Блог


Вы здесь: Авторские колонки FantLab.ru > Авторская колонка «ludwig_bozloff» облако тэгов
Поиск статьи:
   расширенный поиск »


Страницы:  1  2  3  4  5  6  7  8 [9] 10

Статья написана 19 июля 2015 г. 03:05

оригинальное издание</p><p class="abzac">1900-го года

Henry Iliowizi / Хенри Илиовизи

[1850-1911]

"The Weird Orient: Nine

Mystic Tales"

[1900]

Перевод: Э. Эрдлунг, эсквайр

Предисловие издателя

Представляя широкой публике писателя, который до сих пор был известен только среди людей своей расы, его издатели находят возможным и необходимым ввернуть словцо о самом человеке. Рабби Илиовизи – чистокровный иудей, сын ревностного хасида, члена секты, насчитывающей более полумиллиона приверженцев в России, Румынии и Галисии, но редко встречающихся в этой стране (имеется в виду Англия). Он провёл свои детские и отроческие годы в Минске и Могилёве, также в Румынии, возмужал же и получил образование наш герой во Франкфурте-на-Майне, Берлине и Бреслау, где он квалифицировался для богословской карьеры. После шести лет учения в Германии, он провёл ещё четыре года, совершенствуясь в современных европейских языках, а также в арабском и иврите в Лондоне и Париже, под эгидой Англо-Еврейской Ассоциации и Всемирного Еврейского Союза, готовясь принять эстафету одной из отдалённых миссий, поддерживаемых этими организациями на Востоке, где они снабжали около пятидесяти школ на благо своих угнетённых единоверцев. После длительной службы в Марокко, ангажированный в воспитательной работе двумя упомянутыми этническими коалициями, м-р Илиовизи прожил около года на Гибралтаре, после чего прибыл в Америку, чтобы посвятить себя служению Церкви Иудейской, и в настоящее время он является духовным настоятелем многочисленного прихода своего народа.

Г-н Илиовизи до сих пор вкладывался в литературу своей расы, прославившись среди евреев несколькими трудами. Наиболее широкую ротацию получило, пожалуй, его собрание сочинений о русской жизни, под заголовком "В черте", недавно опубликованное Еврейским Издательским Обществом Америки для своих подписчиков. В серии ориентальных притч, содержащихся в данном сборнике, м-р Илиовизи обращается к более широкой аудитории, и в этом автор имеет особое преимущество, не только благодаря длительному пребыванию среди восточных народов, но и в силу того, что сам принадлежит к восточной расе, чьи наследственные признаки к тому же весьма броско окрашены догматами одной из наиболее мистических сект, тем самым данный писатель обладает ярко выраженным семитическим мышлением, да ещё и закалённым в горниле интеллектуальной жизни Нового Света. Таким образом, у него имеются – или должны иметься apriori – исключительные средства для толкования Западу ума и сердца Востока.

Любой человек, кто достаточно долго жил на Востоке, – а Марокко, по существу, принадлежит ему своей атмосферой, пусть географически и можно заключить с точностью до наоборот, – не может не ощутить на себе тонкого, непередаваемого влияния, что так сильно пронизывает его жизнь, влияния, которое, как известно, так трудно удаётся уму оксидентальному понять или ухватить как следует. Это тот самый т.н. "зов Востока", как м-р Киплинг удачно охарактеризовал данное психическое явление, про который его британский солдат декламирует в весьма реалистичной манере:

"И узнал я здесь, в Лондон-тауне,

О чём глаголил вояка, отслуживший десять годов;

Ежель услыхал ты зов Востока однажды, саляга,

Тебе не надо боле ни фигов. Не!

Не надо более тебе ничегошеньки, слышь,

Разве что пряного чесночного запаха из их шатров,

И солнечного света ласкания,

И шумящих пальмовых рощ,

И "тинкль-танкль" храмовых колоколов!"

Тайны великих песчаных захолустий, с их подавляющей торжественностью мертвенной тишины, с незапамятных времён оказывали наиболее мощное воздействие на воображение тех, кто кочевал по ним; и их оптические иллюзии зачастую настолько захватывают и настолько потрясают дух, что пойманный врасплох пленник пустыни может позволить себе влёгкую объяснять легенды о скрытых и фантомных городах, которые, кстати, описаны в этой книге, да и много где ещё. Истории навроде "Дворец Шеддада Иремского" и "Йеменский Крез", представленные в данной книге, нередко встречаются в бреднях пустынных скитальцев.

Мрачность же горных регионов, особенно полуострова Синайскаго, также оказала глубокое влияние на насыщение цветом легендарного фолклора Ближнего Востока – и это сочетание пустынных и горных влияний, возможно, в значительной степени объясняется тем, что отчётливо присуще мистицизму Востока как данность, и этого самого вдоволь хватает в этой книге.

.".".".".".".".".".".".".

THE WEIRD ORIENT

У девяти нижеследующих притч имеется собственная история, не лишённая определённого интереса. Материал к ним был накоплен в ходе долговременного проживания в Тетуане, Марокко, в основном в ходе экскурсий по разным злачным местам, где полуварварский образ жизни предстаёт перед вами во всей своей красе. В Тетуане у меня были исключительные возможности для проникновения в сердце местных быта и нравов, и своими знаниями я обязан в первое число почтенному мастеру-сказителю в Танжере, который был помощником библиотекаря в одном из старейших университетов мира Аль-Кайруине (al-Qayrawān – араб. "караван") города Феса, он же – единственное высшее учебное заведение мавританской империи. Сами эти сказания на протяжении столетий перемещались из уст в уста носителей нородного фолклора, играющего колоссальную роль в интеллектуальном мире грёз великолепного Востока. Моя скромная роль заключалась в том, чтобы нарядить их в английское платье, со скрупулёзным соблюдением их субстантивности и, насколько это только возможно, с сохранением их традиционного костюма.

Тетуан (араб. تطوان – букв. «глаз» или «источник, фонтан») – типично восточный город, красивый, если смотреть издалека, разочаровывающий при близком осмотре, (sic!) однако ж, не лишённый той классической атмосферы, которая вносит в древние города Востока ту спиритуальную ноту, которая совершенно не ощутима в современных центрах культуры. Раскинувшийся у подножия Бени Хосмара, крупной вершины северного отрога Атласового хребта, он имеет население порядком 20 тысяч душ, большинство из коих обитают в полуразрушенных стенах своих хибар, но может сей град похвастать несколькими прекрасными домами, выстроенными зажиточными тетуани, имеет он и отдельные меллах (араб. ملاح, евр. מלח – "соль", восточные аналоги европейских гетто) для не пользующихся почётом евреев, несколько европейских владений и ухоженных садов для иностранных консулов, большую грязную базарную площадь, хронически одолеваемую сворами беспородных дворняг, которых подкармливают мусульманские женщины, и нечто вроде официальной резиденции внутри покрытой мхом крепости, именуемой Касба (араб. القصبة – "замок", "цитадель"). Всю остальную площадь занимают мавританские кварталы, смущающие западный ум лабиринты грунтовых, изломанных коридоров, кривых переулков, белых домишек с незастеклёнными окнами, плоскими крышами и часто заваливающиимися друг на друга верхними ярусами, тем самым создающими узкие туннели, приспособленные под базары, с уродливыми дырами справа и слева от дороги, используемыми как склады и офисы – типичный вид мусульманского города.

Хотя такие виды и являют собой столь малопривлекательные конгломераты полудикого образа жизни, всё же ни Пегас, ни музы не смогли бы обойти их своим вниманием. Как потомки мавров, изгнанных из Испании католическими властителями, тетуани демонстрируют степень рафинированности, не имеющую себе подобий более нигде в Берберии, вместе с чем у них сохраняется вкус к возвышенным вещам, в числе которых поэзия занимает далеко не последнее место. Интеллектуальная атмосфера Тетуана настолько широко признана в исламском мире, что сам Эмир-аль-Муменин ("единственный правитель истинно верующих", он же Омар I), отдавая должное неизмеримой мудрости, хранящейся в учёных головах схоластов Аль-Кайруина Фесского, послал своего прямого наследника, Хассана, для обучения в Касбе наукам и искусствам у талеба, избранного из числа местной аристократии. Бард, умелый сторителлер, поэт-историк и искусный исполнитель на двухструнной гимре – привычные фигуры Тетуана, способные одарить того, кто знает к ним подход, и тут важно понимать, насколько непросто преодолеть их нежелание раскрываться перед неверными. Столь же могучее, как алчность мавра, это чувство меркнет по сравнению с их отвращением перед незваным иностранцем, который может себе позволить совать свой нос в их ревниво охраняемые санктуарии. Стоит только надавить на точку, имеющую отношение к их туманным преданиям и традициям, и, подобно черепахе, сказитель втянет свою голову внутрь, и это последнее, что вы увидите относительно его персоны, до тех пор, пока вам не повезёт задеть чувствительную струну его национальной гордости высокопарной речью о не-исламских героях и литературных триумфах. И даже в этом случае мусульманская пассивность может выказать свою необоримую инерцию. Было обнаружено опытным путём, что можно спровоцировать говорливость у талеба, адула и фуки, соответственно представляющих нашего адвоката, нотариуса и писца; но есть в Марокко два типажа, которых никакой песчаный самум не сдвинет с места, чтобы оспорить претензии неверных на их якобы более высокоразвитую культуру – это всем известные кади и эмин, то бишь судья и священник, оба получающие свой непререкаемый авторитет непосредственно от аль-Корана и, таким образом, пестующие своё высшее презрение к мудроумию неверных, вдохновляемому хитрым Шайитаном. Идея, старая как мир, гласит, что то, что Коран не открывает, ведомо лишь Аллаху одному.

После множества досадных провальных попыток добраться до истоков берберского фолклора, у автора данной книги родилась идея, которая, к счастью, была подкреплена некоторым успехом, выражающаяся в создании общественного фокуса, достаточно привлекательного, чтобы заманивать неосторожных воителей непогрешимого ислама, таких, как, например, странствующие студенты, бедняки, сказители и паломники, которые, будучи сами чужаками в этих местах, могут, путём некоторого либерального давления и дипломатических уловок, выдать отдельные проблески драгоценного знания, столь дорогого тому, кто направил все помыслы своего сердца на приобретение этого заветного сокровища. Могут ли сказки Тысяча и Одной Ночи, анекдоты о Мулле Насреддине и кое-какие другие подобные своды историй исчерпать обширнейшие ресурсы тайн Востока? Не теряя из виду свою конечную цель, автор созвал на встречу иностранцев, всех своих хороших друзей или знакомцев, и представил им схему открытия Казино для взаимного общения и приёма достойных странников, иногда высокого ранга, которые нередко пересекают Гибралтарский пролив, чтобы увидеть жизнь, какой она была в патриархальные времена. Предложение было принято с единодушным одобрением, собрание из девятнадцати душ реорганизовало себя в совет учредителей; были избраны должностные лица, сформулированы правила, и в либеральный подписной лист был включён председатель, который должен был сразу же приступить к осуществлению данного проэкта, и все члены совета учредителей ломали головы, отчего столь здравая мысль никому не приходила в голову ранее. Несколько недель ушло на подготовку почвы, после чего дом удовольствий был открыт с надлежащей помпой. Окна просторного здания выходили на рыночную площадь, само же Казино располагалось не далее как в 100 шагах от ворот Касбы, и сиё учреждение вскорости стало объектом пересудов и удивления, ибо стало первым в своём роде в утомительных анналах славного Тетуана.

Прошло всего несколько дней после открытия, как членам правления выпала честь испытать неприятный сюрприз в виде одного из их выдающихся друзей, испанского вице-консула, величественного идальго с древней родословной, страдающего от танталовых мук жажды и — одновременно — от гидрофобического отвращения к воде, как надлежащего средства удовлетворения оных. Сей почтенный кабальеро не мог быть ни выслан в отставку, ни отстранён от руководства, что неминуемо повлекло бы за собой неприятные ощущения, но его пьянство угрожало самому существованию заведения. Что же было делать? Тайная встреча, созванная в целях решения проблемы, закончилась единогласным вздохом отчаяния. Но помощь была не за горами. Дьепо, поставщик, осознающий, что его перспективы были на грани разорения, разработал выход из дилеммы. Под предлогом раздражения от надоедливых насекомых, летающих и ползающих кругом и требующих немедленного вмешательства, проницательный поставщик изготовил вещество, которое было липким, как сам эль-Дьябло, нанёс его свободными мазками на широкие листы обёрточной бумаги, и расположил их в местах наибольшей актуальности. Тем временем, находясь в своём привычном туманном состоянии, рыцарствующий вице-консул весьма скоро удовлетворил самые радужные предвосхищения Дьепо, собирая с помощью различных зигзагообразных манёвров чуть ли не каждый стикер и равномерно покрываясь вязкой дрянью с ног до головы до тех пор, пока сдерживаемое хихиканье присутствующих не взорвалось наконец громовыми раскатами хохота. Грубую джеллабу пришлось набросить поверх тела почтенного идальго, чтобы забрать его домой без привлечения излишнего внимания со стороны. Если этот инцидент не излечил опального представителя испанского рыцарства от его жажды, он, по крайней мере, сделал невозможным его возвращение в круг тех, кто видел его публичный позор. Что же касаемо Дьепо и его стратагемы, то она получила высочайшую оценку в качестве меры по самосохранению.

Неожиданным успехом Казино оказалось привлечение трёх видных мусульман к членству в клубе учредителей, каждый из которых, в былые дни, был прикреплён к какому-то посольству халифа и посылался к тому или иному европейский двору. К многообразию ухищрений, предоставляемых нашим учреждением, принадлежал проницательный попугай, удивлявший благородных мавров, приветствуя их криком муэдзина: "Ла иллаха, ил-Аллах, Мухаммед Рессул Аллах!" Это заклинание ислама, что нет другого Бога, кроме Бога, и что Мухаммед – Пророк Его, служило бы назиданием благочестивым мусульманам, если бы легкомысленная птица не сопровождала свою речь выкриками профанического смеха. Поначалу озадаченные непонятной фривольностью попугая, наиболее бесхистростные из подданных Аллаха в конце концов разрешили загадку, признав в ней выражение блаженства, которое существо получало, произнося священную формулу.

Даровая музыка предоставлялась всем и каждому: итальянцем, исполнявшем на тромбоне; французом-учителем, играющем на виолине; евреем, дующим в тростниковую флейту; и испанцем, перебирающим струны колоссальной бас-виолончели. В течение нескольких месяцев члены Казино развлекали посетителей уже не только из Европы и многих частей Берберии, но и из гораздо более отдалённых земель Востока, большинство из которых приходило через Танжер, иногда именуемый "белым городом тёмного континента". Но ничто так не рекламировало и не поднимало репутацию этому заведению, чем постоянное предложение, согласно которому каждому из присутствующих предлагалось получить 25 песета за то, что в назначенный вечер он должен будет развлечь членов клуба захватывающей басней, чьё качество будет выявлено, при условии критического вердикта трёх судей, окончательным решением большинства голосов. Рассказ не должен быть полностью вымышленным, но должен вращаться вокруг некоего исторического события, или же иметь основание в какой-либо популярной традиции или легенде, имеющих хождение в странах восходящего солнца. В стране, где, благодаря щедрости природы, одной песеты достаточно, чтобы снабдить многочисленную семью едой на несколько дней, приз, придуманный в качестве стимула, оказался объектом острой конкуренции. Раз в месяц состязающиеся в мастерстве сторителлинга гости могли проявить свои таланты, и в один из подобных вечеров фуки из Феса, еврей из Йемена, ещё один из Иерусалима и перс из Бомбея перетягивали каждый на себя канат внимания зачарованной аудитории в усилии заполучить обещанную награду.

