа или духи животных; после этого пиршества духа происходит воссоединение тела из останков (та самая тибетская практика Чод). Новое тело непременно содержит в себе дополнительную часть, которая часто описывается как 25-ое ребро или же включения магических кварцевых камней, иной раз как тотемный дух. Этот опыт графически символизирует расположение эфирного силового поля внутри тела или наделение его разнообразными экстра-способностями.

В большинстве шаманских систем эта эфирная сила выделяется через область солнечного сплетения для магических действий близкого радиуса, но может быть послана также и через глаза или руки. Это тоже самое, что Чи, Ци, Ки, Ка, Кундалини или аура.  

Шаманская традиция охватывает полный спектр магических тем. Экзорцизм и целительство – основные навыки, разделяемые адептом с обществом, и они зачастую происходят в трансе и экстатических состояниях, в течение которых происходит потусторонне странствие шамана в поисках нужного средства. Для клиентов также могут производиться магические нападения и защита; сами шаманы достаточно часто устраивают между собой магические дуэли в целях выяснения, кто же круче, при этом часто принимая свои потусторонние животные формы для этих надобностей (Гэндальф и Саруман).

Некоторые шаманисты культивируют аномальный психоконтроль, с помощью которого противостоят экстремальным уровням жары, мороза или боли. Огнехождение, при котором ярость пламени магически сдерживается, дабы не спалить плоть – одна из избитейших вариаций на эту тему и распространена по всему земному шару.

Участие в потустороннем спиритическом конгрессе предполагает обширный диапазон сущностей: сюда входят разнообразные природные духи (элементеры), звериные и растительные сущности и прислужники, тени мёртвых, секусальные духи, такие как инкубы и суккубы, а также сам рогатый бог (Цернуннос кельтских друидов), даже в тех землях, где не водится рогатых животных. Выход из Иномирья происходит через опасные сталкивающиеся врата (Сцилла и Харибда?), сходные с современной концепцией Бездны. Сновидчество ничуть не уступает трансу как важный метод получения доступа к Иномирью.

Шаманские инструменты варьируются от шамана к шаману и от шаманки к шаманке в весьма высокой степени, но зачастую сюда входят шумовые музыкальные инструменты, такие как бубен или трещотка из змеиных позвонков, нужные для призыва духов и вызывания транса, а также разнообразные предметы силы, чаще всего это кварцевые кристаллы. Экстраординарная традиция шаманизма, повторимся мы вновь, есть первоисточник всех оккультных систем, и к нему и ни к кому более мы должны обращаться, ежели хотим собрать по крупицам магию, древнейшую науку человечества, и вновь её использовать.

~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~

ГНОСТИЦИЗМ

В I-II вв. новой эры в различных частях римской империи появляется масса причудливых культов, особенно в Александрии Египетской, этом кипящем котле народов и культур в устье Нила. Эти культы известны ныне как гностические. Их идеи и деятельность кажутся достаточно странными, так как они одновременно и античные, и высоко продвинутые. Когда чёрный порядок иерархического христианства начинает набирать силу, он тут же энергично и жестоко подавляет эту активность. Однако, нельзя винить Джисуса за религиозные бесчинства, чинимые во имя его. Гностики оставили нам богатое наследие письменного материала, и некоторые из этих культов продолжали существовать в тайне, влияя на развитие магического искусства в последующие века. Средневековые катары и альбигойцы определённо заимствовали некоторые гностические доктрины, и в этой главе мы убедимся, что их наследие может быть обнаружено во множестве других сфер.

В гностической мысли существует большое число нитей. Сюда относятся и космологические спекуляции, развитые в достаточной мере, чтобы тягаться с наиболее рафинированными восточными системами. Некоторые из этих спекуляций предвосхищают средневековую Каббалу и астрологию. Была и высокоорганизованная система магических практик, дошедшая до наших с вами дней по большей части в форме артефактов. У гностиков имелись и разнообразные этические системы, основанные как на совершенно расхристанном либертарианстве, так и на суровой аскезе. И те, и другие практики могли быть одинаково хороши для достижения освобождения в любой частной ситуации. Прежде же всего, гностицизм был сопряжён с мистическим опытом – гнозисом – который противопоставлялся либо Пистис Софие, либо предопределённости. Чем же остались памятны гностики для мировой истории, так это в первую очередь своими апокрифическими историями, простёбывающими ортодоксальные религии своего времени.

Гностицизм имеет первостепенную важность в становлении европейского оккультизма, так как представляет собой синтез греческого, египетского и восточного озарений, который был быстренько стушёван в андеграунд и возникает позднее в работах средневековых и ренессансных магов, у трамплиеров, в ведьмовстве, у розенкрейцеров и в наше с вами доброе агностическое время.

Что касаемо гностиков, для них никакая концепция Б-га, Абсолюта или чего-то ещё столь же необъятного не обладала достаточно ёмкостью. Они полагали, мало того, что Сверх-Существо было совершенно невыразимо и за пределами всего, что можно было бы сказать или помыслить о нём жалким человеческим мозгом. Они высмеивали безнадёжно ограниченную концепцию антропоморфного Абсолюта, которую заботливо пестовали другие религии, и прилагали все усилия, чтобы говорить об этом настолько скудно, насколько то возможно par excellence, за исключением того, что Оно является слишком внушительным, чтобы иметь какие-либо мысли на сей счёт. Для гностиков это было схоже с Дао или Пустотой. Они, тем не менее, подтверждали, что существует некая частица этого Бесконечно Большого Числа (далее — ББЧ) в человеке и в каждой живой твари. Гнозис же означал переживание этой первозданной искры внутри себя.

Естественно, что бесконечной темой гностических дискуссий была проблема того, как ББЧ пришло к идее расщепить себя на фрагменты и снизойти в материальную экзистенцию. Из этих дискуссий произросло множество теорий, одна другой гностичнее. Некоторые были просто поэтическими аллегориями данного процесса, выраженными в терминах сексуальности. Некоторые были аллегорическими комментариями к человеческой психологии – ведь каждая космология подразумевает и психологию. Другие представляли собой извинения за осыпания насмешками прочих религий. А совсем уж другие были, судя по всему, настойчивыми попытками высмеять саму идею понимания этого космологического процесса внутри человеческого ума в целом. В конструировании этих необыкновенных теорий гностики продуцировали разнообразный и колоритный промежуточный магический мир, населённый градациями Эонов и Архонтов, находящийся где-то между подлунным царством и Абсолютной Реальностью.

Космограмма Офитогностиков, позаимствованная Розенкрейцерами

Абсолютная Реальность дала начало сонму Эонов, обычно тридцать числом, которые окружали материальную вселенную. Эти Эоны были не столько временными периодами, сколько духовными принципами или Принцами. Эта идея, очевидно, была заново ангажирована доктором практических и магических наук Джоном Ди, который назвал их Тридцатью Эфирами. Разнообразные напряжения, присущие Эонам, результировали, произведя на свет большое количество Архонтов, или управителей. В других системах гностической мысли Абсолютная Реальность сама по себе была Первым Архонтом, а уже из неё путём процесса, названного по-гречески Эннойя, или мысленная проэкция, вышла последовательность Архонтов, обычно семеричная, или Хебдомада. Эннойя первого Архонта произвела в том числе и сущность, поименованную Барбело (или Барбелон/Барбелит), имевшую женскую или андрогинную природу. По другой версии, Барбело может быть отождествлена с Великой Пустотой, в которой манифестировала себя Первопричина, она же Первый Архонт. Вот так всё запутано.