Таково было начало этой работы; она содержит по сути все те притчи, получившие приз зрительских симпатий, но всё же справедливым будет утверждение, что перс был тем, кому автор обязан большинством своего материала. Якуб Малик был исключительно оригинальным эксцентриком, природа его была глубокой, щедрой, страстной и склонной к визионерству. Парс по рождению, Малик сменил свои зороастрийские заповеди на идеалы буддизма только для того, чтобы позже обратиться к исламу. Движимый беспокойным темпераментом, он изъездил Азию по всей её длине и широте и пересёк вдовесок весь север Африки с целью получить аудиенцию у Попа Римского, его основным стимулом было пройти инициацию в католическую церковь. Подобно Марко Поло, Малик был одним из наблюдательнейших путешественников, и в список его приключений подпадали такие разнородные события, как встречи с чудовищными зверями, общение с духами пустыни Гоби, спасание на волоске от гибели из циклонических штормов, кораблекрушений, от ядовитых гадов, каннибалов и бандитов. В западном полушарии Малик мог бы сойти за трансцендентального медиума, утверждая, как было в его обыкновении, о связи со своими предками, особливо с теми, что по отцовской линии. Одним тёмным вечером он ошарашил своих слушателей демонстрацией человеческого пальца, полностью высохшего и сморщенного. Он отнял его украдкой от правой руки своего покойного отца, после того, как стервятники освободили того от плоти, по религиозному обычаю персов оставлять своих мёртвых на вершине "башен молчания" для пиршества птиц-падальщиков, для какой цели, как известно, эти сооружения и были воздвигнуты. Этот особый обряд имеет своё происхождение в зороастрийской легенде, что земля священна и не должна быть загрязнена отходами разлагающейся плоти. "Как часто, тоскуя по отцу, я зажимал эту кость в своей правой руке и закрывал глаза, после чего – о чудо! я видел его поднимающимся из незримых сфер, готовым говорить со мной шёпотом, слышимым только моей душой," – утверждал этот восточный оригинал с мистическим светом в глазах.

Его эстетическое чувство выразило себя в мерцательных живописаниях Баалбека и Тадморы, потрясающих монументов Египта, храмов и дворцов Индии. Его живая сила изображать то, что сохраняется в памяти или же создаётся в воображении, приобщающая рапсодия, излагаемая им так же, как он получал её, способна была воплощать и передавать саму идею. "Я вижу его там, Шах-Джахана, в Джанахаде, и Дели, что принадлежит его супруге, возвышающегося на престоле престолов, в блеске драгоценного великолепия, убранного в насмешку перьями павлина, но более удивительного, чем эта удивительнейшая из птиц, с эмблемой звездоносного величия Моголов. Великая империя Акбара принадлежит ему, и золото Индии. – Бедный Могол! От возлюбленного двора Агры, твоего благого дома, курьёр спешит утопить твоё счастье в унынии. Она больше не та, что владела твоим сердцем. Твоя сладчайшая императрица, Мумтаза Махал, красота и изящество Востока, скончалась в муках, которые ведомы матерям. Младенец её выжил. Дели скорбит. Шах-Джахан спешит к месту своего горя. Как мрачен вид города императорских садов! Как могилен его дворец, владык которого никто не видел, никто не слышал, обширный и царственный, слишком великий для человека, но непригодный для богов! Смерть омрачила мир, омрачила тронный зал славного Шах-Джахана. Здесь его несравненная половина лежит в смертном холоде, увенчанная тиарой и держащая скипетр, будто призванная править в преисподнею, королева среди мёртвых. Плач и рыдания кругом, но твоё горе единственно истинно, бедный Джахан, меланхолия – твоя единственная подруга, а могила – единственная надежда. Эта удивительная гробница для твоей особы, воздвигнутая, чтобы увековечить твою любовь; место отдохновения тебя и её, Тадж, монументальный цветок мира, запредельно прекрасный."

Якуб Малик был мистиком-авантюристом, и его нарративы озадачивали всю аудиторию. Но этому непревзойдённому мечтателю не суждено увидеть выхода данной книги. Его исчезновение за пределы, доступные зрению, оставившее после себя эхо, что будет вечно звучать, зачарованное голосом, который очаровал душу, свидетельствует о судьбе тех пророков-волхвов, которые, перемешивая мир со своим огненным дыханием, покинули жизнь давным-давно, но чьи песни и видения будут вибрировать в воздухе до конца самого Времени. Если же этот живописный странник когда-либо доберётся до этих страниц, ему придётся простить вольности автора, которые он позволил себе допустить в использовании как его цветистого стиля, так и в оформлении отдельных частей его повествований. Не всё то, что грезящий Восток способен принять, встречает равный отклик, или даже терпимость у трезвомыслящего Запада. Тем не менее, в этих притчах было сохранено достаточно чудесного, чтобы вовлечь читателя из его реалистического окружения в эти странные миры, где, неподвластному законам подлунного существования и ограничениям, накладываемым смертной природой, духу позволено бродить в зыбких широтах, не обременённых материей, беспрепятственно во времени и пространстве.

Henry Iliowizi.

Philadelphia, April, 1900.

.".".".".".".".".".".".".

От переводчика: Представленная здесь головокружительная притча, одна из девяти блистательных жемчужин волшебной книги рабби Илиовизи "Странный Восток", основана на вполне известной легенде о жестоком султане Газневидского государства (современная область Афганистана, Пакистана и Ирана) Махмуде (полное имя: Йамин ад-Даула ва Амин ал-Милла ва Низам-ад-Дин ва Насир ал-Хакк Абу-л-Касим Махмуд ибн Сёбук-тегин), правившем на рубеже IX-X-ых вв., и его верноподданном поэте-мудреце Фирдаузи (полное имя: Хаким Абулькасим Мансур Хасан Фирдауси Туси). Впрочем, Илиовизи много чего приукрасил, присочинил или приплёл из народных иранских сказаний о "старце горы" Дамаванда — по крайней мере, в оригинале легенды ни слова не сказано о восхождении Фирдаузи в преклонном возрасте на гору и дальнейших его илиовизионерских приключениях в духе барона Мюнхгаузена. А уж фигура самого зловещего колдуна-алхимика Альмазора — это некий собирательный образ восточного святого, постигшего самые запредельные глубины мысли в своей заоблачной аскезе. Печальный же облик достославного Фирдаузи передан очень трогательно, невольно проникаешься сочувствием к его тяжёлой судьбе, неоценённому таланту и стёртым от ходьбы ногам. В общем, читайте, и возможно, вам почудится некий странный аромат древних преданий, крепкий, как персидский табак.

CONTENTS.

I. The Doom of Al Zameri

II. Sheddad’s Palace of Irem

III. The Mystery of the Damavant

IV. The Gods in Exile

V. King Solomon and Ashmodai

VI. The Crœsus of Yemen

VII. The Fate of Arzemia

VIII. The Student of Timbuctu

IX. A Night by the Dead Sea

ТАЙНА ДАМАВАНДА

Determined to penetrate into the seemingly impenetrable wonderland of the Damavant.

Будучи в некотором роде удалённым отрогом Эльбурза, Даваманд – это одинокое нагромождение камня внушительных пропорций, как правило, признаваемое одной из красивейших гор Персии. Видимый со стороны Тегерана, увенчанный облачной диадемой Дамаванд кажется воистину плечом Атласа-небодержца, чья голова теряется в эфире, а ноги – в дебрях полутропических лесов, дремучих до степени непроходимости. Дикий зверь здесь чувствует себя как дома; тигр, медведь, волк, пантера, кабан – все находят в этих джунглях обилие пищи, безопасное убежище и прохладный ручей для удовлетворения жажды. В то время как более мягкие склоны покрыты обширными фруктовыми садами, существуют в системе Эльбурса такие гребни и ущелья, которые может зрить один только орлиный глаз и есть там пики, изрезанные глубокими шрамами от ливневых водяных потоков, что не доступны для восхождения ни единому человеку. В пещерах и непроходимых джунглях тех ущелий по поверьям обитают духи, вера в коих поддерживается насмешливыми эхами и множественными реверберациями, зарождающимися от малейшего шума; и простой народ Ирана смотрит с благоговением на безумца, кто осмеливается подняться выше той установленной границы, что отделяет земное от неземного. История религии, поэзии и суеверия неразрывно переплетена со странными тайнами, что довлеют над недосягаемыми высотами и безднами этих гор.

Дело было в запущенном ущелье, которое жестокие ливни превратили в русло горной стремнины, в году 410-ом хиджры, когда двое людей, сопровождаемые четырьмя опытными скалолазами, совершали восхождение в твёрдой решимости проникнуть в казалось бы непроходимую страну чудес на юго-восточном откосе Дамаванда. Предприятие это подразумевает тяжкий труд и большой риск, и было удивительным то, что один из этих двух смельчаков имел безошибочные признаки, свидетельствующие о преклонном возрасте. Одетый на манер дервиша, сей белоголовый альпинист помогал своей телесной немощи крепким посохом, но то и дело, преодолевая очередное препятствие, старец требовал поддержки мускулистых рук бдительных спутников. Его компаньон, кто был гораздо более молодым и сильным человеком величественной осанки, был одет в костюм дворянина и обладал властным выражением лица, что не оставляло сомнений в его единоличном превосходстве. На каждом шагу он бросал предварительный взгляд, обращённый на ветхую фигуру позади него.

– Возвращаться будет легче. – говорил он старику с симпатической улыбкой.

– Ты изрекаешь истину; возвращение – самая лёгкая часть; движение же вперёд, и существование – вот в чём проблема. – отвечал его напарник, чьё светлое лицо было отмечено бороздами возраста и уныния.

– Махмуд из Газневи покинул твой ум, Фирдаузи, так отчего же ты не меняешь своего настроения? – спросил молодой человек мягким голосом.

– Двор Махмуда – это море зла, которое поглотило мой остров счастья. Кого должен был я убить, чтобы стать беглецом со стёртыми ступнями сродни окровавленному сыну Адама? – воскликнул старец дрожащим голосом, остановившись, чтобы перевести дух.

– Твой эфемерный дух убил грубость, даровав этому миру предвкушения Эдена. Твоя "Шах-Наме" – это песня небес, и Иблис, который упивается раздором и смятением, отомстил тебе, отравив разум Махмуда, о Фирдаузи. Твоя собственная версия случившегося доказывает, что твой враг – не сам Махмуд, а его завистливый казначей. Однако, это должно закончиться хорошо. Сообщение Назира Лека не оставит Махмуда равнодушным, – сказал молодой человек, который был губернатором Кохистана, другом султана Газневи и безграничным поклонником знаменитого персидского поэта, Фирдаузи.

– Да благословит Аллах твою доброту; да, это должно закончиться хорошо; это хорошо, что все вещи когда-нибудь подходят к концу – иначе бы вместе с жалом нищеты, бредом преследования и страхом перед топором палача, мучающими человека, жизнь оказалась бы сплошным кошмаром без права выкупа. Ах, я опустошил чашу горечи до самого дна! Но это не может продолжаться слишком долго – момент крушения моей человеческой оправы практически достигнут. Пусть страдания Фирдаузи войдут в подушку Махмуда! – вскричал поэт, подняв свои влажные глаза к небу.

К этому времени люди поднялись на высоту более 9 тысяч футов над уровнем моря (sic!), и Тегеран развёртывался вдалеке, словно цветной лоскут, покрытый всеми видами грибов. Солнце было близко к завершению своего дневного цикла, и золотое наводнение преобразило обширное пространство в магическую картину света и тени, накрытую куполом пульсирующих волн прозрачного фиолетового, малинового, серебряного и золотого сияния. С повёрнутыми к Востоку лицами, магометане пали на колени и простёрлись в молитве. После этого, эскорту было приказано ждать возвращения своего господина на том самом месте, где они остановились, и двое мужчин вскоре исчезли в лабиринте скал, камней, валунов и осыпающихся отвалов горных пород, лишённых каких-либо следов растительности. У Фирдаузи на кончике его языка вертелся вопрос, как может разумное существо жить в столь негостеприимной области, при температуре столь низкой, что пробирает до мозга костей? Но он не сказал ничего. Холод рос вместе с мрачностью окружения, и теперь путники погрузились в море густого тумана, взбираясь всё выше и выше, и молодой человек поддерживал своего пожилого друга. Наконец Назир вскинул горн и дал ему вдохнуть ветра. Трубный зов громом разнёсся окрест с ужасающим эхом, после чего наступило прежнее глубокое затишье. Ответа не последовало. Другой взрыв поразил седые кручи тысячекратным хором отголосков, перезвоном своим напоминающих приглушённый барабанный рокот – и ба! – в ответ пришла нота, пронзительная нота, как от свистка.

– Нас принимают, и ты будешь вознаграждён за свой труд, Фирдаузи. – сказал Назир.

– Это и есть твоя тайна Дамаванда. – заключил поэт скептически.

– Ты встретишься лицом к лицу с человеком, который может общаться с духами этой горы; что касаемо его оккультной силы, ты будешь сам себе судьёй. – предложил Назир.

– Возможно ли ему задавать вопросы? – поинтересовался Фирдаузи.

– Не спрашивай ни о чём, пока его откровения не раскроются перед тобою; у тебя не будет много вопросов. Искусство жонглёров часто забавляет меня, но перегонный куб Альмазора практически переносит меня из одного состояния бытия в другое. – сказал Назир. – Вот и он. Не говори ничего; он уже знает цель моего визита и будет читать в твоём уме. – сказал владетель Кохистана нервически.

Фирдаузи, тщётно выискивая очертания человеческой фигуры, чуть не упал в объятия некоего субъекта, драпированного в плащаницу, с очень длинной бородой и очень высокого роста, весьма измождённого и бледного как луна, бледность его дополнительно усиливалась белизной волос, которая могла потягаться со свежевыпавшим снегом. Единственной тёмной чертой в лице отшельника был один выразительный глаз, оправленный в пещеристое гнездо, другой же зрительный шар был слеп и покрыт кожей того же цвета, что и на всём остальном пространстве лица.

Без "саляма" или каких-либо других церемоний, Альмазор развернулся и скользнул, как змея, в зияющую дыру в скале, а путники двинулись следом за ним. Внутри было светлее, чем снаружи, хотя смотреть в целом было особо не на что. Ловкость, с которой бесплотный отшельник всходил и спускался по крутым и извилистым галереям, мостам и туннелям, ведущим то вверх, то вниз к ядру горы, была всё же менее удивительна, чем та лёгкость, с которой его гости держались за ним нога в ногу, будто поддерживаемые силой вопреки закону гравитации. Ощущение близости к вершине Дамаванда всё нарастало, когда безмолвный проводник наконец остановился в ярко освещённом пространстве значительных размеров и высоты, неправильной формы, как свойственно вообще всем пещерам, но облагороженным прекрасной зрительной перспективой уходящей ввысь косой воронки будто бы из полированного серебра, в верхнем конце которой светился, в своей полной окружности, широкий диск цельной луны. Сталагмит чистого кристалла сверкал в лунном свете, как отражательное стекло, предоставляя места для нескольких десятков человек; у его подножия стояла чаша необычайно большого чибука, его зелёный стебель свисал, словно кобра, за спинку сверкающего дивана, также рядом с чашей покоился ларец сандалового дерева, заполненный инструментарием для магической лаборатории.

При открытии сандалового ларца на лунный свет появилась странная трава, нарезанная и высушенная наподобие табака, но распространяющая притупляющий чувства запах; будучи положенным в тлеющую глиняную чашу чибука и воспламенённым, загадочное растение заполнило пространство пещеры золотистым дымом и снотворной атмосферой. Механически сообразуясь с движением руки отшельника, Фирдаузи уселся рядом с чибуком, отвёл глаза в сторону сияющего диска луны и, прежде чем осознать это, уже держал мундштук курительной трубки между губ. Как только дым заполнил лёгкие и стал подниматься клубами и кольцами над головой почтенного поэта, тот потерял осознание своего местонахождения и ощутил чувство телесного расширения, как если бы его тело переживало трансмутацию из твёрдого в эфирное состояние. В то же время лунный шар приобрёл потрясающие размеры, растекаясь, расплываясь и видоизменяясь от пёстрой глобулы до континета вопиющих пиков и чёрных бездн, его громадная масса, казалось, притягивала созерцателя всё ближе и ближе к себе, а тот, в свою очередь, ощущал, как неким необъяснимым образом он переходит из одного мира в другой. Абсолютно беспомощный и покорный притяжению, Фирдаузи был без усилиий подброшен и закручен в невесомости, и его следующим чувством было приземление на плотную твердь, освещённую бриллиантовой иллюминацией.

В своих самых буйных полётах воображения поэт и мечтать не смел о возможности подобного зрелища, которую лунный мир предоставил его глазам. Высота, на которой он находился, создавала эффект карликовости раскинувшегося вокруг леса острых булавочных вершин, а также давала ему возможность заглянуть в бесчисленные ямы, столь же чёрные, сколь ослепительной была поверхность земли над ними – если только вышеозначенное слово применимо к неисчислимой аггломерации шпилей, башен, гребней, скал, утёсов, фьордов, перемежающихся бездонными пропастями, всё это разорвано, изломано, выворочено, скручено неизвестными и ужасными силами в самых причудливых формах – будоражащие развалины великого смятения и вечного молчания.

Здесь единовластно правила смерть самой смерти. Стекло всех оттенков и ни одного конкретного; массы всех цветов радуги и не имеющие цвета; трещины, щели и расколы всех форм и без формы в принципе, лишённые тех элементарных условий, что создают и продлевают жизнь – такова была характеристика этого чудовищного запустения. Как и почему это имело место быть? Море расплавленной руды металось вокруг и вспучивалось под влиянием межзвёздных сил, и охлаждалось до жёсткости железа, проходя сквозь зону замерзания, застывая навеки в лучистом мраке, небесном зерцале солнечного незаходящего света, когда его лик отворачивался от нашего глобуса, думал поэт; и его взгляд простёрся вдаль в поисках облегчения от жестокого сияния, не менее враждебного, чем ужасные бездны, погребённые во мраке.

Со вздохом беспокойного сердца Фирдаузи взглянул вверх на источник невыносимого сияния. Чернота бесконечного пространства в высоте над ним была интенсифицирована масштабностью пылающей сферы, содрогающейся в конвульсиях бурного перемешивания огненных океанов, клокочущих, вздымающихся, взрывающихся, словно яростные лавины сражались друг против друга, швыряясь ураганами.

Пока невольный наблюдатель сравнивал этот аспект Солнца с его более мягким ликом, видимым с Земли, бурный огненный шар стал заметно тонуть. Ночь спешила с противоположной стороны небес, чтобы проглотить последний луч древнего светила. Он исчез, как будто был сожран чудовищем, не оставив и следа своего марша вдоль чёрного купола Вселенной. Ошеломлённый удивительным феноменом, Фирдаузи закрыл глаза в пылкой молитве, восхваляя Аллаха Всемилосердного. Более приятным зрелищем явилась новая сфера, в настоящий момент поднимавшаяся в отчётливых очертаниях над тёмным горизонтом, она была, по-видимому, гораздо крупнее, чем луна, и намного приятнее её, представляя собой фигурный диск красивых оттенков, зон и полей цветового спектра, приближающихся к наиболее близким для человеческого глаза вибрациям. Как милостив Тот, Кто дал человеку этот благословенный мир, сказал поэт самому себе, и его глаза услаждались конфигурациями этого небесного тела, которые становились всё более отчётливыми по мере того, как планета поднималась всё выше, мягко сияющая и грандиозно-величественная.

Не было никакой возможности отличить одно явление от другого, но поэтическая фантазия Фирдаузи всё же попыталась обозначить лазурные океаны, отграничить зелёные районы, проследить горные хребты и великие пустыни. И как мир, в котором человек является одновременно королём и рабом, святым и грешником, ангелом и демоном, счастливым и несчастным, становился всё более и более славным в своём восхождении, так страдающий бард, ощущая в своём горе беды целой расы, позволил своим слёзам течь до тех пор, пока не пришла к нему облегчающая речь.

"Вселенная есть твоя тайна, Божественная Мощь, но О! для того покоя, что живёт с Тобой наедине, для того зрения, которому доступна великая мистерия, и для той жизни, которая не знает ни начала, ни увядания, ни конца! Кто я есть, и почему брошен на этой отмели времени, этом острове пространства, чтобы бороться с бесчисленными мириадами мне подобных, трудясь и вздыхая, с исходом в смерти как в тёмном конце тёмного кошмара? Если человеку должно издохнуть как червю, то счастлив червь, не знающий своего страдания. Увы, в клочья были разбросаны золотые кружева надежды здесь. Кто знает, насколько менее иллюзорны были мои мечты о Рае? Этот великолепный мир владеет множеством средств, чтобы отравить сладкую жизнь горечью от яда змея, обитающего в человеческой груди. Отчего человек столь подобен животному? Являюсь ли я падшим духом, посланным сюда ради искупления, и искуплением этим буду восхищен обратно? Или же до своего нынешнего состояния я развился из простейшей материи ниже уровня червя, и продвигаюсь в сторону более развитой – чай, возможно, наивысшей жизни и формы, подобно Ему, Кто наблюдает мой путь через долину скорбную и тени смертные? Или же и червь, и я – только бесконечно малые величины в бесконечности времени и пространства, принуждаемые жестокой судьбой извиваться в агонии, прежде чем погрузиться в вечную ночь? Божественная Мощь, не дай этой чёрной мысли разрушить последний цветок надежды, позволив хаосу поглотить всё то светлое и разумное, что составляет мой крохотный микрокосм."

Как бы в ответ на настроение барда, террестриальный шар начал претерпевать феноменальные изменения. Грязно-коричневые и серовато-багровые тона стремительно покрыли его светящиеся оттенки с пугающей скоростью, словно ползучая плесень, создав видимость красной глобулы, схваченной облаком пепла на фоне чернеющего пространства. Но луна, хотя и скрытая затмением своего превосходного светила, не была полностью поглощена мраком. Причиной этого открытия стал момент, когда Фирдаузи осмотрелся по сторонам в поисках источника свечения. То, что ему открылось, оказалось столь чрезмерным для созерцания, что поэта аж пробрало в благоговейном трепете от сознания собственной ничтожности перед ликом возвышенной вечности; хотя это видение и было ни чем иным, как проблеском звёздного неба. Для каждой мигающей звезды, видимой глазом с подлунной Земли, теперь были различимы скопления созвездий, целые гроздья вращающихся сфер, ближайшие из которых превышали радугу по окружности и превосходили её по яркости. Межзвёздная тьма действовала в качестве рамы для подвешивания светящихся галактик, в силу чего небесные эмпиреи порождали идею эфирного древа, проносящего свою усеянную солнцами корону сквозь космическую безмерность.

И необъятность становилась всё необъятнее, и бездны – всё глубже, и чудеса множились, а управитель за управителем выплывали из лона бесконечности, перекатываясь и вращаясь в целестиальном величии, взбивая безграничный эфир упоительными для души гармониками. Великое сердце Фирдаузи таяло в блаженстве, из глаз его текли слёзы восторга, смешанные, однако, с притуплённым чувством боли, как следствием хронического опасения, что всё виденное им – не более, чем пустая игра воображения. До его ушей доносилась музыка сфер, слагающая непостижимую судьбу человека, его насущные беды, его неуловимые надежды, его неосуществимые мечты, его тёмный конец. Но было здесь и целительное утешение, интуитивное умиротворение в небесной экспозиции, так что поэт, осознавая бальзам веры, пробормотал отрешённо:

"Сила Божественная, бесконечная, как Твоя вечная слава, даже я вплетён в Твой непроницаемый замысел, для какого бы то ни было Твоего предназначения. В совершенстве Твоём Тобою не замыслено существа, навечно должного пребывать в несовершенстве, или же не способного вынести луча Твоего Разума, однажды осенившего его ум."

Губы Фирдаузи трепетали, пока он лепетал это признание. Его рука инстинктивно поднялась к его глазам, которые были заволочены сумраком, от которого все вещи расплывались перед его взором. Чувство стремительного приземления из другого мира сподвигло его слабую телесную оболочку корчиться в конвульсиях ужаса. Когда же он открыл глаза, он обнаружил себя в руках своего друга, Назира.

Столь же сильный, как и творческая способность престарелого поэта, процесс заземления потребовал от Фирдаузи некоторого времени, чтобы прийти в себя и вспомнить своё первоначальное местонахождение в пространстве и времени, в особенности положение затруднялось тем, что прежняя обстановка пещеры совершенно ничем не напоминала нынешнюю. Не было ни яркой перспективы, ни луны, чтобы лицезреть её, а только грязная дыра в стене, через которую они должны были наощупь возвращаться обратно, не имея отшельника, могущего указать им путь. Когда они выбрались из горного тайника, вовсю светило солнце; таким образом, они проблуждали внутри всю ночь. Вскорости дежурные на своём посту ответили на призыв рога Назира, и спуск был проделан в полной тишине. Они прибыли к воротам дворца одновременно с курьером, который, выпрыгнув из седла, почтительно передал посылку властителю Кохистана.

– Это ответ Махмуда на мою просьбу о твоём помиловании, Фирдаузи, – заметил Назир, просиявший лицом, – и не будет для меня впредь султана газневийского, если дьявол вновь одержал триумф.

Они оказались в резиденции губернатора не раньше, чем Назир сломал печать послания, чтобы узнать его содержимое, и он прочёл следующее:

"Именем единственно истинного, самого милосердного Бога! От Махмуда из Газневи его другу, Назиру Леку из Кохистана, по делу Абула Касима Мансура Фирдаузи. Мир и дружественные приветствия. Един Бог велик. Пусть правда и милость восторжествуют.

Как изрекла твоя душа, так отвечает сердце моё, тронутое прошениями твоего благочестия. Воистину, нет слаще певца, чем Фирдаузи, и вина его проступка – на мне, ибо позволил я одолжить уши свои клеветам врагам его, чьих нечестивый начальник, Хассан Мейменди, пал под ударом топора палача. Всезнающий Аллах никогда не ошибается, но как может избежать ошибок правитель народов, когда он введён в заблуждение теми, кого он считал справедливыми, мудрыми и верными? Однажды просвещённый, Махмуд более не будет удерживать ни награду, ни славу от того, кто прославил бессмертных иранских героев, вдохновляя сыновей подражать их предкам. В остальном, великие мертвы и будут таковыми быть всегда, но для барда, чей волшебный калам освободил их от пыли, чтобы облачить в неувядающее великолепие, даже народная песнь Персии будет вынуждена ждать прихода Фирдаузи.

Бог милостив, певец "Шах-Наме" не будет в дальнейшем иметь никаких других жалоб, кроме напоминания о прошлом проступке. Груз золота, больший, чем кому-либо было обещано ранее, будет доставлен по его приказу, и если сочувствующие слова, выраженные его прежним другом и сувереном, даруют ему утешение, Махмуд из Газневи настоящим письмом передаёт свою скорбь за недостойное преследование Абула Касима Мансура Фирдаузи, который всегда будет желанным гостем при моём дворе, желанным настолько, насколько далеко распространяется моё правление."

Хмуро, грустно и беззвучно слушал Фирдаузи послание монарха, который уничтожил его счастье, единственная слезинка выразила его непередаваемую сердечную боль. Щедрый покровитель понял причину тоски своего друга. Автор величайшей эпопеи Ирана, а также "Юсуфа и Зулейки" немногого ожидал от этой жизни, страх, нужда и бездомность выпали на его долю в том возрасте, когда его голову следовало украсить лавровым венком в доме лёгкости и изобилия. Он пережил своего единственного сына и был разлучен со своей единственной дочерью. И то звёздное видение, что выросло перед его пламенным воображением, не сумело произвести ничего другого, кроме как усилить его меланхолию. На земле его путь близился к концу, но на что было надеяться в загробном существовании?

Назир встревожился в связи с изменениями, которые он воспринял в лице и манере держаться своего друга, чей вид наводил на мысль о приближающейся кончине.

– Ты нуждаешься в освежении после изнурительного подъёма. – сказал хозяин сочувственно.

– Позволь мне, прошу тебя, воздержаться от принятия пищи, пока муки голода и жажды не потребуют от меня этого, чтобы пища не удушила меня, будучи чрезмерной. – ответил поэт с плохо подавляемой горячностью.

После удовлетворения своего собственного аппетита яствами и напитками, сервированными прислугой, Назир удивил своего друга, спросив того в тоне менее любопытственном, чем укоризненном:

– Итак, значит, как хорошим новостям не удалось нарушить твоего сумрачного настроя, о Фирдаузи, так и тайна Дамаванда не добавила ничего в твою духовную сокровищницу, к твоим эфирным мечтам?

– У тебя добрая душа, и я должен быть счастлив, имея такого великодушного друга, но даже счастье морщится от моих ухаживаний, и бежит, чтобы никогда не вернуться. Друг мой, я стою на краю могилы, растратив драгоценные годы впустую в незаслуженной опале, неподслащённом убожестве. Ах, и ещё это видение, что открылось мне в тайниках Дамаванда! Если ты знаешь его природу, то можешь сделать собственные выводы. – ответствовал глубоко задетый за живое Фирдаузи, добавив:

– Твой отшельник более таинственен, чем ты можешь себе вообразить о нём.

– Это то, что я ожидал услышать от тебя; но Альмазор является секретом, завещанным мне от отца, а тот горн – единственный сигнал, которым его можно призвать; иначе его невозможно найти, и весь Тегеран знает о нём не более, чем ты, прежде чем я привёл тебя туда. Он есть тайна Дамаванда, более призрак, нежели человек, живущий Бог знает как, дух среди духов, неподвластный голоду, жажде или холоду. – обяъснил Назир с впечатляющей серьёзностью.