Каким-то образом из этих космических принципов проявилась сила, ответственная за творение этого мира. Зовётся она по-разному: Иалдабауф, или Саваоф, или Иао, или Семесилам, или ещё куча наименований. Иногда эта сила имеет семеричный аспект и соотносится с астрологическими планетами. Сила эта понималась как андрогинная или мужская, а манифестация её была с зооморфной головой. Она ответственна за сотворение материальных существ, в которых Абсолютная Реальность, снизойдя до столь неблагородного поступка, вдохнула жизненную искру. Барбело же известно нам как Бабалон или Нуит, великая звёздная мать, в которой каждой порядочный гностик должен искать растворения, дабы приобщиться к величайшему таинству. Иалдабаоф – просто очередная манифестация вездесущего рогатого бога, известного трамплиерам как Бафомет, а христианам как Диавол. В некоторых гностических системах появляется также драконья сила, понимаемая как Мировой Змей или Левиафан, окружающий всю вселенную и закусывающий свой хвост (он же древнеегипетский змей времени Мехен, он же алхимический Уроборос).

Симон Маг толкает речь в кругу философов

Отношение гностиков к материальной жизни – хоть и противоречивое – является прямым следствием их гнозиса и космологических спекуляций. Имея опыт взаимодействия с искрой вечности внутри себя, они осознавали, что их ничто не может уязвить в этом мире, и поэтому они были свободны делать что угодно. Некоторые занимались особенными практиками, чтобы затемнить эту искру жизненности, и другими практиками, чтобы, наоборот, освободить её. Одни были либертианами, другие – аскетианами, однако и те и другие выбирали позицию противопоставления превалирующим социальным нормам. Материальный мир был заклеймён как самое наигнуснейшее место, полное порчи и несовершенства. Только жизненная искра была бессмертной и была способна реинкарнировать до тех пор, пока не воссоединится с ББЧ, причём равноценно – что в конце вселенной, что в текущем воплощении через освобождение. Это и есть, в общих чертах, гностический подход к бренной реальности. Гностицизм никогда не был организованной религией, но существовал в виде элитарных культов, возглавляемых такими античными знаменитостями, как Симон Магус, философ Валентин и Аполлоний Тианский.

Каждый учитель распространял свой гнозис словами, выходящими из его рта, облекая свой посыл в форму, удобоваримую для местных мировоззренческих структур, адаптируя гностические практики к локальным нуждам общественности. В дополнение к этому, большая часть сказанного была ещё и записана, отчасти – чтобы напоминать отдельным учителям, чему же они учили, отчасти – чтобы сеять путаницу и раздор в мозгах почтенных священнослужителей основных организованных религий того времени – христианства и иудаизма. Также для внесения некоторых важных гностических поправок было произведено некоторое количество альтернативных версий Библии. Во-первых, ветхоелизаветный бог Яхве рисуется в них порочным и слабоумным старым дурнем, намеревающимся надрать человечеству причинное место, в то время как змея (представляющая знание) выступает на стороне Адама и Евы.


Пример магической геммы CBD-949 (База данных Музея искусств Будапешта). Слева направо: Агатодаймон, Абраксас, Хор-Па-Хереду, Анубис, Хнубис.

Во-вторых, Иешуа изображается в них как настоящий вестник ББЧ, но его казнь на кресте оказывается совершенной бессмыслицей. Лишь его посыл о любви и силе вышней понимается как имеющий значимость.

Гностики были реальными анархистами духа. Они видели все прочие религиозные системы как обескураживающее порабощение ума жречеством и мирскими властями с их юридическими и моральными структурами. Против этих дьявольских козней они посылали язвительные стрелы своих космологических выкрутасов, своей антиморальности и своей магии.

Гностическая магия включает использование духов-фамильяров, некромантию и использование зелий для вызывания эротических и сновидческих состояний ума, однако их основными практиками были оргиастические и телесматические ритуалы и заговоры. Эти оргиастические обряды подразумевали поглощение (как своего рода святынь) смешанных мужских и женских сексуальных микстур и менструальной крови, собранных после коитуса. Они также имели репутацию пожирателей своих собственных намеренно недоношенных плодов. Большинство гностических сект не было заинтересовано в размножении – под которым они подразумевали лишь повторение фундаментальной ошибки. Их сексуальные практики должны были дурачить злобных Архонтов, ожидающих свежих человеческих жертв, а также давать вдохновляющее предвкушение финального и абсолютного растворения в теле Бабалон.

Гностики оставили после себя не поддающиеся счислению, замысловатые и прекрасные отпечатки на камне, самоцветах, керамике и металле, которые ныне носят общее название "гностические геммы". Эти артефакты могли функционировать как талисманы или амулеты, заряженные различными заклинаниями и чарами. Также они оставили нам несколько экземпляров весьма шокирующих и чудовищных вотивных статуй, которые могли быть своего рода фетишными центрами в ритуалах.

Множество слов силы и варварских имён в эвокациях, существующих в средневековой и современной магике, ведут происхождение от гностических абракадабр. Они часто вплетены в инвокации превосходной красоты и мощи, навроде ритуала Нерождённого/Безголового. Само слово Абракадабра происходит от имени гностического божества, римского легионера с петушиной головой и змеиными ногами, ABRAXAS-а. Серия гностических сект действовала вдоль всей территории Дамаска, и ежели кто-либо захочет вдруг попробовать отыскать или даже изобрести кошмарный Некрономикон лавкрафтианского Мифоса, то гностицизм и ближневосточная археология – его лучшие компаньоны.

Именно в гностицизме находят своё логическое завершение безвременные темы магии, потому как эта синкретическая анти-религия черпала свои техники из египетского учения, из греческой мистической школы, а также из систем Дальнего Востока, каждая из которых сохраняла традицию этого ультимативного кладезя магики – шаманизма.








Статья написана 7 марта 2017 г. 03:01

The Tale of Phantom Master

E. Erdlung


* * *

I

There is an old watch-tower of incredible age moulded on the edge of sea-cliff called Bjorghelmfjord. In this tower lives an old scholar of Mind Architectory Guild with his few students and familiar spirits. Old scholar was an extremely experienced master-illusionist; also he practiсes visionary art, dreamcatching, astronomy, cloudmancy and alchemy sciences. He have an air of authority as strong as basalt.  

One stormy and misty day when bleaky sunlight hardly find his way through deep cloud surface, Old Master while working in his studyroom opens a long gothic window for refreshing and suddenly caught an amusement by a seagull which throw itself from outside a tower to his room with great noise and screams. Old Master already knew that this week might be some different than others so he feeling now like a light deja-vued. Seagull meanwhile awkwardly waves her wings before falls onto desktop littered with all kinds of retorts and various jars so that fact create some sort of chaos.

“In the name of all Sacred and Intelligent, what a nasty dumb furious bird!”, had thought out our Old Master. Now he can to examine this awful and pitiful creature from his glasses quite well.

“Hmmm, what a strange… – says aloud Old Master, – “this seagull is not a simple one, till her anomally features, if I may suppose…”

Creature of sea certainly have an extrawiden beak and disproportionally large wings. Also she had a claws of raven devoid of membranes. Very strange specie.

Seagull or whatever it may be, had comfortably lay on top of the table and now gazes on tall and elegant figure of Old Master clothed in delicious grey-blue silk robe. Her eyes glared with uncommonly conscienceness, and Old Master momentally feel a quite odd. Seems to be that seagull have enjoy relaxation after many hours of flying to this place from beyond… From where, well?

  "Well, very well, gully-like thief, you are not a seagull of coarse, – I can simply feel it. So, let we see your true form!" – said Old Master frowned.

With these words a dim and broad wrinkle intercrossed the highbrow forehead of the Old Master, his left palm make a rainbow-like pass over the seagull; and in this very moment mysterious bird transmutes into a tall and thin and very pale youngman who was drape in a wretched gray woolen mantle.

– So, my dear, who are thee? And what do you think about self when decided out to infiltrate in my stone privaty, eh? – asked Old Master getting some degree of angry.