– То, что ты видел – отныне твой секрет, о Фирдаузи, и ты был удостоин не более того, что твой дух мог усвоить. Странными были твои слова, вызванные дымом таинственной травы, когда он прошёл через твой организм. Эта трава обитает там, где ни одно другое земное растение не может существовать, в источнике, наполовину жидком, наполовину газообразным, тёплом, когда всё вокруг заморожено, и холодным, когда солнце направляет на него свои тепловые удары, смертельные, как самум. Невидимое при дневном свете, растение выдаёт себя изредка в самую глухую пору темнейшей ночи своей фосфоресцирующей природой. От своего отца я уяснил, что будучи влитым в человеческий организм любым путём, экстракт этого растения заставит око разума видеть то, что оно способно воспринять. Под его влиянием я мельком взглянул на Парадизъ, чьи климат и ландшафт невозможно описать, – доверчиво сообщил хозяин.

Мимолётная улыбка скользнула вдоль лица поэта, стоило его глазам встретиться с глазами его словоохотливого друга, а затем раздался голос, глубокий, звучный, текучий и учтивый, вызывающий перед очарованным слушателем видения, о которых страшно помыслить, освещающий ужасы, грохочущие в Аэфире, мир мрачных пустынь, мёртвых хребтов и чёрных бездн, окаменелый хаос, ухмыляющийся прямо в лицо сжигающему и кипящему Солнцу. Но когда он перешёл от лунарных опустошений к эмпирейным управителям, мастер эпической мелодии дал полный простор своему вдохновенному гению, приглашая звёзды на парад, как это было ему явлено глазами духа, и Назир упал в восторженном экстазе на колени, плача и целуя руки седоголового барда, которого он так любил и почитал, и воскликнул:

– И всё это не в состоянии сделать тебя счастливым, божественный Фирдаузи!

В этой восторженной экскламации своего преданного поклонника поэту послышался упрёк. Это ли не вера, слепая вера, предпочтение одарённости, что порождает сомнения? Он имел свою долю славы и почитания, но оказался слишком слаб, чтобы принять испытания с покорностью, предписываемой исламом. Восстание против непостижимого указа Аллаха недостойно истинно вреующего. Заратустра лежал ниц в поклонении пред ликом Солнца, потому что для его ума Вселенная не изобрела более величественного символа божественного Всемогущества; сколь же глубже должен быть впечатлён он, ставший свидетелем грандиозного прогрессирования биллиона солнц посреди их бесчисленных планетных систем и их спутников?

– Твои слова не означают выговор, но я поражён тем, что в них подразумевается. – сказал Фирдаузи неторопливым тоном. – Даже в мои лета старые теории могут быть пересмотрены, и новые выводы сделаны. Хотя герои моего "Шах-Наме" – огнепоклонники, я верую в Пророка. Но увы! Как возможно изгнать сомнения, что вкрадываются в голову человека, как демоны безумия? Если у нас должна быть теория, давайте построим её на постулате, что жизнь и смерть отмечают гармонизацию отношений. Самоочевидное отношение мельчайшей травинки к великому Солнцу не менее ясно, чем дождевой капли к облаку и океану, и обе доказывают сопричастность человеческой души к универсальному Духу. Если внешний мир открывает нам немного более того, что мы понимаем под формами вещей, беглый взгляд в их внутреннюю природу предоставляет нам доступ в наш собственный внутренний мир мысли и вдохновения. Когда земля и море, гора и долина, поле и пустыня, озеро и река, дерево и цветок, рыба, животное, птица и насекомое – когда земные элементы и небесные звёзды, признанные в качестве видимых проявлений непостижимого замысла, с человеком как венцом творения этой нисходящей иерархии, и Богом как Всё-во-Всём, Всё-выше-Всего на протяжении всего Универсума, тогда душа способна перейти из своего нутряного мира в сверхъестественное измерение, вдохновение переходит в откровение, и мир разума и счастье сердца защищены предвкушением небес; диссонанс сомнения уступает гармонии веры, и дождевые капли, давно утерянные в тёмных кавернах и расселинах треснувшего камня, вырываются наружу кристаллическими фонтанами, собираются в ручьи, реки, желая смешаться с Океаном.

Понял Назир метафизику своего друга или же нет, он был последним, кто мог усомниться в идеях человека, чью превосходную мудрость он никогда не имел повода ставить под сомнение. Магометанская дружба родственна бедуинскому гостеприимству, и Назир, кто получил от поэта все знаки отличия, принял меры, чтобы сообщить о его уходе с королевскими почестями. После праздника, устроенного в его честь выдающимися людьми провинции, знаменитый бард был посажен на лучшего дромадера, его сопровождал другой корабль пустыни, гружённый ценными дарами, а также целая пышная кавалькада, вышедшая из ворот Тегерана во главе с его верным другом.

– Если милость Аллаха гарантирует мне радости рая, я буду молиться, чтобы Назир Лек разделил их со мной, покуда твоя слава не станет выше моей, того, кто менее щедр, чем ты. – таковы были последние слова Фирдаузи, исполненные благодарности к его великодушному хозяину.

По достижении Туса, места его рождения, Фирдаузи обнаружил, что обещанные султаном горы золота не прибыли, оттого он был очень обеспокоен, что извинения Махмуда были отвлекающим манёвром перед его уничтожением. Его опасения не были развеяны услышанными от случайного ребёнка на улице шепелявыми стихами едкой сатиры, в которых он, Фирдаузи, прозывал Махмуда внебрачным сыном рабыни. Коварный смысл этих строк заключался в том, что если бы предшественники этого монарха были бы благородных кровей, то взамен премии, обещанной ему за "Шах-наме", он, Фирдаузи, получил бы уже венец из чистого золота для своих седин.

Сжимающая сердце жалость к самому себе довела дряхлого человека до слёз. Его обида была плачем Ирана, выдыхаемым невинными в уши сочувствующих матерей. Ещё раз он пережил страшные моменты своей жизни; часы той ночи, на исходе которой он видел себя растоптанным под ногами слонов Махмуда, оттого, что он возмутился подлостью султана в виде отправки ему 60 тысяч серебряных драхм, а не золота, дирхемов заместо динаров, по согласованию; момент, когда, спасаясь от гнева тирана, он искал убежища в Мазендеране, где Кабус, принц Джорджана, не посмел затаить его, опасаясь непримиримого преследователя; и те наиболее болезненные часы, когда Эль Каддер Биллах, халиф Багдада, сперва восторгаясь гением беглеца, просил его покинуть город, когда Махмуд Газневийский потребовал его экстрадиции. Сокрушённый горем, сломленный человек вернулся в дом своей дочери, чтобы умереть на её руках, повинуясь непостижимому велению судьбы.

В то самое время, когда тело Фирдаузи вывозили через одни ворота Туса, верблюды, нёсшие султаново золото, вступили в город через другие. Его дочь отказалась принять их, но старики-местные вспомнили свои заветные желания увидеть родное место, улучшенное общественными работами, в особенности нормальным и обильным водоснабжением. В соответствии с щедрым желанием поэта, сокровища были приняты и вложены в пользу оплакивавших его жителей города, чьи потомки на протяжении последующих столетий продолжают поминать кончину бессмертного сказителя Ирана.

Fin


Статья написана 29 июня 2015 г. 02:47

Лорд Дансейни (Эдвард Джон Мортон Дракс Планкетт, XVIII барон Дансейни)

–-

Из сборника

Tales Of Wonder

{1916}

–-

Вольный перевод: Смарагдий Корундович Яхонтъ-Хризопразовъ

---

В кочестве предисловия: Лорд Дансейни — один из знатнейших мировых сновидцев, мироходцев и рудознатцев. Из его рога изобилия излилось столько диковинных басен, нарраций, увертюр, гимнов и сказочных притч, сколько никак не возможно запихнуть ни в какой пиратский файловый сундук. Помимо типично английской бытовой прозы, поствоенных мемуаров, готических новелл, вычурных философских пьес и ирландских саг, из под его пера вышло несколько протофэнтезийных романов-квестов ("Дочь Короля Эльфландии", "Меч Велларана", "Благословение Пана", "Сказание О Трёх Полушариях"), две или три "Книги Чудес", плутовские жизнеописания достославного идальго Дона Родригеса, собственный космогонический мифоэпос о богах и сущностях Пеганы и около двухпятисотдесятков микрорассказов, объединённых в увесистые сборники. Пожалуй, собирание всей коллекции работ Дансейни — неблагодарное занятие. Так что даже и пытаться не стоит. Тем не менее, из-за большой охоты к его вычурным филигранным фабулам мы взялись перевести на новый лад несколько случайно выбранных перлов из халифской сокровищницы "Tales Of Wonder" [1916].

---

Nota Bene: Любопытно, что в Средневековье существовал такой литературный жанр, как "Wunderbuch" ("Книга чудес"). Он был популярен как на Западе, так и в странах Азии, Средиземноморья и северной Африки. Обычно такие манускрипты представляли собой паноптикумы забавных выборочных иллюстраций из античных бестиариев, небесных знамений, странных видений, экзотических путешествий и т.д. Из наших собственных исследований мы узнали о двух таких исторических документах — европейском "Wunderzeichenbuch" (1552) и арабском "Kitab al-Bulhan" (1330-1450). Знал ли о них лорд Дансейни? Этого мы не знаем, но можем сказать с уверенностью — его воображение и без того работало как заправская Книга Чудес. Приятного чтения.

---

Composite manuscript in Arabic of divinatory works, dating principally from the late 14th century A.D., containing astrological, astronomical and geomantic texts compiled by Abd al-Hasan Al-Isfahani, with illustrations.

–-

A Tale of London\Сказ о Лондонистане

– Подойди ближе, – сказал султан своему поедателю хашиша в далёкой земле, о которой знают разве что в Багдаде, – а теперь пригрезь мне видение Лондона.

И тогда хашишин совершил низкий поклон и сел, скрестив ноги, на пурпурную подушку, покрытую узором из золотых маковок, лежащую на мозаичном полу, рядом с чашей из слоновой кости, где был хашиш, съел обильное количество сего кушанья, моргнул семь раз и начал так.

– О Друг Аллаха, да будет тебе известно, что Лондон – желаннейший из всех городов Земли. Его жители строят дома из эбенового дерева и кедра, а крыши этих домов они покрывают тонкими медными пластинками, которые рука Времени обращает в зелень. Они имеют золотые балконы, инкрустированные аметистами, в которых они отдыхают и смотрят на закаты. В сумерках бесшумно крадутся по дорогам музыканты; никем не услышанные, ступни их опускаются на белый морской песок, которым усыпаны эти тракты, и вот внезапно в темноте раздаются переливы их дульцимер, цитр и прочих хордофонов. Тогда с балконов нисходит лёгкий шёпот, воздающий им хвалы за их мастерство, и тогда к ногам музыкантов падают драгоценные браслеты, золотые ожерелья и даже жемчуг.

– В самом деле, это удивительный град, – продолжал хашишин, – вдоль песчаных дорог тянутся там тротуары, выложенные алебастром, и на всём их протяжении расставлены фонарные столбы из хризопраза, всю ночь излучающие зелёный свет, но светочи балконов жилых домов сделаны из аметиста.

– В то время, как музыканты бредут по дорогам, вокруг них собираются танцоры и танцовщицы и исполняют танцы на алебастровых тротуарах, ради собственного удовольствия, а не по найму. Иной раз распахивается далеко наверху окно эбенового дворца и на голову танцора низвергается цветочный венок, или же дождь из лепестков орхидей просыпается на всю братию.

– Воистину, не встречал я доселе более чудесного града, хотя через многие столичные мраморные врата провёл меня хашиш, но Лондон – это диво из див, последний предел мечтаний, ибо чаша из слоновой кости более не имеет ничего для показа. И даже ифриты, что несут меня в своих кривых когтях, уже щиплют меня за локти и принуждают мой дух к возвращению, ибо им известно, что я слишком много узрел. "Нет-нет, никакого Лондона", бормочут они, и потому я буду говорить теперь о другом городе, о городе, стоящем в менее таинственных землях, и более не буду гневить ифритов, рассказывая о запрещённых вещах. Я буду говорить о Персеполисе или о знаменитых Фивах Стовратных.

Тень досады пронеслась по лицу султана, его взгляд наполнился таким неистовством, что вы вряд ли способны себе вообразить, но в тех землях его страшный облик был хорошо известен, и хотя дух рассказчика бродил далеко отсюда и его взор был затуманен хашишем, однако его физическая форма, бывшая в зале дворца, ощутила на себе смертельный взгляд и тут же направила свой дух обратно в Лондон, как делает человек, при звуках грома спешащий в свой дом.

– И поэтому, – продолжил хашишин, – в столь желанном городе, в Лондоне, все их верблюды чистейшего белого цвета. Стоит отметить удивительную быстроту и непревзойдённую легконогость их коней, которые приводят в действие их колесницы из слоновой кости и несут их вдоль тех песчаных путей, а на головах этих копытных позвякивают маленькие серебряные бубенцы. О Друг Бога, если бы ты только мог представить себе их купцов! Роскошь их одежд в полуденный час! Они не менее великолепны, чем те бабочки, что порхают по их улицам. Их накидки цвета смарагда, ризы – цвета ляпис-лазури, огромные пурпурные тюльпаны расцветают на их плащах хитроумного покроя, средоточия цветков – золотые, а лепестки – фиолетовые. Все их шляпы – черного цвета ("Нет, нет" – сказал султан), но ирисы проступают на их полях, а зелёные плюмажи покачиваются над их верхушками, как павлиньи хвосты.

– У них есть река под названием Тхамз, по ней их корабли с аметистового цвета парусами плывут вверх по течению, гружённые благоуханным фимиамом для курильниц, что заполняет их улицы, новыми песнями, обмененными на золото у чужеземных племён, сырцовым серебром для статуй их героев, золотом для постройки балконов, где будут отдыхать их женщины, большими сапфирами для вознаграждения их поэтов, секретами старых городов и странных земель, сокровищами обитателей далёких островов, изумрудами, адамантами и морскими кладами. И всякий раз, стоит новому судну зайти в гавань, а слухам о прибытии разлететься по Лондону, как тут же все торговцы слетаются к реке для обмена, и весь день напролёт колесницы кружат спицами по их улицам, и звук их движения – это могучий рёв с утра до самого вечера, это рёв, подобный…

– Не так. – сказал султан.

– Правда да не скроется от Друга Бога, – ответствовал хашишеед, – я совершил ошибку, опьянев с хашиша, так как даже в таком желанном городе, как Лондон, уличные дороги покрыты столь плотным слоем белого морского песка, от которого город сияет по ночам, что ни звука не доносится с тех караванных путей, а колесницы движутся не громче лёгкого морского бриза.

– Это хорошо, – сказал султан.

– Они легко катятся вниз к докам, где покачиваются на волнах пришвартованные корабли и идёт бойкая торговля заморскими диковинами, среди чудес, что показывают моряки, стоящие на твёрдой земле рядом с высокими мачтами их судов, и легко, но стремительно несутся обратно вверх к своим домам с наступлением вечера.

– О, если бы могло только Его Великощедрие, Его Знаменитейшесть, Друг Аллаха, хоть на одно мгновение узреть все эти вещи, увидеть ювелиров с их пустыми корзинами, торгующих у пристани, когда бочки с изумрудами достаются из трюмов. Или же увидеть фонтаны в серебряных бассейнах посреди уличных путей. Я видел миниатюрные шпили на крышах их эбеновых дворцов, и шпили те выполнены из золота, и птицы расхаживают по тем медным крышам от одного золотого шпиля к другому, и птицы эти не имеют себе равных по великолепию ни в одном из лесов мира. И над желанным городом, Лондоном, небо столь глубокого цвета индиго, что по одному этому признаку путешественник может понять, куда он пришёл и на том будет вправе закончить своё счастливое приключение. Какой бы ни был оттенок неба над Лондоном, этому городу не свойственна слишком большая жара, ибо вдоль его дорог всегда дует прохладный и мягкий южный ветер.

– Таков, о Друг Бога, на самом деле Лондонистан, лежащий очень далеко по ту сторону от Багдада, не имеющий равных себе по красоте и совершенству своих дорог среди земных городов и легендарных метрополисов; и даже так, как я уже говорил, в сердцах его благословенных жителей постоянно изобретаются всё более прекрасные вещи, и от красоты их собственных изысканнейших изделий, количество которых увеличивается с каждым годом, они черпают новое вдохновение для создания ещё более удивительных вещей.

– А хорошо ли их правительство? – спросил султан.

– Самого наилучшего образца, – сказал хашишин и повалился навзничь на мозаичный пол.

Таким образом он лежал и молчал. И когда до султана стало доходить, что его хашишин более ничего не скажет этой ночью, он улыбнулся и сдержанно зааплодировал.

И стала зависть в том дворце, что находится в землях за пределами Багдада, ко всем, кто обитает в Лондонистане.

The End

---

The Exiles Club\Клуб Отверженных

...Это был вечерний раут; и кто-то сказал мне что-то такое, что переключило мою речь на предмет, неизменно полный очарования для меня, а именно – на размышления о старых религиях и забытых богах. Истина (что имеется в некоторой степени у всех религий), мудрость, красота культовых обрядов тех стран, через которые мне пришлось путешествовать, не имели для меня равноценной привлекательности — для того, кто замечает в них лишь тиранию, нетерпимость и презренное раболепие, все они кажутся дикостью. Но когда божественные династии свергаются на небесах и забываются даже среди людей, глаза стороннего наблюдателя, более не ослеплённые их властью, находят что-то весьма задумчивое в ликах павших божеств, просящих поминовения, что-то чуть ли не до слёз прекрасное, словно тёплые летние сумерки, мягко рассеивающиеся после какого-либо запомнившегося в мировой истории войн дня. Взять, к примеру, того же Зевса – между тем Зевсом, каким он был когда-то, и той полузабытой сказкой, какой он предстаёт для современных людей, раскинута бездна столь великая, что мы попросту не имеем ни малейшего шанса измерить ту высоту, с которой он был низвергнут. И таким же образом обстоят дела и с другими божествами, с коими двадцатый век обходится, как с бреднями старой няньки, чьи колени сотрясаются от возраста. Сила духа, что требуется для превозмогания такого падения, безусловно, должна быть выше человеческой.

Произнося подобные речи на волнующую меня тематику, я, возможно, и говорил чересчур громко, но всё же никак не мог знать, что буквально в паре шагов за моей спиной стоял ни кто иной, как экс-король Эритиварии, что расположена на тридцати островах где-то в Средиземном море, иначе бы я умерил свой пыл и отошёл в сторону, чтобы освободить ему пространство. Я пребывал в неведении о его присутствии на банкете до тех пор, пока его спутник, тот, кто вместе с ним попал в изгнание, но продолжал вращаться вокруг него, сообщил мне, что его хозяин пожелал познакомиться со мной; таким вот образом, к моему вящему удивлению, я был представлен экс-королю, хотя никто из них даже не знал моего имени. И именно тогда я и был приглашён экс-королём на званый ужин в его Клубе.

В то время я мог объяснить его интерес к моей персоне, лишь предположив, что сей благородный муж нашёл некоторое сходство со своим статусом изгнанника и судьбой павших богов, о которых я рассуждал столь горячечно, не ведая о его присутствии. Теперь же мне известно, что в тот момент он думал не о себе, приглашая меня на ужин.

Здание клуба выглядело бы исключительно внушительно, пожалуй, на любой улице Лондона, но в том уныло-посредственном квартале, где его выстроили, оно казалось даже чрезмерно огромным. Вздымаясь над этими гротескными домишками своими псевдогреческими формами, которые мы условно называем "георгианским стилем", особняк имел в себе что-то определённо олимпийское. Что касаемо моего хозяина, для него эта мизерабельная улица не значила ровным счётом ничего, ибо в течение всей его молодости любое место, отмеченное его визитом, преображалось в фешенебельное в тот самый момент, когда он там появлялся; слова вроде "Ист-Энд" также никак его не затрагивали.

Кто бы ни приказал выстроить этот приют муз, он, безусловно, обладал известным состоянием и вовсе не заботился о следовании моде, возможно, даже презирал её. В то время, как я стоял, глазея на великолепные верхние окна, драпированные умопомрачительными гардинами, размытыми опускающимся вечером, на полотне которых мелькали громадные тени, мой хозяин привлёк моё внимание, показавшись из дверного проёма, и потому я вошёл внутрь и встретил во второй раз экс-короля Эритиварии.

Лестница из редкой породы мрамора вела вверх; мы поднялись по ней, прошли через боковую дверь, спустились вниз и оказались в банкетном зале неслыханного великолепия. Длинный стол рассекал его на две половины, накрытый, по моим скромным подсчётам, на двадцать человекомест, и от меня не скрылось, что вместо стульев здесь были поставлены троны – для каждого, исключая меня, кто был единственным гостем и для кого был приготовлен обыкновенный стул. Мой хозяин объяснил мне, когда все расселись, что каждый член этого клуба имел королевские полномочия.

Де-факто, никто не может стать членом Клуба, продолжал разъяснять мне мой хозяин, до тех пор, пока его претензии на королевство не будут предоставлены в письменной форме на рассмотрение и одобрение приёмной комиссии. Прихоти населения или же неудачные опыты управления страной самого кандидата никогда не попадают в поле зрения дознавателей, и только лишь наследственность и законное происхождение имеют вес при принятии в Клуб, всё остальное игнорируется. За этим столом собрались и те, кто когда-то царствовал самолично, и те, кто утверждали свою законную преемственность от королей, ныне забытых миром, чьи царства, по чьим-то веским заявлениям, даже успели изменить свои имена. Хатцгур, горное королевство, сейчас рассматривается чуть ли не как мифическая диковина.

Вряд ли мне доводилось видеть что-то более величественное, чем этот пространный обеденный зал, расположенный ниже уровня улицы. Само собой разумеется, днём здесь должно быть слегка мрачновато, что свойственно любому подвальному помещению, но с приходом ночи, освещаемый массивными хрустальными люстрами и искрящийся бликами от наследных реликвий, отправленных в изгнание, он превосходил великолепие всех тех дворцов, у которых было только по одному королю. Изгнанники приплывали в Лондон внезапно – большинство из них либо были королями, либо их детьми, либо внуками; некоторые сбегали из своих царств ночью, в лёгких санях, подхлёстывая лошадей, или же неслись галопом в ясном утреннем свете через границы, некоторые из них тащились из своих столиц, по дорогам, целыми неделями, замаскированные под простолюдинов, в то время, как многие использовали оставшийся лимит царствования с умом, чтобы прихватить из сокровищниц разные вещицы без уплаты стоимости, ради старых времён, как они сами выражались, но вместе с тем, как сообразил я, и с прицелом на будущее. И эти самые сокровища сверкали на длинном столе в банкетном зале на цокольном этаже этого странного Клуба. Одного взгляда на них было уже достаточно, но если вы к тому же могли услышать их истории, рассказанные их же владельцами, это означало вернуться в воображении назад в прошлое к эпическим временам, оказавшись на романтической границе выдумки и факта, где герои документальной истории воевали с богами мифов. Знаменитые серебряные кони Гильгианцы взбирались там на отвесные кручи, что они и сделали чудеснейшим образом ещё до прихода вестготов. Это был не слишком крупный кусок серебра, но мастерство, с которым он был вырезан в скульптурную форму, превосходило пчелиное искусство.

Жёлтый Император привёз с Востока образец несравненного фарфора, прославившего его династию, хотя остальные её деяния были полностью забыты. Фарфор имел насыщенный фиолетовый оттенок.

И ещё была здесь маленькая золотая статуэтка дракона, крадущего алмаз у леди. Дракон держал сей чистейший, как горная роса, и довольно-таки крупный камень в когтях. Вся конституция и история царства, откуда была привезена данная реликвия, были основаны на легенде о похищении драконом алмаза у принцессы, и только исходя из этой легенды короли этой страны утверждали своё право на скипетр. Когда последний наследник трона покинул ту страну, поскольку его фаворит-генерал использовал своеобразный боевой порядок под огнём артиллерии, он привёз с собой маленькую античную статуэтку, которая нигде более не служила доказательством его королевского статуса, кроме как в пределах стен этого необыкновенного Клуба.

Была здесь и пара аметистовых кубков тюрбанированного Короля Фу, из одного он пил сам, а другой давал своим врагам, и глаз не мог определить, какой из них был для чего предназначен.

Все эти вещи, что показывал мне экс-король Эритиварии, рассказывали мне свои удивительные истории; от самого себя он не показал мне ровным счётом ничего, за исключением талисмана, который он в своё время пользовал в качестве навершия водной трубы своего любимого таксомотора.

Я не обрисовал и десятую часть великолепия этого стола. Я попросил повторного приглашения, чтобы иметь возможность детального обследования каждой завитушки каждого экспоната и сделать подробные заметки об их истории. Если бы я только мог знать, что моё желание посетить вновь этот Клуб было последним, чего мне следовало пожелать, я бы исследовал эти сокровища более внимательно, но сейчас, когда вино стало совершать свой круговой обход и изгнанники принялись беседовать, я поднял свой взгляд от столешницы и стал слушать странные повести их прежнего существования.

Тот, кто знавал лучшие времена, имеет, как правило, скверную историю, повествующую о том, как причиной его краха стали самые тривиальные вещи, но данное правило не применимо к тем персоналиям, что собрались на ужин в этом подвальном зале – их падения были подобны падениям могучих дубов в страшные ночные грозы, они повергались наземь с грохотом и сотрясали нации. У тех же, кто сами не были королями, но ссылались на изгнанных предков, были в загашниках ещё более грандиозные катастрофемы; история будто бы смягчала судьбу их династий, как мох вырастает на дубе, величественном, хоть и сломленном. Здесь не было ни духа завистничества, как это обыкновенно среди царственных особ, ни духа соперничества, сгинувшего вместе с флотилиями и армиями, и члены Клуба не выказывали горечи по поводу тех, кто способствовал их падению. К примеру, один из экс-королей высказывался об ошибке своего премьер-министра, приведшей оного к потере трона, как о "ниспосланном с небес на бедного старину Фридриха даре бестактности".

Они приятно сплетничали о многих вещах, это были пересуды, всем знакомые со школьных уроков истории, некоторые фабулы я уже когда-то слышал, другие же проливали дополнительный свет на те таинственные войны, что сопровождались одним неудачным словом, которое мне не хотелось бы использовать здесь. Это слово было "наверху".

Экс-король Эритиварии, указав мне на те беспрецедентные реликвии, о которых я уже успел рассказать, и на многие другие помимо них, гостеприимно спросил меня, есть ли ещё что-то, что бы мне хотелось лицезреть – очевидно, он имел в виду столовые сервизы, стоящие в сервантах, любопытные гравированные мечи князей, принцев, лордов и герцогов, ювелирные украшения, легендарные кольца-печати, но я, бросив взгляд на чудесную лестницу, чья балюстрада, по моим представлениям, была выполнена из чистого золота, задал лишь один вопрос — отчего же в таком величественном строении, в котором для трапез отведён подвальный холл, упоминается слово "наверху". Глубокая тишина опустилась на всю ассамблею, тишина такого свойства, что приветствует легкомыслие в соборе.

Наверх! – задыхался он. – Мы не можем подняться наверх!

До меня стало доходить, что произнесённое мною слово было серьёзным промахом. Я попытался извиниться, но не знал, как это сделать.

– Конечно, – мямлил я, – члены не могут принимать гостей наверху.

– Члены! – сказал он мне. – Мы не являемся членами!

В его голосе чувствовалось такое порицание, что я не сказал более ничего, но воззрился на него вопрощающе, возможно, губы мои шевелились, возможно, я произнёс: "Но кто вы тогда?" Невероятное удивление снизошло на меня в их отношении.

– Мы лакеи, – сказал он.

То, что я не мог знать, было, в конце концов, честным невежеством, коего не было нужды стыдиться, сама пышность их стола отрицала это.

– Тогда кто же является членами Клуба? – спросил я.

После этого вопроса воцарилось такое тягостное затишье, молчание такого благоговейного страха, что в одно мгновение моя голова была захвачена самыми дикими мыслями, мыслями странными, фантастическими, ужасными. Я схватил своего хозяина за запястье и приглушил свой голос.

– Они тоже – отверженные? – спросил я.

Дважды, глядя мне в лицо, он серьёзно кивнул головой.

Я оставил этот клуб так спешно, как только мог, чтобы никогда не увидеть его вновь, едва останавливаясь, чтобы раскланяться со всеми этими королями в отставках, и, как только я захлопнул за собой входную дверь, одно из больших окон под крышей особняка распахнулось, оттуда вырвалась вспышка молнии и убила собаку.

Fin

---

Сказ Об Экваторе\A Tale Of Equator

Тот, кто был султаном так далеко на Востоке, что его владения были признаны сказочными в самом Вавилоне, чьё имя, ставшее нарицательным в значении "за тридевять земель", до сих пор гуляет по улицам Багдада, чью столицу бородатые путешественники поминают с наступлением вечера у ворот, чтобы собрать слушателей, когда над городом поднимается табачный смог, гремят игральные кости и зажигаются фонари постоялых дворов, — даже он однажды издал указ в том далёком городе, провозгласив: "Пусть будут сюда приведены все мои учёные мужи, какие только способны предстать передо мной, и пусть да наполнят они моё сердце радостью своими познаниями."

Слуги бросились врассыпную, и зазвучали рожки, и случилось так, что все, кто были хоть мало-мальски учёными, собрались перед ликом султана. И ещё много было желающих. Но из тех, что были в состоянии говорить внятные речи, позже названных Счастливцами, один сказал, что есть Земля к Югу – и земля эта увенчана лотосом – в которой всё наоборот: когда там лето, здесь зима, и когда там зима, здесь лето.