– Excuse me, Your Great Majesty, – answered in low sincere baritone pale youngman, – my name is Ilsa. And all I want is to be your student or apprentice. That’s all. – he coughed a well hard and waved his palm in conciliatory gesture. – Ah, yes, I do not want to boring You, My Master…

– I’m not your master, young fool! – cried out unhospitable wizard shaking his bald head like a griffon. – Thee are not welcome here!! Hear you!

– But I’m very sorry, oh Great Master of Illusions, – not confused at least, retorts a young impudent, – but lo! Let me tale Thee my sorrowish story of bad luck and great talent!

– Well… – still scowly starts the Old Master either not without something intrigued in his harsh voice. – And what it is, you quicksilver lad? Do you know how many talented and true genial students I am already excludes out my tower cause of them bad manners? Eh?

In that moment pale young man catch a glance of small and beauty Tengmalm's owl whose large yellowish eyes was watching him scrupulous at distant corner of workroom.


Young man rounded his brown eyes pathetically. He at once dropped down from desk and nervously hobbles to window frame сlinging to the granite sill by his long thin fingers. He only said:

– How a pity! How a pity! I’m really stupendous beetroot! What was I thinking about, what was I hoping for, dolt?

Old handful scholar suspiciously stare at his thin frame. Quite a strange youngster!

Voice of youngman begone more and more lower and roughly; it sound reminds to Master a crackle of falling stones. Beroaldus, a sage owl familiar, anxiously sniffed out and fluttered about the room.

– My good old aunt! Saint Magnus! If them only may know! What a shame… Oh dear… – mumbled Old Master contritely.

His deep scratchy voice rolls to softly murmur like ocean waves below. Old Master watched this curious personal drama not without heart-pain about three or rather five whole minutes before he rapidly cross the room and sympathetically put down his pounderous hand on a round shoulder of sloped above window sill figure of amusing teen veiled by a broad greywool cloak with hood.

– My young friend, are you?.. Ehh?!

Hand of Old Master did not find nothing except dank wool – nor a flesh not a bone. An empty cloak had levitate above a window without even a shadow of host.

Old Sage grabbed foolish woolcloak and throw it out to dark shore rocks.

– Do you think, lad, that you have a nice tricks in your pockets, damn thee? Farewell! – shouted Old Master in a fury, gazing madly after downfalling greywool cloak that in the end was puffed up by a rush of mad wind and razed off by moss-covered rocky pikes far below, at rageous sea.

Suddenly behind Old Sage’s back clapped a door with a loud clang. Old Master heard the sound of closing doorlock. His familiar owl Beroaldus now landing on a massive crystal ball lying among other magickal artifacts on the floor without ceasing to issue a prolonged hoot.

– M-m-my key!! You dirty trickster! – screamed off the Old Master in a great confusement. – Shut your beak down, owl! We have a some kind of problem, as it been say by stars.

The wizard went to the owl, drove it off the ball and impatiently hoisted the artifact on the table. It seems that he practically did not crack when falling.

to be continued


Статья написана 2 марта 2017 г. 05:57

Рассказы смотрителя маяка, почтенного аббата Сильваро де Мариньяка

Таинственная бутыль

Индийский матрос

– В плену нереид

– Падающая звезда

– Фата-Моргана

– Пещера поющих камней

– Египетская курильница

– Буря в стакане

– Ларец из красного сандала

– Венецианское зеркало

– Бронзовая голова

– Медуза Каркосса

– Опиумная лавка в Сингапуре

– Колокол святого Герардия

*************************

Предисловие

Что ж, неосторожный читатель, ты рискнул открыть эти записи, а потому приготовься почерпнуть множество нечестивых и удивительных вещей, рассыпанных, как руах-топаз, смарагды и янтарь, на заскорузлом пергаментном побережье данного свода дневниковых записей. Как говорится, per speculum in aenigmate. И ещё: mediocribus utere partis.

Записи эти принадлежат мне, т.е. аббату Сильваро де Мариньяку, настоятелю затерянного в глуши иезуитского монастыря в графстве Тулузском, между Безье и Нарбонном, у отрогов заоблачных Пиренеев.

По совместительству я – смотритель маяка, который был переоборудован из монастырской колокольни нашим прежним настоятелем, пресвятым Фомой д'Орбикулоном.

Я не собираюсь излагать здесь подробным образом всяческие факты своей биографии, достаточно бурной и многоцветной, как лоскутные плащи мавританских дервишей, чтобы уместиться на шестистах страницах. Скажу лишь, что в своё время ходил я на пиратских шхунах в южные моря, пересекал Гибралтар в страшнейшие шторма, терпел кораблекрушения, занимался контрабандой, сражался с маврами, католиками и имперским флотом, много грабил, убивал, жёг и лишал невинности восточных дев. У меня была красавица-жена и дети, но всех их забрало море, или же чума, или виселица, или костёр инквизиции. С тех пор прошло много лет, осен, зим и вёсен, я постарел, давно раскаялся в грехах своих и принял духовный сан. Как говорится в учёных томах, occultum nihil ex Deus. И также: Deum et ama et time.

Знай же, читатель, что вокруг моего маяка, глядящего бессонным глазом отражённого света в морскую мглу, словно Полифем, оповещающий аргонавтов, что не пристало им причаливать к этим неприютным скалистым берегам – знай же, что вкруг него летают, словно воронья стая, странные, зловещие легенды,  и пересуды местных жителей, будто тёмными ночными часами здесь происходят пугающие знамения, будто бродят здесь неупокоённые духи мёртвых грехоблудников, навеки неприкаянных флибустьеров, а сонмы адских демонов сторожат здесь захороненные сокровища мавританских колдунов; что сам старый аббат будто давно заложил свой бессмертный дух Князю мира сего и его воздушным легионам за возможность прозревать будущее по звёздам и управлять стихиями земными. Знай же, читатель, что всё то ложь и досужие бредни невежественных простолюдинов, не искушённых в научном знании и лабораторных опытах. Впрочем, что-то из этих бредней может иметь под собой реальную основу, ибо я, Сильваро де Мариньяк, за время своих странствий по Средиземному морю и Индийскому океану был обучен астрологии, каббалистике и заклинанию могущественных незримых духов, а также разным видам мантики, в том числе сциомантии, геомантии, гидромантии, пиромантии, некиомантии, леканомантии, элуромантии, селеномантии, мехазмомантии, стохизмомантии и т.д… Но не слова более! Он идёт! О мон Диус, сколько ещё мне терпеть это… Будь ты!…

<Далее следует неразборчивое нагромождение сочных богохульств и отборных монашеских ругательств на чистейшей учёной латыни.>

<Затем следует абзац готической латыни, написанный будто бы совершенно другой рукой.>

…Глупец… К чему эти трепыхания? Клянусь гербовыми печатями Асмодила и Эрбатааля, этот старый пердун становится положительно невыносим! LEMHASHEPHER! Надо отучить его от пьянства и курения опия, иначе мне не во что будет скоро входить.


Ах да, Я не представился. Моё Имя – это 108-слоговый дендропаредрогональный протопартицип, приведу лишь его часть: AChChÔR AChChÔR AChAChACh PTOUMI ChAChChÔ ChARAChÔCh ChAPTOUMÊ ChÔRAChARAChÔCh APTOUMI MÊChÔChAPTOU ChARAChPTOU ChAChChÔ ChARAChÔ PTENAChÔChEU AChARACheTh BARAÔCh, или же просто герцог Азорбас, если тебе так будет удобнее, читатель. Прошу прощения, что вошёл без стука, но Сильваро уже давно не имел честь меня приглашать, а мы ведь с ним прямо условились, что 33 дня в году я имею на его тщедушную телесную оболочку полное право. Это не беря в расчёт високосные годы, когда прибавляется ещё один день и ещё одна ночь.

Тебе, читатель, возможно, до зуда в укромном месте хочется узнать, кто же я такой, или что такое, каков род моих занятий и как так вышло, что аббат Сильваро вынужден делить со мной своё тельце, а это тельце старого учёного распутника.

Что ж, начнём разматывать клубок с конца.

Как наш почтенный аббат уже написал выше, в свои отроческие годы, а было это во времена господства книжников из Сорбонны и последних потомков рода Медичи, то есть в 15**-ых, очутился наш бравый флибустьер сперва в лапах инквизиции, после – в сырых подземельях Кастилии, затем – в пальмовых садах Мавритании, или Морокко, по-нынешнему. После всех злоключений наш Сильваро отчасти потерял чувство реальности и времени, а заодно и львиную долю памяти, и устроился работать башмачником в каком-то арабском портовом городишке в Алжире или в Тунисе, впрочем, виды там были экзотические, что и говорить. Ему не надо было ничего, кроме напевов арабской лютни, блеска морской лазури и вкуса свежих фиников, вяжущих рот. Он каждый божий день ходил на выступления сказителей историй и всё никак не мог наслушаться. Среди его фаворитов-сказочников был хромой и кривой на один глаз зороастриец Мерван, худощавый бербериец Харсим-ибн-аль-Махдир и индийская прокажённая факиресса Гамали, почитавшаяся местной чернью за блаженную, если таковые понятия вообще уместны на ослеплённом Солнцем Востоке.

Наш Сильваро души в них не чаял, но всего больше преклонялся он перед прекрасной Гамали, пусть и прокажённой, и даже думал как-то признаться ей в любви. Но для этого он должен был вызвать её на состязание сказителей и пересказировать её. А так как он был не обучен такому чисто восточному народному ремеслу, да куда уж там – еле-еле арабскую вязь научился по слогам считать, и уже мог отличать обычный алеф от кинжального алефа, то нашему бедному аббату, конечно же, нужна была какая-то помощь извне.


Долгими жаркими ночами он молча страдал, лёжа в темноте своей закопчённой от свечного сала спальне позади мастерской и прикусывая до боли нижнюю губу, а жирные арабские слепни кружили вокруг него, привлечённые запахом его потовых секреций.

Наконец, Сильваро восхитился пришедшей ему на ум простой мыслью, и в обеденный перерыв отправился на площадь трёх мечетей, чтобы переговорить с зороастрийцем Мерваном. Мерван, тугой на оба уха, сидел, как обычно, в тени высокой пальмы и жевал лист бетеля, сонно поглядывая по сторонам. Сначала он ничего не понял, потом изрядно удивился, а когда Сильваро в третий раз начал жестами объяснять ему своё желание, потребовал у христианина-башмачника 30 золотых динаров, сказав, что обучит его всем премудростям мастерства сказительства. Но их разговор подслушала детвора, которая вечно слоняется по рыночным площадям, и тут же с весёлым улюлюканьем побежала пересказывать его берберийцу Харсиму, а тот, узнав, что к чему, в гневе прибежал на площадь на своих длинных худых ногах и стал яростно ругаться с кривым Мерваном, говоря, что за 22 золотых динара готов обучить Сильваро искусству втрижды более красноречивого сложения историй, чем у старого осла Мервана, неверного пса, сына обезьяны. Тогда старый осёл взревел и вскричал, брызжа коричневой от листа бетеля слюной, что готов за 18 золотых динаров научить христианина краснословию, достойного самого визиря. Тогда уже бербериец Харсим, ударяя себя в костистую грудь и бешено вращая желтоватыми глазными яблоками, возопил, что и за 10 монет научит Сильваро ничуть не хуже, чем Мерван за свои тридцать динаров. И так они стояли и ревели друг на друга, как ослы. А Сильваро смотрел на них, то на Мервана, то на Харсима, и смех разобрал его.

Отошёл он от спорящих с пеной у ртов мастеров-сказителей и решил выпить воды из фонтанчика-сабили, каких много в любом крупном восточном городе. Приложился он уже губами к прохладной бронзе обсосанного до него тысячами губ краника и отвернул уже вентиль, как вдруг чувствует, что кто-то дёргает его за рукав джеллабейи. Посмотрел Сильваро вниз – и видит девучшку-мавританку лет восьми от силы, в грязненьком платьице, смотрящую на него и показывающую себе пальцем в рот. Он понял, что бедняжка тоже хочет пить, но в из-за своего росточка не может дотянуться до сабили, поэтому подсадил её себе на плечи, и грязнушка вдоволь напилась холодной воды из краника. Когда он спустил её на землю, на всю площадь по-прежнему был слышен крик и шум спора двух почтенных сказителей, а девчушка опять потянула Сильваро за рукав, очевидно, желая, чтобы он следовал за ней.


И вот пошли они какой-то неизвестной нашему аббату дорогой через тесные, кривые улочки, рыночные площади и дворы, и вышли наконец к внутреннему дворику с садом и двухэтажным домом. В саду росли стройные пальмы, раскидистые фикусы, жирные акации и пышные смоковницы, отягощённые перезрелыми смоквами. Грязнушка опять потянула Сильваро за рукав, да так, что у него ткань затрещала по швам. Сильваро нахмурился – у него была всего одна джеллабейя для улицы, но ничего не сказал, улыбнулся и вошёл вслед за маленькой спутницей в сад, а на крыльце дома, стоящего посреди сада, встретился взглядом с древним старцем, очевидно, имамом, судя по его одеянию и умудрённому лицу. Старец курил узорчатый кальян, похожий на миниатюрный минарет.

– Салям! – сказал ему имам на арабском. – Я Абдур Ахмед ибн-Фаттах аль-Муршид, и за услугу, которую ты оказал моей правнучке, я научу тебя, чего попросишь. Вижу, у тебя в сердце затаён вопрос. Открой мне его, и мы посмотрим, что из этого может выйти.

В это время девочка отпустила рукав Сильваро и, весело пританцовывая, вприпрыжку бросилась в дом.

Тогда Сильваро рассказал ему о боли в своём сердце, о жирных слепнях в его комнате, о Гамали и о даре сказительства. Имам усмехнулся сквозь седую бороду, почесал ухо и предложил гостю трубку. А сказал он вот что:

– Знай же, христианин, что все эти мастера-сказители – обыкновенные болтуны, ну, почти все, не считая Гамали и некоторых других, а главный же их секрет состоит в том, что для каждого сеанса рассказывания историй они нарочно вызывают в себе одержимость джиннами. Как ты, возможно, знаешь, все арабские герои, поэты и воины, в том числе сам Пророк, были одержимыми, или маджудж, как у нас говорят. Только Пророк скрывал это.

– Да, — только и сказал Сильваро, пуская ароматный дым, — слыха…кхах!.

– Так и тебе, мой друг, здесь нужен сверхъестественный союзник, иначе тебе ни за что не справиться с Гамали, да и с любым другим сказителем.

– Я готов, – только и выдохнул Сильваро.

– Тогда пойдём внутрь, я приготовлю чернила, калам и благовония, а ты выберешь подходящего тебе джинни из моего китаба. После этого я введу тебя в транс и изображу на твоём животе нужную печать.

– А это не против воли Всевышнего? – только и спросил Сильваро, наивная душа.

– Аллах велик, – только и ответил старый имам. – На всё Его воля.