И когда султан тех самых далёких земель узнал, что Творец-Всего-На-Свете измыслил устройство столь значительного потенциала для извлечения удовольствий, его веселью не было границ. Внезапно он заговорил, и то было сутью его речения, что на самой линии границы или предела, что разделяет Север с Югом, должен быть построен дворец, где в северных дворах будет лето, в то время как в южных будет зима; таким образом, он мог бы перемещаться из одного крыла в другое в соответствии со своим настроением, и прохлаждаться летним утром, и встречать полдень со снегом. Так, султановым поэтам было велено отправиться в разные стороны и разнести благую весть об этом дворце, предвосхищая его красоты далеко на Юге и в будущем времени; и некоторым из них удалось это лучше других. Из тех же, что преуспели и были за то вознаграждены цветочными венками, никто с такой лёгкостью не был удостоен султановой улыбки (которая обеспечивала долгие дни), как тот, кто, предвидя дворец, говорил о нём так:

"За семь лет и семь дней, о Опора Неба, должны строители твои построить его, твой дворец, который не принадлежит ни Северу, ни Югу, где ни лето, ни зима не будут единовластными владыками часов. Вижу его белокаменным, обширным, словно город, чарующим, словно женщина, Чудом Света, со множеством окон, с твоими принцессами, вглядывающимися в сумерки; йеа, созерцаю я негу златых балконов, слышу шелест муслина нижних галерей, и воркование голубей на его скульптурных карнизах. О Опора Небес, должно быть, столь удивительный вертоград построен твоими древними предками, детьми солнца, ибо его могут лицезреть все люди и по сей день, а не только поэты, чьё видение сообщает им о его отдалённости к Югу и в будущем времени."

"О Царь Времён, должен сей дворец стоять посредине этой самой линии, что разграничивает на две равные части Север и Юг и разделяет сезоны друг от друга как экраном. На Северной стороне, когда там лето, твои наряженные в шелка стражницы должны совершать обход вдоль ослепительных стен, в то время как копьеносцы, одетые в меха, будут нести дозор на Юге. Но в полуденный час середины года твой камергер должен будет сходить вниз со своей высоты, в срединный зал, и глашатаи с медными трубами будут следовать за ним, и он должен будет произвести великий крик в самый полдень, а глашатаи должны будут исторгнуть из своих труб зычный рёв, и копьеносцы в мехах должны будут прошествовать в Северные дворы, и стражницы в шелках должны занять свой пост на Юге, а лето должно будет покинуть Север и перейти на Юг, а все ласточки – взмыть в небо и последовать за ним. И в одних твоих внутренних покоях не должно быть никаких изменений, ибо они будут лежать вдоль той самой линии, что разграничивает сезоны и разделяет Север от Юга, и твои длинные сады будут разбиты под ними."

"И в садах твоих всегда будет весна, ибо она отдыхает на опушке лета, а осень всегда будет подкрашивать сады твои, так как она всегда вспыхивает на краю зимы, и те сады должны будут лежать на границе зимы и лета. И будут фруктовые деревья в твоих садах, с бременем осени на их ветвях и первыми бутонами весны."

"Йеа, я созерцаю этот дворец, как мы можем видеть будущие вещи; я вижу блеск его белых стен в огромном сиянии середины лета, и ящериц, лежащих вдоль его парапетов на солнце в неподвижности, и людей, спящих в нём в полдень, и бабочек, порхающих в нём, и птиц лучистого оперения, преследующих чудесных мотыльков; и раскинувшиеся вдали леса с гигантскими орхидеями, горделиво растущими там, и радужных насекомых, танцующих вокруг в солнечном свете. Я вижу стены на другой стороне, снега, укутавшие зубцы башен, сосульки, намёрзшие на них, словно ледяные бороды, дикие ветра, дующие из одиноких мест и плачущие в холодных пустошах, чьи порывы наносят сугробы, превышающие высоту башенных контрфорсов; те, кто смотрят из окон на этой стороне твоего дворца, видят диких гусей, летящих низко над мёрзлой землёй, и всех зимних птиц, чьи перелётные стаи сражаются с горькими ветрами, и тучи над ними черны, потому что здесь царствует середина зимы. В то же время в других твоих дворах бьют звонкие фонтаны, а их капель падает на мрамор, согретый огнём летнего солнца."

"Таков, о Царь Времён, дворец твой, и имя его должно звучать Эрлатдронион, Чудо Света, и твоя мудрость должна заставить твоих архитекторов спроектировать его раз и навсегда, чтобы каждый мог видеть то, что сейчас дано видеть одним лишь поэтам, и чтобы пророчество было исполнено."

И когда поэт прекратил излагать свою речь, султан заговорил, и сказал следующее, пока все его люди стояли и слушали с согбенными головами:

"Будет излишне моим строителям возводить сей дворец, Эрлатдронион, Чудо Света, ибо, слушая тебя, мы до дна испили все его услады."

И поэт вышел от Его Августейшего Присутствия и стал грёзить о новых вещах.

To be

---

Трудный Побег\A Narrow Escape

Дело происходило под землёй.

В этой сырой пещере под Бэлгрейв-Сквер стены сочились слизью. Но какое было до них дело магу? Ему нужна была интимная обстановка в первую очередь, а вовсе не сухость. Здесь он размышлял над тенденциями событий, профилировал судьбы, стряпал магические зелья.

За последние несколько лет спокойствие его дум было омрачено шумом моторных экипажей; в то же время до его острых ушей доносился отдалённый грохот поездов в туннеле, идущем вниз по Слоун-стрит, подобный землетрясениям; и звуки нового мира над его головой не вызывали у него в целом приятных впечатлений.

Он постановил однажды вечером, сидя за своей недоброй трубкой, там, внизу, в своей сырой каморе, что Лондон прожил достаточно долго, чтобы начать злоупотреблять своими возможностями, что он зашёл слишком далеко, в конце концов, со своей цивилизованностью. И посему он решил разрушить его.

Порешив так, он подозвал своего прислужника с дальнего заросшего грибами конца пещеры и приказал ему: "Принеси мне, – сказал он, – сердце жабы, обитающей в Аравии, в Вифанийских горах." Прислужник ускользнул через тайную дверь, оставив этого мрачного старика с его ужасной трубкой, и куда он пошёл, и как возвращался он обратно, знают разве что бродячие цыгане. Но по прошествие года он вновь стоял в пещере, пройдя тайным ходом через ловушки, а старик всё пыхтел трубкой, и слуга принёс с собой маленький комок плоти, что разлагался в шкатулке из чистого золота.

– Что это? – прохрипел старик.

– Это, – сказал прислужник, – сердце той жабы, что жила когда-то в Аравии, в горах Вифании.

Кривые пальцы старика сомкнулись на предмете, он благословил слугу своим дребезжащим голосом и воздел когтистую клешню вверх; моторный омнибус прогремел над ними по камням мостовой в своём бесконечном движении, где-то в отдалении вагоносостав потряс Слоун-стрит.

– Ну, – сказал старый маг, – пора.

И тут же они покинули заросшую лишайниками пещеру, прислужник захватил котёл, золотую кочергу и все другие потребные вещи, и они вышли на свет дневной. И очень замечательно смотрелся старик в своих шелках.

Их целью были окраины Лондона; старик шагал впереди, а его прислужник бежал за ним вприпрыжку, и было что-то поистине магическое в одиночном шествии налегке старого чародея, без его чудесного плаща, котла и жезла, в спешащей за ним фигуре служки и в маленькой золотой кочерге.

Ребятня насмехалась над ними, пока не ловила на себе взгляд старика. Так эта странная процессия из двух людей и продвигалась по Лондону, в слишком быстром темпе, чтобы кто-то мог за ними увязаться. Положение дел здесь, наверху, казалось ещё более плачевным, чем оно ощущалось там, внизу, и чем дальше они уходили от центра к периферии, тем хуже Лондон становился.

– Время пришло, – сказал старик, – сомнений нет.

И так они пришли, наконец, к окраине Лондона и небольшому холму и стояли, окидывая его грустным взглядом. Это было столь скорбное зрелище, что прислужник возжаждал оказаться в их родной пещере, хоть и была она промозглой и полной ужасных заклинаний, которые старик бормотал во сне.

Они взобрались на холм и поставили котёл наземь, и положили внутрь необходимые вещи, и разожгли травы, которые ни один порядочный фармацевт не станет продавать и ни один достойный садовник – взращивать, и стали помешивать котёл золотой кочергой. Маг отошёл немного в сторону и забормотал, после чего зашагал обратно к котлу и, полностью готовый к ритуалу, неожиданно открыл шкатулку и позволил мясистому сгустку плюхнуться в кипящее варево.

Затем он сотворил заклинания, после всплеснул руками; ароматы из котла вошли в его разум, и маг стал изрекать яростные вещи, которых не мог знать прежде, и чертить чудовищные руны (прислужник закричал в страхе); здесь они прокляли Лондон от туманов до глинистых ям, от зенита до бездн, прокляли все эти моторные повозки, заводы, магазины, парламент, людей.

– Пусть всё это сгинет, – заклинал маг, – и Лондон уйдёт прочь со своими трамвайными линиями, и кирпичами, и мостовыми, всеми узурпаторами исконных полей, пусть всё это уйдёт прочь, а дикие зайцы, ежевика, шиповник, вересковая роза вернутся.

– Пусть это уйдёт, – сказал он, – уйдёт сейчас же, уйдёт совершенно.

В мгновенно наступившем молчании старик закашлялся, затем стал ждать с жадными глазами; а долгий-предолгий гул Лондона продолжал длиться, как это было всегда с тех самых пор, как первые тростниковые хижины были сколочены вдоль реки, меняя свою интонацию, но не меняя своего течения, гораздо более громкий сейчас, чем это было годы тому назад, гудящий день и ночь, хотя его глас стал надтреснутым с возрастом; и он не имел тенденции прекращаться.

И старик повернулся к своему дрожащему прислужнику и страшно прорычал ему, пока тот врастал в землю:

– ЭТО СЕРДЦЕ, ЧТО ТЫ ПРИНЁС МНЕ, НЕ ПРИНАДЛЕЖИТ ОНО НИ ТОЙ ЖАБЕ, ЧТО ОБИТАЕТ В АРАВИИ, НИ ТОЙ, ЧТО ОБИТАЕТ В ВИФАНЕЙСКИХ ГОРАХ!

---

К Читателю\Guarantee To The Reader

С того момента, как порешено было мною записать для твоего удобства долгую эту притчу, О мой чтец, что слыхал я в приморской таверне, довелось мне путешествовать по Алжиру, Тунису и по пустыням Аравии. Многое из того, что узрел я в тех странах, бросало тень сомнения на рассказанную моряком повесть. Прежде всего, Пустыня не лежит в сотнях миль от побережья, и есть там больше горных хребтов, чем ты можешь себе представить, горы Атласа в частности. Вполне допустимо, что капитан Шард мог бы пересечь Эль-Кантару, двигаясь по стародавнему караванному пути; или же он, возможно, мог двигаться в сторону Алжира и Бу-Саада, а далее пройти через горный перевал Эль-Финита-Дэм, хотя это достаточно плохой вариант передвижения на верблюдах (не говоря уже о волах с корабля), по какой причине арабы и величают эту тропу Финита-Дэм – Путём Крови.

Я бы не отважился пустить эту историю в печатное плавание, если бы моряк был трезв как стекло, когда выкладывал её, ибо тогда у меня были бы все опасения усомниться в правдивости его слов, и как следствие, моего тебе рассказа, О мой чтец, но этого ни разу с ним не случилось, и я тому свидетель; в истинности старинной поговорки "In Vino Veritas” я никогда не имел поводу сомневаться, если только она не ложна.

Если же должно быть доказано, что его притча – чистой воды блажь, пусть это произойдёт; если же это окажется действительным фактом, есть некоторые сведения, которыми я располагаю касательно его персоны, общие сплетни в той древней таверне, чьи этилированные окна бутылочного стекла глядят на море, которые я обязан буду сообщить каждому своему знакомому судье, и будет любопытно поглядеть, какой же из них раньше вздёрнет нашего лжеца на рею.

Между тем, О чтец мой, верь истории и отдыхай с уверенностью, что если ты принял эту вещь, найдётся дело и для палача.

---

Бюро Обмена Зол\The Bureau d'Echange de Maux

Часто я думаю о Бюро Обмена Зол и том удивительном злобном старике, что насыщается в нём. Бюро располагается на небольшой улочке, что в Париже, его входная дверь сделана из трёх коричневых древесных брусьев, верхний перекрывает два нижних на манер греческой литеры "Пi", всё остальное выкрашено зелёной краской, само здание гораздо призёмистее и вытянутее своих соседей, да к тому же бесконечно чуждо им, что даёт богатую пищу для фантазии. А над дверным косяком на старом коричневом бруске этими выцветшими жёлтыми буквицами значится: "Bureau Universel d'Echanges de Maux".

Я не раздумывая вошёл и обратился к человеку, вяло откинувшемуся на табурете за своим прилавком. Я потребовал от него объяснений касательно услуг его замечательного учреждения, какие дьявольские пакты здесь заключают, и о многих других вещах, которые меня на тот момент интересовали, ибо двигало мною любопытство; и в самом деле, следовало бы мне покинуть тот магазин в ту же минуту, потому что увидел я такую злобу во взгляде того откормленного человека, в откосах его увядших щёк и блеске греховных глаз, что вы бы могли решить, будто он сношается с самим Адом и имеет преимущество только силой своей извращённости.

Таким человек был мой хозяин; примечательно было то зло, что пряталось в его глазах, таких спокойных, таких апатичных, что вы бы могли поклясться, что он под воздействием наркотиков или же мертвецки мертв; словно ящерицы, лежащие неподвижно на стене, а потом вдруг метнувшиеся, всё его лукавство вмиг вспыхнуло и явило себя в один момент, совершенно переменив облик прежде казавшегося сонным и заурядным старого злыдня. И вот что было предметом обмена и торговли сего примечательного заведения, Универсального Бюро Обмена Зол: вы платите двадцать франков (которые старик соизволил принять от меня в качестве комиссионного сбора), после чего имеет полное право обменять любое зло или несчастье с кем желаете на другое равноценное зло или несчастье, которые тот способен предложить, как заверил меня старик. Было четыре или пять человек в грязных углах этой комнаты с низким потолком, которые жестикулировали и тихо бормотали между собой, как люди, совершающие важную сделку, и за мной распахнулась дверь, впуская ещё людей, и глаза дряблого владельца дома впились в них, стоило новоприбывшим войти, с выражением сознания нужды каждого из них в отдельности и поручительств всех вместе взятых, и упали обратно к столешнице, в сонливой апатии следя за получением своих двадцати франков в почти что безжизненную руку, а зубы старика сжали монету, будто в чистейшем отсутствии ума.

"Одни из моих клиентов." – сказал он мне. Столь удивительной была для меня сущность торговли в этом экстраординарном магазине, что я вступил со стариком в беседу, хоть и был он мне отвратителен, и благодаря его болтливости я получил эти факты. Он выражался на прекрасном английском языке, хотя его обороты были несколько тяжеловесны; казалось, ему известны любые языки. Он был в деле уже много лет, как много, он не мог сказать, и был намного старше, чем казался. Все виды людей занимались бизнесом в его заведении. То, чем они друг с другом обменивались, его не заботило, за исключением условия, что это должно было быть зло, он не был уполномочен вести какой-либо другой вид бизнеса.

Не было такого рода зла, сказал он мне, который не был бы в ходу здесь; никогда не случалось никакому несчастью покинуть в отчаянии стены его Бюро. Человеку, возможно, придётся повременить и прийти на следующий день, на послеследующий и ещё через один, платя каждый раз по 2о франков, но у старика были адреса всех его клиентов и как на ладони – все их нужды, посему вскорости непременно двое находили друг друга и обменивались своим скарбом. "Скарб" – таково было страшное слово, произнесённое стариком с мерзостным смаком его тяжёлых губ, ибо гордился он своим делом и злые дела были для него благами.

Я узнал от него за десять минут чуть ли не всю подноготную человеческой природы; в разы больше, чем я когда-либо узнавал от любого другого человека; я узнал от него, что личное зло человека есть наихудшая вещь на свете, и что это зло так расшатывает умы людские, что те вынуждены искать крайности в этом маленьком мрачном магазине. Женщина, которая не имела детей, обменялась своим несчастьем с убогим полубезумным существом, у которого их было двенадцать ртов. Однажды человек обменял мудрость на глупость.

"Почему, чёрт его дери, он это сделал?" – изумился я.

"Это не моё дело," – ответил старик в своей тяжёлой ленивой манере. Его делом было брать свои двадцать франков с каждого и удостоверять соглашения в маленькой комнатёнке у чёрного входа в магазин, где его клиенты делали свои дела. Помнится, человек, обменявший свою мудрость, покинул магазин на цыпочках со счастливым, хоть и глупым выражением на лице, а его визави ушёл в задумчивости, нацепив на себя крайне озабоченную и растерянную мину. Практически всегда люди обменивались противоположными золами.

Но главное, что озадачило меня в моей беседе с этим громоздким человеком, то, что озадачивает меня до сих пор, заключается в том факте, что никто из совершивших обмен в этом магазине никогда не возвращался обратно. Человек мог приходить сюда день за днём, неделя за неделей, но стоило ему сделать обмен, и он пропадал; так толковал мне старик, но когда я спросил его, отчего было так, а не иначе, он лишь пробормотал, что не ведомо ему это.

Именно обнаружение этой странной закономерности, и никакая другая причина, сподвигло меня произвести рано или поздно свой обмен в задней комнате этого мистического заведения. Я порешил обменять некоторое тривиальное зло на такой же заурядный эквивалент, из чего я планировал извлечь столь ничтожный профит, что вряд ли Судьба могла им заинтересоваться, потому что я глубоко не доверял этим сделкам, прекрасно понимая, что чем более удивительным и потому ускользающим преимуществом награждается человек, тем с гораздо большей вероятностью он рискует быть схваченным богами или ведьмами. Несколькими днями позже я должен был возвращаться в Англию и уже начинал бояться, что стану жертвой морской болезни; этот страх, а не саму болезнь, я решил обменять на соответствующее мелкое зло. Я не знал, с кем мне предстоит совершить сделку, кто на самом деле был главой этого Бюро (покупатель никогда этого не знает), но я решил, что ни Иуда, ни Дьявол не смогут особо поживиться на такой мелкой рыбёшке.

Я обозначил старику свой проэкт, и он насмехался над малостью моего скарба, пробуя склонить к более тёмному обмену, но не смог всё же сдвинуть меня с принятого решения. И тогда он поведал мне с несколько хвастливым видом большого дельца о великих сделках, прошедших через его руки. Один человек однажды пожелал попробовать на вкус и обменять смерть, он проглотил по случаю яд и ему оставалось жить не более 12 часов. Этот зловещий старик был в состоянии угодить ему. Подходящему клиенту требовалось обменять товар.

"Но что он мог предложить в обмен на смерть?" – спросил я.

"Жизнь." – сказал этот старый сквалыга с порочной усмешкой.

"Это должна была быть ужасная жизнь." – сказал я.

"Это было не моё дело." – ответил хозяин, лениво сгребая в оттопыренный карман двадцать звонких франков.

Странные дела мне довелось наблюдать в этом магазине в течение последующих нескольких дней: обмены причудливым скарбом, странные бормотания парочек в укромных углах, которые наконец вставали и уходили в заднюю комнату, а старик шёл за ними для заверения.

Дважды в день, утром и днём, в течение недели я платил свои двадцать франков, наблюдая жизнь в её малых и великих нуждах, раскрывающихся передо мной во всём своём замечательном многоообразии.

И однажды я встретил достойного человека, обременённого только лишь одной маленькой нуждой, он был похож на того, кто мог бы мне подойти. Он всегда боялся, что лифт отчего-то сломается. Я слишком хорошо был знаком с гидравликой, чтобы бояться подобной ерунды, но лечение его от этой фобии не входило в мои планы. Немногими словами я убедил его, что моё зло создано для него, ведь он никогда не путешествовал морем, я же со своей стороны всегда могу подняться по лестнице, и ещё было у меня чувство в тот момент, какое должно было разделяться многими посетителями того магазина, что такой нелепый страх никогда бы не мог стать для меня проблемой. И всё же порой это почти проклятие моей жизни. Когда мы оба поставили свои подписи на пергаменте в покрытой паутиной задней комнате, а старик подписал соглашение самолично и ратифицировал его (для чего мы должны были заплатить ему по пятьдесят франков каждый), я вернулся в свой отель и там увидел смертоносную вещь в подвале. Меня спросили, хотел бы я подняться вверх на лифте, в силу привычки я решился, и весь путь проделал, затаив дыхание и сжав кулаки. Ничто не заставит меня попробовать данное увеселение ещёражды. Я скорее поднимусь в свою комнату на воздушном шаре. И почему? Потому что если в случае с шаром что-то пойдёт не так, у вас будет шанс спастись, может раскрыться парашют после того, как шар взорвётся, можно зацепиться за дерево, сто и одна вещь может случиться, но если лифт рухнет в шахту, с вами покончено. Что касаемо mal-de-mer, я никогда более ею не страдал, не могу сказать вам, почему, за исключением самого этого факта.

А магазин, в котором я совершил эту замечательную сделку, магазин, в который никто никогда не возвращался после завершения обмена – я отправился к нему на следующий день. С завязанными глазами я мог бы найти дорогу в тот невзрачный квартал, из которого выходила известная улица, в конце которой вы сворачиваете на аллею, заканчивающуюся cul-de-sac'ом, где и стояло то странное Бюро. Дом с колоннами, рифлёными и выкрашенными в красный цвет, стоит по одной его стороне, другую занимает низкоклассный ювелирный салон с маленькими серебряными брошами в окне. В такой нелепой компании стоял тот кэндишоп с брусчатой дверью и зелёными стенами.

Не прошло и получаса, как я нашёл cul-de-sac, в который наведывался дважды на день всю прошлую неделю, в нём – дом с уродливыми крашеными колоннами и ювелирную с брошами, но зелёный дом с тремя деревянными брусками пропал.

Подвергся сносу, скажете вы, пускай и за одну ночь. Это никоим образом не может быть разгадкой данной мистерии, ибо дом с рифлёными столбами, крашеными поверх штукатурки, и дешёвый ювелирный салон с его серебряными брошами (все из которых я могу описать одну за одной) стояли бок о бок.


dneehT


Статья написана 1 мая 2015 г. 23:58

Оригинальный фронтиспис "Tales Of The Supernatural" (1894) авторства английского художника и мага Остина Османа Спэйра
Оригинальный фронтиспис "Tales Of The Supernatural" (1894) авторства английского художника и мага Остина Османа Спэйра

Джэймс Плэтт / James Platt

{1861-1910}

Ведьмин Шаббат / The Witches' Sabbath

{1894}

Перевод: Э.Эрдлунг

Краткая биографическая справка:

Джэймс Плэтт был в своё время высокоуважаемым научным сотрудником Оксфорда, к 25 годам сей учёный муж уже свободно владел всеми европейскими языками, окроме того, изучал малоизвестные африканские наречия. На сегодняшний день он известен в первую очередь одним из лучших этимологических исследований (очевидно, имеется в виду Новый Оксфордский Словарь английского языка). Шесть его превосходных притч о сверхъестественном собраны в книгу "Tales Of The Supernatural: A Six Romantic Stories".

Сборник был впервые опубликован в формате бульварного триллера в мягкой обложке в 1894 году Симпкином Маршаллом. Переиздание от Ghost Story Press добавляет вступительную статью Ричарда Дэлби и дань уважения младшего брата Плэтта, Уильяма Плэтта, первоначально опубликованную в 1910-ом. Стиль "Рассказов о сверхъестественном" восходит к традиции готического романа, что явно прослеживается по антуражу, действующим лицам и общему романтическому духу славного своими геральдическими портретами Средневековья (мрачные тайны, запретная любовь, кровавое предательство, ухающие совы, летучие мыши, призраки, вампиры, демоны, колдуны, гримуары, монахи-безумцы, летающие черепа и т.д.). Читателям и завсегдатаям фантлаба предоставляется ексклюзифная возможность познакомиться с одной из жемчужин небольшой коллекции ранее не переводившихся баллад Плэтта (остальные рассказы поименованы так: "Семь Сигил", "Рука Славы", "Рабби Лев", "Дурной Глаз","Задолженность Дьявола"). В данной занимательной притче речь пойдёт о скитаниях блудного немецкого (тем не менее, хоть автор и англичанин) рыцаря готического образа а-ля Дон Кихот Ламаншский, и его верного оруженосца в безлюдных и проклятых местах Харцского нагорья где-то между Нижней Саксонией и Тюрингией. Грядёт Шаббат, так что понятное дело, ничего доброго тут ждать не приходится. Фабула сего повествования действительно скроена по старинному лекалу, так что после прочтения с успехом можно перейти к трудам Монтегю Саммерса, Монтегю Роудса Джэймса или того же Корнелия Неттесгеймского. Bewitched!

P.S. Ежели у кого из фантлабовцев имеются другие рассказы в электронном али бумажном виде, а того лучше, и полный сборник, Элиас Эрдлунг будет премного признателен за извещение об этом факте в личном кабинете.

* * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * *

…Нашей сценой станет один из тех потрясающих пиков, выделенных традицией как место встречи всевозможных чернокнижников и ведьм и вообще любого сброда, предпочитающего темноту ночи свету дня.

Возможно, это Пик Элиаса, или Брокен, связанный с именем доктора Фауста. Может быть, речь пойдёт о Хорселе, или Венусберге, или Таннхаузере, или Шварцвальде. Достаточно упомянуть, что наша скала относится к их числу.

Ни одна звезда не морщинит чело Ночи. Лишь вдалеке можно различить мерцающие огни какого-то города. Далеко внизу в каменных складках едет рыцарь, сопровождаемый пажем. Мы говорим "рыцарь", ибо ему когда-то принадлежал этот титул. Но дикая и кровавая юность запятнала его древний щит, хотя меч его предков оставался таким же ярким и деятельным. Взгляните на него сейчас, он немногим лучше, чем бандит с большой дороги. Последнее время он кочевал от границы до границы, не зная, где дать роздых своему верному коню. Вся власть была направлена против него; Хагек, одичалый рыцарь, был в розыске по всей Германии. За его голову было назначено больше золота, чем когда-либо оседало в его карманах. Пикинёры и пистольеры оставили его. Никого не осталось рядом с ним, кого он мог бы назвать своим другом, за исключением того молодца, который продолжал упорно ехать в хвосте его коня. И даже его наш нечестивец умолял, иной раз со слезами, оставить его, якобы проклятого звёздами и людьми. Но напрасно. Юноша возражал, что у него нет и не будет другого дома, кроме как в тени своего мастера.

Это была весьма разношёрстная пара. Рыцарь был весь изношен в битвах и непогодах. Печать греховности отметила его и в наказание за его собственную натуру, и в качестве возмездия за причинённое им зло. Паж был молод, невысок и мраморно-бледен. Он куда как лучше бы смотрелся, путаясь в шёлковом шлейфе какой-нибудь знатной дамы, чем следуя за этими каблуками, из которых давно были выломаны позолоченные шпоры. Тем не менее, музыка самих небесных сфер не столь гармонично звучит в унисон, чем звучали сердца этих двух бродяг.

Дикий рыцарь, Хагек, взобрался на гору, насколько это было возможно для его четвероногого скакуна. Достигнув упора, он осадил своего коня, спешился и обратился к своему компаньону. Его голос звучал сейчас вполне нежно, настолько, что мог при случае погасить мятеж или же иссушить вкус крови на устах отчаянных мужчин в другое время.

– Нам пришло время расстаться, Энно.

– Мастер, вы ведь говорили, что мы никогда не расстанемся.

– Разве, дитя, ты не услышал меня? Я надеюсь также, как и ты в своём сердце, что завтра мы встретимся здесь же на том же месте. Но я ни в коем случае не возьму тебя в столь проклятое место без особой на то нужды. Когда я говорю, что мы должны расстаться, я только имею в виду, что ты должен будешь присмотреть за нашими конями, в то время как я отправлюсь дальше в горы по своим делам, которые, для твоего же собственного блага, ты никогда не должен разделять со мной.

– И таково ваше прочтение клятвы нашего братства, в которой мы вместе поклялись?

– Клятва нашего братства, боюсь, была писана по воде вилами. По факту, ты – единственный из всей нашей честной компании, кто сохранил веру в меня. По этой самой причине я не щажу ни твою шею от петли, ни твои конечности – от колеса. Но по той же самой причине я не имею права подвергать твою бессмертную душу опасности.

– Моя бессмертная душа! Так вот каковы ваши греховные дела там, наверху? Теперь мне припоминается, что эта гора в определённое время года, по слухам, становится местом сборищ нечистой силы. Мастер, вы также обязаны нашей клятвой рассказать мне всё.

– Ты и так бы узнал всё, Энно, пусть наши клятвы были бы в сотню раз тривиальнее, чем они есть. Своей преданностью ты заслужил быть духовником своему другу.

– Слово "друг" не уместно для наших взаимоотношений. Я уверен, что вы умрёте за меня. Я верю, что сделаю то же самое за вас, Хагек.

– Довольно. Ты для меня значишь больше, чем брат. У меня некогда был кровный брат, говоря языком этого мира, и это его завистливая рука поставила меня в нынешнее положение. Это было прежде нашего с тобой знакомства, Энно, и если бы не сладости в моей чашке, ради которых он предал меня, я бы никогда не встретил тебя. Тем не менее, ты согласишься, что с того момента, как он разлучил меня с девушкой, которую я любил, даже твоё верное сердце не способно осмыслить, что судьба и братские узы сделали со мной. Так вот, мы одновременно любили одну и ту же женщину, но вот она любила лишь меня, не обращая никакого внимания на брата. Она была сказочно прекрасна, Энно – ты не можешь и представить, насколько, пока не полюбишь с такой же силой.

– Я никогда не задумывался ни о какой другой любви, кроме той, что дарую вам.

– Тьфу, мальчишка, ты не понимаешь, что говоришь. Но вернёмся к моей истории. Однажды, когда я прогуливался со своей невестой, мой брат напал на меня с кинжалом. Моя возлюбленная тут же встала меж нами и была заколота прямо на моей груди.