Таким образом Сильваро выбрал понравившуюся ему печать (на самом деле, ему нравились чуть ли не все, так как они были весьма похожи и представляли собой замысловатые каллиграфические узоры из арабской вязи, заключённые в круги). Имя было моё, как вы понимаете, то есть AZORBAZA. После чего произошло действо по призыву гения, а потом Сильваро пришёл в себя где-то в подворотне, сам не свой, и, ничего не помня, встал и пошёл в…

Эй! Попрошу тишины! Минуточку!! Ах ты…

<Далее опять неразборчиво, похоже на арабскую каллиграфию. >

<Далее, рукою Сильваро.>

Да сжалятся над моей душой Пресвятая Варфоломея и Пресвятой Абу-Мина! Чёртов дух, после его присутствия всегда эта сухость в горле, как будто ел песок… И как мне только от него избавиться? Ладно, о чём бишь я… Да, воистину, bella in vista dentor trista. И ещё: flamma fumo proxima.


~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~

Таинственная бутыль

В нашем аббатстве среди монахов ходит одна занятная байка. Рассказывает её обычно брат Феофан, а вторит ему брат Илларио.

В одну буйную штормовую ночь лет эдак пятьдесят назад к прибрежным рифам прибило остатки испанской шхуны. Очевидно, она шла в Марсель, но капитан не справился с навигацией. Имя корабля установить не удалось, наутро монахи выловили разве что несколько досок, двух-трёх утонувших моряков и пару ящиков доброго рома. Из-за чего в нашем аббатстве был в ту неделю объявлен траур, а дни и так были суровые – приближалась Пасха, и все братья усердно молились и бдели. Меня самого здесь тогда и не было, а брат Феофан был ещё только в ранге послушка в ризничей. Сейчас он уже состарился и бел как лунь. В башне-маяке тогда ещё обосновался мой предшественник, учёный и целитель брат Грегорио, любимый среди всех братьев, если можно такое измышление себе позволить в божьем месте, прежним настоятелем, святым отцом Фомой д'Орбикулоном. Брат Грегорио слыл за чернокнижника, как и полагается учёным мужам, монахи поговаривали, что ночами он не спит, а готовит всякие свои эликсиры и зелья при свете неверной блудницы-луны, матери наваждений и кошмаров. Всё это, конечно, малообоснованно, но вот что Грегорио действительно любил – это всякие загадки, логические упражнения ну и астрономию соответственно. Когда он выходил из своей смотровой и крался по коридорам аббатства в трапезную, будто сыч, многие молодые послушки шарахались от его тени в сторону и ждали, пока он пройдёт со своими заклинаниями, которые непрерывным шепелявым бормотаньем слетали с его губ. Было в брате Грегорио нечто совиное, и это настораживало. Однако он был всегда обходителен и учтив ко всем без исключения, даже к брату Серапию, который прославился впоследствии своей историей с египетской курильницей.


Ну да не суть, а сыч. Так вот, в ту яростную ночь, судя по всему, брат Грегорио не спал, но и не бдел в молитвах, а, очевидно, наблюдал в подзорную трубу за отдалёнными молниями и бурунами и проклинал непогоду, мешающую ему читать свои магические сочинения на латыни и арабском. Ну ведь ему, как и мне, положено этим заниматься в такие грозные ночи, то есть созерцать буруны и молнии и поддерживать огонь на маяке. Возможно, Грегорио узнал о гибели шхуны задолго до наступления утра и побывал на берегу, завернувшись в рогожу и бормоча свои жуткие заклинания на арамейском и иврите. Что ему там могло понадобиться, трудно предположить, но на следующее утро он опоздал к завтраку, выглядел уставшим и хмурым даже более обычного, как будто всю ночь трудился или бродил по ущельям. Оба брата подтверждают, что Грегорио определённо что-то разглядел во тьме прибрежной, разрезаемой сполохами голубоватых зарниц и наполненной чудовищным грохотом водной стихии. Возможно, это был ящик с каким-нибудь экзотическим содержимым – для брата Грегорио фармацевтические ингредиенты были на вес дублонов, он раз в два месяца делал заказы в Норбонну или в Каркассон, или даже в Мадрид за тем или иным корешком. В общем, случилось так, что через неделю после крушения той испанской шхуны брат Грегорио совершенно замкнулся в себе и перестал спускаться на заутрени, обедни и вечерни. Еду к нему в башню приносил либо брат Илларио, совсем ещё тогда юнец, либо брат Феофан. Только им и довелось увидеть нашего достопочтенного Грегорио в последние разы. И узнать его странную историю.

Где-то через месяц по монастырю поползли слухи, что брат Грегорио вконец рехнулся. Кто-то пустил слушок, что брат Грегорио открыл эликсир трансмутации одной жидкости в другую. Ещё кто-то утверждал, что у брата Грегорио развилась мания преследования, потому что он выкрал что-то крайне ценное с разбитого корабля. Но так или иначе, на тридцатый день, то есть ровно через месяц, 17 апреля, брат Грегорио исчез из своей смотровой, и никто его больше не видел. Как признавались оба монаха, последними видевшие его, за всю ту неделю брат Грегорио не разу не вышел из своей башни-маяка, а из-под двери его раздавались подозрительные звуки вроде пения стеклянной гармоники (а его у неё не было), сдавленные смешки, невнятные возгласы и громкие увещевания. Один раз он открыл дверь Феофану и впустил его внутрь, поглядывая с опаской по сторонам.

– Что с тобой, брат? – спросил с некоторым испугом Феофан, помнивший, каким был прежний Грегорио, большой остроум и скрытник, но никак не из пугливых.

– Сейчас я расскажу тебе, что со мной, брат. – медленно проговорил брат Грегорио, выглядящий крайне сосредоточенно, – но поклянись, что ни одна живая душа в аббатстве из пределами его не узнает об этом.

– Клянусь Крестом Господним. – сказал брат Феофан, оглядываясь по сторонам. Он нечасто бывал в башне и всегда интересовался устройством сигнального огня на крыше маяка – сейчас же они были в жилой комнате смотрителя, заваленной книгами, шкафами, мешками, бутыльками и всякими склянками. Грегорио своей совиной походкой подкрался к столу и стал там смешивать ингредиенты, при этом непрерывно бормоча что-то под нос.

– Так что, ты мне вроде хотел что-то рассказать?

– А? – обернулся брат Грегорио и вперился в Феофана невидящим мутным взором подслеповатого грифа-бородача, как будто видел того впервые. – А, так вот, – начал он вести речь от стола, – ты ведь помнишь ту бурную ночь, когда разбился испанский торговый корабль.

– Конечно.

– Тогда я спустился на берег, горная тропа была страшно размыта, и два раза я оскользнулся, чуть не разбившись. Однако судьбе угодно было распорядиться иначе, к тому же по звёздам я вычислил, что мне посчастливится найти этой ночью удивительную вещь. И что ты думаешь – я её нашёл. Среди прочего хлама к берегу прибило какой-то ящик, в котором оказалась дюжина бутылок отличного итальянского оливкового масла.

– Ну и что такого? – удивился брат Феофан.

– Ты слушай, не перебивай. Я понял, что это ерунда и стал ждать ещё. Через минут двадцать меня окатило огромным валом с ног до головы, а молния ударила прямо у моих ног. Я чуть не ослеп, а когда хрение вернулось в норму, то увидел невдалеке от себя прибитый к берегу маленький узорчатый ларчик, покрытый пеной и ракушками, который тут же схватил и побежал с ним в башню.

– Вот это уже интереснее.

– Придя к себе, я вскрыл ларчик и обнаружил там оловянную бутыль, украшенную арабской вязью, лежащую на бархатном ложе, а рядом с ней – свиток пергамента, перевязанный шёлковой зелёно-золотой нитью и скреплённой печатью, тоже на арабском.

– Так. И что дальше?

– В рукописи был рецепт удивительного эликсира, "вина волшебства", а в бутыли, соответственно, сама чудесная жидкость. Предназначалась она какому-то высокопоставленному мадридскому или сорбоннскому лицу, магистру наук или искусств, тут двух мнений быть не может. Я бережно перевёл рецепт. В пункте "дозировка и побочные эффекты" строго значилось принимать в день не более пятнадцати капель этого снадобья, иначе возможна "необратимая трансмутация телесных энергий".

– А из чего это зелье состояло?

– Это ты узнаешь из моего дневника, брат Феофан. Завещаю его тебе, ибо мне недолго осталось. Скажу лишь, что в магический эликсир входят такие редкие ингредиенты, как sarasaparilla ravennica, bostoryx almaterus и ещё dargamella volatis. Это гениальное изобретение, скажу я тебе. В первую же ночь следующего дня я нацедил с пол-столовой ложки и сел бдеть у окна. Через несколько минут мне показалось, что мою келью

наполнили фосфоресцирующие формы жизни наподобие океанических простейших, только они были вроде как эфирные по субстанции. Я обомлел и не знал, что и думать. Формы эфирной жизни колыхались вокруг и кажется, были ко мне не враждебны. Или же прост не замечали. Очевидно, сиё зелье обладает эффектом ясновидения, заключил я.

– Хммм… – нахмурился брат Феофан. – всё в руках Господних.

– Истинно так. И ты можешь меня понять, зная мою врождённую тягу к знаниям, что я не остановился на достигнутом и на следующий вечер после того увеличил дозу вдвое, а ещё через день – втрое. И так по нарастающей. Странные иллюзорные твари продолжали плавать по моей библиотеке, проходить сквозь стены, лопаться и возникать из ниоткуда вновь. Я, переборов первый свой испуг, стал делать их наброски в эскизнике и пытаться их измерять и взвешивать. Но эфирные медузы каждый раз проходили сквозь мои приборы и сквозь меня самого, стоило мне к ним применить методы физического воздействия. Я заметил, что в насыщенном озоном воздухе эта протоплазменная жизнь проявляется в большей степени, чем в обычной атмосфере. Они, кажется, сами состоят из наэлектризованных частиц, и их роскошные оттенки всех цветов радуги, с переливами… ты не поверишь, что это за прекрасное зрелище, брат Феофан!


Грегорио теперь говорил с жаром, достойным одержимого своей идеей энтузиаста, и брату Феофану стало не по себе. И ещё ему показалось, что само тело Грегорио как будто бы просвечивает, вернее лицо и руки (остальное его тело было скрыто, сами понимаете, рясой). Словно от питья эликсира ясновидения Грегорио сам стал полуматериален.

– Так вот, Феофан, исповедуюсь тебе я в грехе познания. Эти амёбы окончательно завлекли меня в свой мир. Я узнал, какова суть их структуры мышления, это мышление разумного океана, наполненное причудливыми,  пластичными, текучими идеями, словно первичный бульон. Я изучал их день за днём весь этот месяц, я просто не мог позволить себе отвлекаться. Но не слова более! Сейчас я покажу тебе это чудодейственное средство на личном примере!

С этими словами полубезумный учёный брат рывком открыл комод, извлёк оттуда тускло меркнувшую в дрожащем свете свечей бутыль желтоватого металла, весьма изящной работы и презентовал её Феофану. Брат разглядел, что бутыль целиком покрывает орнамент и каллиграфия, а за место пробки у неё огромный гранёный изумруд. Но дело было не в бутыли. В каком-то неистовом возбуждении брат Грегорио сгрёб со стола ворох рукописей и книг и поставил на него бутыль и ещё две стопки.

– Выпьешь со мной ты браги сей, как завещал нам Моисей! Хэй-хой-хой-лалэй! – в порыве странного веселья выкрикнул Грегорио и плеснул немного изумрудной жидкости сначала в одну стопку, побольше, а потом в другую, поменьше, и протянул трясущейся рукой испуганному Феофану.

– Что со мной будет, брат Грегорио? И зачем это? А запах какой могучий у этого настоя, как у сиропов от простуды твоих. — брат Феофан внимательно и осторожно принюхался к налитой тёмно-зелёной жидкости. — Шалфей, алоэ, ещё что-то пряное, видимо, восточное, нотки цитруса...

– Пей, говорю тебе. – отрывисто бросил осатанелый аскет и одним залпом выглушил свою. Что потом было, брат Феофан помнит смутно, но ещё две недели после того вечера он провёл в полубредовом состоянии, борясь с чем-то столь же кошмарным, сколь иллюзорным. Его отхаживал брат Илларио, который нашёл его на полу в коридоре у двери башни-маяка. Кажется, зелье подействовало не сразу, но по нарастающей, и Феофан подумал, что сходит с ума. Вокруг него будто бы прорастала фантастическая коралловая жизнь – кораллы всех цветов земных, всех оттенков. Они были полупрозрачны и имели множество глаз на тонких трубочках, некоторые напоминали микробов с тысячами ложноножек и ресничек. Они плавали по комнате, проплывали сквозь стены и сквозь них с братом Грегорио. И что самое ужасное из отрывочных воспоминаний Феофана, так это то, что сам внешний облик брата Грегорио претерпел серьёзные изменения – видимо, он выпил столько этого эликсира за истёкший месяц, что окончательно потерял физическую форму и окончательно подверг себя диссолюции в эфирном пространстве среди этих разноцветных фантастических полипов. Грегорио сам превратился в медузу! Ряса смятым кулем лежала у стола.

Это было ужасно, и Феофан с тех пор никогда не подходил к двери главного зала аббатства, что вела в страшную башню маяка.

В тот же день, как Илларио обнаружил беспамятного Феофана, монахи во главе с настоятелем Фомой бросились в смотровую – дверь была незаперта и даже распахнута настежь, внутри всё было по-прежнему, ещё горели свечи в канделябре и стояла на столе початая бутыль колдовской жидкости. Был найден дневник исчезнувшего смотрителя, который перешёл в руки настоятеля, а затем – в его хранилище запретных книг. И более никто из братьев не желал знать, что узнал и куда пропал брат Грегорио, а смотрителем маяка стал сам настоятель, Фома, которого спустя двадцать восемь лет сменил я. История эта абсолютно правдивая и заслуживает всяческого доверия.        

Аббат Сильварио де Мариньяк

* * *

Индийский матрос

Познакомился я как-то давным-давно, в славные пиратские деньки, с одной примечательной личностью с необыкновенною судьбой, дюжим интеллектом и тёмным-претёмным прошлым.  Встреча произошла в одной недоброй приморской таверне у Солёного мыса, в порту Са Калобра, что на острове Пальма де Маллорка, где говорят, была найдена странная бутыль с запечатанной в ней рукописью. Да не соль, а фа-диез, тысяча чертей мне в пах, если совру. Звали лихого индийца то ли Тамир ибн Сингх, то ли Насруддин ибн Бханг, не помню, поэтому его образ у меня в голове как бы раздваивается, словно бы от крепкого кастильского gorgundy, которое там разливали за четыре золотых дублона – литр. Так вот. Был я тогда сам ещё никакой не аббат, ни монах даже, но и не безымянный белый башмачник тоже; служил я на контрабандном судне, печально знаменитой "Морской Деве", впоследствии затонувшей у Мыса Доброй Надежды, попавши в сильнейший шторм, с отменным сингапурским чёрным опием на борту, ромом, порохом и дюжиной сундуков с мавританскими зачарованными саблями. Да, славные были деньки, бес мне в брюхо.


Значит, уговорили мы с ним, этим проходимцем, два литра gorgundy пополам с ромом каждый, стоя за одной барной стойкой, и никто из нас до сих пор и глазом не моргнул. Я был тогда ещё молод, поджар, энергичен, и можно даже сказать, молодцеват, так как много занимался физическим трудом на шхуне, и глотка у меня была лужёная. Но Сингх Бханг был тоже не промах, и вскоре вокруг нас собралась порядочная толпа зевак, забулдыг и завсегдатаев этого грязного местечка. Таверна-то звалась, помнится мне, "Звезда семи морей". Вот ведь помпезное название. Однако местечко стоящее – будете проездом, обязательно зайдите, может быть, там ещё разливают gorgundy, хотя после священной герильи с английским флотом там теперь многое изменилось, поди, если таверна вообще ещё там стоит. Опять я растекаюсь мыслями по пергаменту. Вот, значит, собралась толпа, и все глядят, кто кого из нас перепьёт. Один здоровенный, хромой, тощий, одноглазый и белобрысый голландский пират по прозвищу Большой Стронгольм постоянно кричал: "Kom op, hond, fuck's sake! Meer gegoten! Kom op, jij vuile hond! Laat hem!" Причём непонятно, к кому из нас двоих он обращался, так как он кричал это и в мой черёд, и в черёд индийца. Голос у Стронгольма был довольно мерзкий, хриплый и скрежещуий, как у стервятника или ворона, так что примерно на тридцать пятой стопке (кажется, пил в этот момент Сингх), один щуплый, коренастый, но жилистый контрабандист-азиат по имени Чуй Хо Фэн, если мне не изменяет память, не выдержал и всадил Большому Стронгольму своим костлявым кулачищем в самые зубила, чтобы тот заткнулся. Тут же началась привычная кабацкая потасовка. Дым стоял коромыслом, но мы с Бхангом не особо обращали на это внимания, а продолжали перепивать друг друга, пока кто-то не ударил меня с размаху в челюсть, отчего я чуть не расшиб себе висок об стойку. Пришлось отбиваться, в то время как Сингх, не моргнув, вытащил длинный изогнутый кинжал дамасской стали с огромным рубином в рукоятке и с рыком бросился в самую гущу драки. Однако тут мне в голову ударило выпитое gorgundy пополам с ямайским ромом, и я, так сказать, выпал из сути происходящего.

Очнулся я на следующий день в доме какой-то местной знахарки, где находился вместе со мной тот самый злосчастный Сингх с несколькими ножевыми ранениями, но блаженный от опия, и ещё двумя бедолагами, сильно побитыми ребятами. Через день мне надо было отправляться в плавание на Кипр, но я не мог и пошевелить головой. Мы лежали с Сингхом на соседних кроватях в душном полумраке комнатёнки, он молчал, и я тоже молчал. Было жарко, темно и душно, как сейчас помню, а за окном слышны были обычные деревенские звуки и отдалённый шум моря с побережья. Я долго пытался повернуть забинтованную голову, наверное, прошло, несколько часов, прежде чем мне это удалось, и я увидел силуэт лежавшего неподалёку Сингха, изнывающего от жары и увечий,  потом вошла знахарка и напоила нас каким-то странным отваром. Я провалился в какую-то вязкую, малоприятную дрёму, где звуки перемешивались с цветами, а асцедент сливался с акцедентом, после чего я вдруг увидел себя и Сингха сидящими в той же таверне "Звезда семи морей", вокруг всё было вроде бы то же, но немного не такое. Вокруг нас сидело и стояло довольно много народу, больше, чем в прошлый раз наяву, причём, когда я присмотрелся к некоторым из этой сумрачной братии, они произвели на меня довольно странное впечатление. Например, Большой Стронгольм, стоявший, как всегда у стойки, был весь изрублен, искромсан и истекал кровью, но это его нисколько не заботило. Я перевёл взгляд и увидел Джереми Флирса, ирландца, который уже давно погиб наяву, но теперь сидел себе с пробитой пушечным ядром грудью и играл в марсельские карты с каким-то подозрительным малайским утопленником. Вообще, атмосфера была такая, будто мы все находились где-то на глубине шестиста льё ниже уровня моря, сам окрас воздуха отдавал иссиня-зеленоватым, как бы сквозь тусклое бутылочное стекло, а по полу ползали всякие морские ежи, мурены и каракатицы.

– Эй, ахоу, где это мы, старина? – резко спросил я у Сингха, хотя и чувствовал, что это как бы не совсем по-настоящему, всё вокруг-то.

– Где-где, во сне, товарищ. – ответил мне горделивый индус, после чего пригладил свои смоляные, будто навощённые усы и эспаньолку, хлопнул рюмашку и развёл руками. – Не видишь что ли, мы на дне морском.

– А-аа, так мы что ж, значит, умерли уже? – спросил я тогда у загадочного индуса, который сидел в своей тёмно-бирюзовой чалме и раскладывал карты на столе. – А это что за рисунки у твоих карт? Никогда не видал такие раньше.

– Это старшие козыри тарока, – невозмутимо ответствовал мне индиец, – по ним знающие узнают о том, чего не узнать естественными путями, и прорицают послания звёздных богов.

– А это кто такой? – спросил тогда я, тыкнув в первого попавшегося персонажа, висящего вверх ногами на перекладине.

– Это козырь "Повешенный Человек", или, как я его называю, "Гимнаст". – только и сказал Сингх.

– А этот что за паяц? – спросил тогда я, указывая на разряженного в трико фокусника, стоящего перед столом с лежащей на нём дубинкой, саблей, чашей с водой и огромным золотым дублоном.

– Ну что, сыграем, мой европейский собутыльник? – ответил Сингх вопросом на вопрос.

– А как играть? – спросил я растерянно.

– Можно по-разному. Вся суть в том, кто первый соберёт Три Снопа.

– А что есть Три Снопа? – нахмурил я свой лоб в попытках понять подвох этого зловещего индийца-сновидца.

– Выигрывает тот, кто соберёт три набора связанных между собой арканов.

– А поподробнее? – допытывался я до неразговорчивого чародея.

– Ну смотри, у тебя есть такая (Сингх показал мне на вальяжную даму с подписью La Emperatriz), такая (Сингх показал мне на рулевое колесо, по краям которого были намалёваны разные морские черти и каббалистические фигуры, с подписью Rueda de Fortuna) и такая (Сингх показал мне на одинокого бродягу с фонарём, с подписью De Ermitaño).

– Ну и что дальше?

– Смотри. – индиец хлопнул ещё стопку, несмотря на серьёзную колотую рану на правом плече. – Вот, а у меня есть такая (показал на карту того самого ряженого со столом, с подписью De Brujo), такая (показал на карту с фонтаном в какой-то пустыне, подписанной La Fuente) и такая (показал на карту плавающей в эфире обнажённой двухголовой фигуры, держащей посохи, обвитыми змеями, окружённой четырьмя морскими ветрами, с подписью El Mundo).

– Так. И кто из нас собрал Три Снопа?

–  Три Снопа собрал я.

– Ах, вот оно как.

– Точно. – осклабился Сингх, после чего ловким движением смахнул сразу все карты в одну руку, а вторым движением затасовал их в свою колоду. Кстати говоря, карты выглядели так, будто были нарисованы им от руки – большие, продолговатые картонки с твою ладонь, аляповато нарисованные и раскрашенные под марокканский стиль.

– Как же тогда в неё играть, если правила ты выдумываешь на ходу? – возмутился я.

– Эээ, умный ты человек, может быть, ты меня хочешь научить, как играть в тарок, ха? – с иронией спросил коварный индийский призрак. – Вся суть этой игры в том, чтобы понять, что логическое мышление может быть обмануто самой своей логичностью, слышишь, что я говорю тебе. Есть вещи правдивые, а есть как бы правдивые, но не совсем, а есть вещи иллюзорные. Вот смотри, у меня есть колода, и ты не знаешь, как в неё играть, а я, с твоей мысли, вроде бы знаю.

– Ну ты ведь её сам нарисовал.

– Нет, друг, не я, но то была воля Аллаха.

– Аааа… – только и сказал я. – И что из этого следует?

– Из этого следует, что даже если я не знаю, как в неё играть, ты своей верой делаешь в своих глазах меня мастером своего дела. Вот, посмотри на эту карту.


Я перегнулся через стол, чувствуя сильное головокружение, и пристально вглядываясь в карту, которая двоилась и троилась у меня в моей сновидческой голове. Я отчётливо запомнил тёмные дубовые доски, пропахшие дешёвым моряцким табачищем и неплохим ромом, изъеденные жучком-древоточцем, и на них – прямоугольник засаленной, раскрашенной индийской тушью игральной карточки.  

– Вижу тут… – промямлил я.

Передо мной было изображение не слишком элегантного флибустьера с головой-черепом, затянутого в пурпурный камзол и пьющего на брудершафт  с обнажённой тёмно-синей женщиной где-то в замке с плиточным чёрно-белым кафелем при полной луне. Изображение плясало у меня перед глазами и переливалось красками, как будто я смотрел на него сквозь слой воды.

"Что за дрянь. Не могу сосредоточиться." – подумал тогда я.

Вдруг фигурки явственно задвигались, а потом вконец заплясали.

– Это Смерть пирует с Луной. Двойка Чаш. Хорошее предзнаменование. Если ты видишь их танцующими danse macabre, как говорят на Ривьере, это означает, что ты не умрёшь ещё долго, будет у тебя хорошая жена и много богатства, и духовного, и мирского.  

Голос Сингха слышался уже где-то сбоку, или даже издалека, всё более слабея с каждым слогом.

Я никак не мог поднять головы, потому что пляшущие на карточке человечки меня совершенно загипнотизировали. Я даже не думал тогда, что бывает гипноз во сне. Я вообще ни о чём не думал, но, кажется, всё хотел спросить, почему это Сингх решил мне всё это рассказать в этом странном дрейфующем измерении.

Тут меня похлопали по плечу весьма ощутимо. Я поднял взгляд от карты и увидел уродливое лошадиное лицо Стронгольма с огромным шрамом, идущим наискось от подбородка до края лба, что и делало этого голландского дьявола столь отталкивающим и зловещим. Он хрипло рассмеялся и выплюнул мне в лицо:

Nou, jij en schoppen gisteren! Oh, niet je eigen moeder te vergeten. We ontmoeten elkaar weer op het rif Duivel groentje, haha.

После чего Стронгольм, из длиннющего, как корабельные стропила, тела которого так и сочилась тёмная кровь, то есть из полученных во вчерашней поножовщине ран, распрямился надо мной, покачался некоторое время и с грохотом повалился на пол, да так, что сотряслась вся палуба этой плавучей подводной таверны мертвецов.

Я подумал, что надо отсюда уже выбираться, и тут из окон хлынули потоки зелёной морской воды. Мёртвые морские волки, флибустьеры и контрабандисты, как ни в чём не бывало, продолжали шумно галдеть, обмениваться выпивкой и сальными шутками. Я посмотрел на то место, где сидел Сингх. Он, кажется, дематериализовался. Я пригубил рюмку, взял лежащую передо мной карту, запихнул её в карман сюртука и, с трудом поднявшись на ноги, отправился мимо столов к выходной двери.

Помнится, было ощущение, что я будто плыву сквозь холодный и густой рыбный суп.

Наконец, выслушав по дороге все странные выкрики, замечания и обрывочные фразы замшелых морских мертвецов, я открыл дверь – и оттуда на меня нахлынула сбивающая с ног волна вонючей застоявшейся воды. Мы действительно были на дне морском.

С трудом заперев обратно дверь общими усилиями набежавших мне на подмогу завсегдатаев таверны, мы обнаружили себя по колено в воде в огромном полутёмном зале. Теперь только я огляделся как следует и увидел, что это уже не таверна никакая, а какой-то кафедральный зал. Все мёртвые моряки расселись по скамьям, теперь на них уже были простые шерстяные робы, а головы всех венчали свежевыбритые тонзуры.

– Вот-те на. – вырвалось у меня.

В глубине зала на возвышении стоял трон какого-то морского бога, но из-за большого расстояния я не смог того как следует разглядеть. Кажется, он был громаден, бородат, с клешнями и с рыбьим хвостом, а на голове у него красовалась грандиозная раковина. По обеим сторонам от него сидели его мудрецы, жёны и дочери, все какие-то помеси человека с морскими обитателями. После более длительного вглядывания, я понял, что эта гротескная фигура — сам чёртов Ноденс, старый седой Ноденс, который ждёт всех моряков рано или поздно к себе на приём.

В зале чувствовалось уныние и торжественность, как в древних храмах. По сторонам его шли колоннады с удивительными фигурами рыбоголовых атлантов, русалок–кариатид и нереид с щупальцами осьминога вместо ног. Повсюду распространялся тяжкий запах сырости и фимиама.

Мне стало как-то не то чтобы страшно, но довольно неуютно, в то время как мёртвые морские души затянули свой торжественный молебен во славу Ноденса, а тот сидел на своём троне, как огромный древний моллюск, похлюпывал жабрами и поигрывал жемчужными низками, да клешнями ещё пощёлкивал.

Я почувствовал тогда сильнейший прилив страха, но тут один из монахов встал с ближайшей ко мне скамьи и подошёл ко мне. Им оказался не кто иной, как гордый индиец Сингх Бханг. Его глаза мерцали из-под рассечённой чалмы, а усы были непередаваемо черны.

– Слушай сюда, друг. Тебе тут делать нечего, иди давай, просыпайся, поскорей, да. Но чтобы покинуть Ноденса, тебе нужно будет совершить ему приношение. Никто не уходит от Царя Морского, не оставив у него часть себя. – так сказал мне тогда индийский матрос Сингх ибн Бханг.

Тогда я пошёл мимо рядов скамей с мёртвыми моряками через весь зал на поклон прямо к сумрачному, пахнущему водорослями ужасному богу морей, вырвал у себя шатающийся зуб и положил его в миску пожертвований, где уже лежали всякие украшения, морские раковины, жемчужины и части тел. Ноденс ощутимо заколыхался и издал трубный рёв одобрения. Тогда некая сила отшвырнула меня от трона, бросила через весь зал к гигантским дверям с причудлвыми орнаментами из простейших океанических форм, и потянула сквозь многие мили морской воды на поверхность, к моему бренному телу.

Тут же я открыл глаза и резко сел на постели, ловя ртом воздух.

– Н-нноденс… тысяча чертей… Нноддд… – заикался и захлёбывался я в ужасных судорогах, как утопающий.

Рядом со мной сидела знахарка и что-то толкла в ступке. Я сразу понял, что дама она видная, хотя и колдунья. Она резким движением уложила меня обратно, плюнула мне на лоб и дала ещё зелья.

–––––––––––––––––––––––-

Через неделю я оправился, но узнал, что Сингх тем же днём, о котором мой рассказ, умер от полученных ранений и горячки. Так я и не узнал, откуда он был родом, кто он такой и зачем решил тогда помочь мне в царстве Морского Старца. Его колоду знахарка отдала мне, сказав, что последние слова Сингха были именно об этом. Двойка Чаш и сейчас служит мне постоянной закладкой для моих гримуаров и псалтырей, хотя вся уже поистрепалась до талова. А с колодой тарока так вообще множество историй. Но вернёмся к концу рассказа. Я с тоской похоронил случайного и необычайного друга на высоком морском берегу с видом на крепость графа Арагонского и вылил на его могилу добрую бутыль славного горгундского. После этого я покинул тот порт на острове Пальма де Маллорка с его недоброй таверной и отплыл на "Морской Деве" в сторону Кипра, где со мной приключилось ещё много всего. Такая вот история.



Страницы:  1  2  3  4 [5] 6  7  8  9




  Подписка

RSS-подписка на авторскую колонку


Количество подписчиков: 37

⇑ Наверх