Он рванул свою одежду на горле и показал широкий выцветший шрам.

– Метка палача должна исчезнуть. – возопил он. – Здесь я избавлюсь от неё раз и навсегда. Будь проклята мать, что родила меня, видя, что прежде уже произвела на свет его! Дьявол сидел на корточках рядом с ним в часы его досуга, лежал рядом с ним во время сна, также как он сидит и лежит со мной каждый полдень и каждый вечер с тех пор, как я совершил этот поступок. Никогда не уступай любви к женщине, Энно, иначе рано или поздно ты потеряешь объект своей любви, а вместе с ним и душевное равновесие.

– Увы! Хагек, я боюсь, этого со мной никогда не произойдёт.

– С этого самого ненавистного дня, более тёмного, чем любая ночь, ты знаешь не хуже любого другого, какую жизнь-в-смерти я вёл. Добрая ли или же злая удача сводила меня с такими же сломленными людьми, что и я сам, врагами фортуны и врагами всех тех, кем фортуна дорожит, и ты среди них. Затем поворот колеса, и – вуаля! – мои люди разлетелись навстречу всем ветрам, а я – беглец с кругленькой суммой над своей головой!

– И с одним компаньоном, чьи пожитки, поверьте, слишком смехотворны, чтобы их можно было присвоить.

– Сердце выше рубинов. Таким одиночкам, как ты, я с готовностью доверил бы свою нынешнюю участь. Ты должен знать, что мой брат изучал магию самой дурной славы, и, прежде нашей вражды, немного приоткрыл мне завесу в её таинства. Теперь, когда я близок к завершению своего пути, я суммировал все крохи того, что знаю, и решился совершить отчаянный бросок к этой горе отчаяния. Одним словом, я намерен призвать дух своей мёртвой возлюбленной прежде, чем сам умру. Дьявол да поможет мне в этом, ибо я любим им.

– Вы же не хотите сказать, что собираетесь призвать Врага всего человеческого рода?

– Его и никого другого, голубчик. Эй, давай-ка не дрожи, и не пытайся отговорить меня от задуманного. Я приходил к этому снова и снова. Врата Ада не столь тверды, чем моя решимость.

– Бог да оградит вас от Ада, когда вы призовёте Его!

– Я беспокоился, что мои знания слишком поверхностны для совершения ритуала экзорцизма в любых других обстоятельствах, за исключением самых благожелательных. Отсюда и наше путешествие в эту глушь. Это место является одним из излюбленных для Нечистого, где мёртвые и живые встречаются на равных. Сегодня ночью должен состояться один из тех великих Шаббатов. Я предлагаю тебе остаться здесь с лошадьми. Я поднимусь на самую верхотуру пика, нарисую защитный пантакль, в котором буду оставаться на протяжении всей церемонии, и со всей горячностью потаённой любви буду молиться об исполнении своего желания.

– Пусть все добрые ангелы сопутствуют вам!

– О нет, я более не под их опекой. Твоего благого пожелания достаточно, Энно.

– Но разве не слышали мы городских пересудов об отшельнике, что проживает на вершине горы, искупая некий грех в ежедневной молитве и умерщвлении плоти? Возможно ли нечистому братству, о котором вы говорите, по-прежнему проводить свои мессы в месте, облагороженном именем Господним усилиями такого святого человека?

– Об этом отшельнике мне не было известно ровным счётом ничего, пока мы не вошли в город. Уже слишком поздно, чтобы выбирать новое рабочее место. Если то, что ты говоришь, истинно, и этот святой человек очистил скверное пятно, я не смогу сделать ничего более худого, чем провести с ним ночь и вернуться к тебе. Но если ведьмовская практика сильна, как в былые времена, тогда силы зла должны привлечь мою любовь ко мне, где бы она ни находилась сейчас. О да, она должна обитать в наиболее тайном краю небесной сферы, куда только сам Господь удаляется, чтобы предаться плачу, и где никогда не ступала даже нога страдающего архангела.

– О, желаю вам всего доброго в пути!

– Прощай, Энно, и если я не вернусь, не считай мою душу столь потерянной, чтобы ты не мог вознести за неё молитву в часы своего отдыха.

– Я не переживу этого!

Страстные слова пажа не достигли ушей Хагека, который поднялся уже так далеко, что был вне пределов слышимости. Только неясный окрик донёсся до него, и он махнул рукой над головой в знак ответа. Всё дальше и дальше взбирался он. Время шло. Путь становился труднее. Вконец истощённый, но движимый внутренней экзальтацией, он достиг вершины. Плато оказалось значительной протяжённости и всё покрыто каменными отвалами и трещинами. Первое, что заметил наш герой, была пещера отшельника. Это не могло быть ничем другим, хотя вход был перегорожен железной дверью. Новое препятствие, подумал Хагек, ударяя рукоятью своего меча по двери, ибо келья отшельника больше походила на крепость.

– Открой, друг, – крикнул он, – во имя всего святого, или во имя другого, если тебе так больше по нраву.

Из-за двери послышался шум, заскрипели засовы. Дверь отворилась. Крепость оказалась просто расщелиной в скале, хотя и достаточно просторной, чтобы в ней могло уместиться значительное количество персон. Обстановка тут же бросалась в глаза отсутствием мебели. Тут даже не было никаких признаков постели, только гроб, ухмыляющийся в одном углу, служил потребностям обитателя. Череп, плеть, распятие, нож для еды, что ещё нужно было отшельнику? Его ноги были босы, на голове выбрита тонзура, а брови его были длинны и спутанны и спадали завесой над тлеющими маниакальным огнём глазами. Фанатик, никаких сомнений.

Он тщательно осмотрел путника с головы до ног. По всей видимости, результат анализа был неудовлетворительным. Он нахмурился.

– Путешественник. – сказал он. – И в такой-то недобрый час. Назад, назад, да разве не знаешь ты о зловещей репутации этого места и этого времени?

– Я знаю о вашей репутации одного из высочайших, отче. Я не обращаю внимания на ходящие об этой горе суеверия, когда знаю, что её сделал своей вечной обителью подобный вам святой человек.

– Моя обитель находится здесь по той самой причине, что это есть царство невыразимого ужаса. Моя задача – вернуть обратно под лоно Церкви, если хватит на то силы моей, эту вершину, бывшую столь долгое время в немилости, что теперь она вопиёт о себе перед Богом и человеком. Моя добровольная миссия не есть синекурство. Сюда, в установленные сроки, вся свита Шаббата сходится на rendezvous. Здесь я бросаю вызов Шаббату. Видишь ты эту мощную дверь?

– Мне приходило на ум, но я не отваживался спросить прямо, какой цели подобная преграда может служить в таком жалком месте?

– Ты возблагодаришь Бога укрыться за ней, если останешься здесь подольше. В полночь, Легион, со всеми адскими полчищами позади него, прокатится по этой вершине, словно торнадо. Будь ты хоть из самых распоследних храбрецов, при звуках этих ты почувствуешь, как расплавляется твой костяк. Поэтому уходи, пока ещё есть время.

– Но если вы остаётесь здесь, отчего не дозволено мне?

– Я остаюсь здесь в наказание за совершённое мною преступление, преступление, которое практически сковало мой разум, настолько оно отлично от задуманного мной злодеяния, столь смертельно сказалось оно на всех моих надеждах. Я стою на коленях в течение всего этого пандемониума, о котором толкую тебе, быстро и сосредоточенно пересчитывая свои бусы. Стоит мне на секунду прекратить молитву, она станет для меня последней. Крыша моей пещеры упадёт и раздавит моё тело и мою душу. Но ты, что будешь делать здесь ты?

– Я преследую свои собственные цели, к которым должным образом подготовлен. Чтобы встретиться с тенью из другого мира, я подвергаю собственную душу опасности. На то короткое время, что быстро промелькнёт, возвещая час начала моей работы, я прошу у вас лишь самую малость света и огня.

– Блуждающий огонёк будет твоим светочем, а агония святого Антония – огнём! Разве не признаёшь ты меня?

Одичалый рыцарь наклонился и вгляделся в глубоко запрятанные глаза отшельника, затем отпрянул и, наверное, упал бы, если бы его голова не ударилась об железную дверь. Это привело его в чувство, и спустя мгновение он вновь твёрдо стоял на ногах, и пробормотал сквозь зубы: "Брат мой!"

– Твой брат, – повторил святой человек, – твой брат, чью возлюбленную ты украл и привёл меня к безумию и преступлению.

– Не ввергал я тебя в безумие, не склонял я тебя к преступлению. Безумие, преступление, которые ты здесь искупаешь – всё это последствия твоего собственного выбора. Она любила меня, меня одного – и ты пролил её кровь, по случайности, должен признать, но всё же пролил, и никакие молитвы всей твоей жизни не смогут вернуть хотя бы каплю её. Что пропитало мой мозг, останется там навсегда, пусть я и тщился вымыть это океаном крови других людей.

– И я, – ответил отшельник, сбрасывая с плеч грубое рубище, – я также стремился смыть это пятно океаном своей собственной крови.

Он говорил правду. Кровь всё ещё сочилась из его обнажённой плоти, изрезанной бороздами от бича.

– Ты, совершивший столь много убийств, – продолжил он, – и кто упрекал меня столь горько за одно, все проклятия твоих умирающих жертв насылаю я на тебя, пока не воспользуюсь своим правом, если не привилегией, отправить тебя на гильотину или на колесо. Ты, подобно базилику камфорному, только пышнее расцветаешь от проклятий. Помню, я пытался охромить тебя, когда ты покидал дом, всадив ржавый гвоздь в одну из твоих подошв, но заклятие не сработало. Тебе всегда везло, как мне было известно впоследствии. Говорят ведь, что дети диавола стяжают на себя и дьявольскую удачу. Однако, в один прекрасный день смерть настигнет тебя.

– Спокойствие, только спокойствие. – воскликнул дикий всадник. – Пусть вражда утихнет между нами, и горечь смерти пройдёт мимо, как и подобает твоему священному сану. Даже если на одно лишь мгновение я увижу её этой ночью, с помощью науки, которой ты когда-то меня обучил, разве помешает это тебе узреть её в вечности небесной на следующий день?

– В вечности небесной? – возопил отшельник. – Желаю ли я её в вечности? Я бы с радостью снова встретил её на земле, и почитал бы это дешёвым трюком, если бы он вступал в противоречие с моей заново открывшейся душой! Но этого не может произойти. Ни искусство, о котором вещаешь ты, ни все те тёмные силы, что движут людей к греху, не смогут восстановить её для кого-либо из нас такой же, какой она была в тот день. И она любила тебя. Она погибла, чтобы спасти тебя. У тебя не может быть никакой причины жаловаться. Но для меня же она была некой невозможной чистой звездой.

– Я любил её больше. – пробормотал преступник.

– Ты любил её больше! – вскричал отшельник. – Ад затмевает твои глаза! Давай-ка испытаем тебя. Оглядись вокруг. Ничего не напоминает тебе здесь о ней?

Другой Хагек окинул нетерпеливым взором всю пещеру, не останавливаясь ни на чём конкретном.

– Я не вижу ничего такого. – вынужден был он признать.

Отшельник схватил череп и поднял его перед глазами.

– Это её дражайшая голова. – воскликнул он. – безмерно отдалённая от жизни, румяной и белолицей, для меня!

Дикий рыцарь отпрянул, задыхаясь от ужаса, после чего выхватил мрачную реликвию из руки своего брата и швырнул её в пропасть. Он закрыл ладонями глаза и содрогался, как осиновый лист. Мгновение отшельник, казалось, не соображал об утрате. Затем с воплем ярости он схватил своего брата за горло.

– Ты убил её, – заскрежетал он едва узнаваемо, – она разобьётся на сотню осколков от такого падения!

Он бросил преступника на землю и, отступив в свою пещеру, захлопнул перед ним дверь, но стенания его разбитого сердца были слышны вполне отчётливо. Было очевидно, что он окончательно потерял рассудок. Дикий рыцарь поднялся несколько болезненно и, прихрамывая, немного прошёлся, прежде чем не обнаружил благоприятное место для проведения своего ритуала. Рыдания обезумевшего отшельника поутихли. Он был в курсе, что его соперник приступает к своим махинациям. Отшельник вновь приоткрыл дверь, чтобы лучше слышать, чем там занимается его оппонент. Каждый шаг отдавался всепоглощающим интересом для аскета в той же мере, как и для самого заклинателя. Вдруг отшельник вскочил на ноги. Ему показалось, что он расслышал другой голос, отвечающий его брату. Да, этот голос был ему определённо знаком. Он бросился к выходу из пещеры. Девичья фигура в погребальном платье стояла в кругу, зажатая в объятиях его брата. Поцелуй за поцелуем дикий рыцарь запечатлевал на лбу, на глазах, на щеках, на губах. Девушка отвечала тем же образом, который был столь памятен отшельнику по прежним их свиданиям. Он влетел обратно в пещеру.

Он схватил столовый нож. Он бросился стрелой к испуганной паре. Женщина попыталась заслонить своего любовника, но отшельник, грубо усмехнувшись: "Кинжал не входит дважды в одну и ту же грудь", вонзил его в сердце её спутника. Дикий рыцарь вскинул руки и без крика упал наземь. Девушка издала вопль, который, казалось, расколол небеса, и припала к своему мёртвому другу. Отшельник смотрел на них с глупым видом и протёр глаза. Он был похож на оглашённого, но медленно приходил в чувство. Вдруг он пришёл в себя окончательно и потянул девушку за плечо.

– Нам нельзя терять ни минуты, – воскликнул он. – Великий Шаббат уже не за горами. Если его тело останется здесь хоть на одну секунду после двенадцатого удара, его душа будет потеряна навечно. Её поработят демоны, которые даже сейчас привязаны к ней. Разве не видишь ты сумеречных хозяев – но я забываю, ты же не ведьма.

– Я не вижу ничего. – отвечала она угрюмо, поднимаясь и оглядываясь вокруг. Ночь была ясная, но беззвёздная.

– Я был волшебником. – сказал он. – И став однажды магом, всегда будешь магом, хотя теперь я и сражаюсь по другую сторону штандартов. Возьми мою руку и узри.

Она взяла его за руку и закричала, как только сделала это. В это самое мгновение ей открылись сонмы отвратительных существ, устремлявшиеся сюда со всех концов света.

Чернокнижник, и ведьма, и колдун пролетали мимо на всевозможных летательных средствах...
Чернокнижник, и ведьма, и колдун пролетали мимо на всевозможных летательных средствах...

Чернокнижник, и ведьма, и колдун пролетали мимо на любых мыслимых нечестивых орудиях. Их движение было подобно вспышкам молний, а их разнообразные крики – совиное уханье, кошачий концерт, драконий рык – горну Дикой Охоты. Боевые кличи воскресших мертвецов соперничали с бешеным лаем Цербера за внимание мелькающей в тучах Гекаты. Лес кнутов рассекал воздух. Жужжание тысяч крыльев порождало бесчисленные эхо.

Гора привычно тряслась и дрожала, словно желе, в страхе от предстоящего события.

Девушка отпустила руку отшельника и тут же потеряла способность видения. Во всяком случае, она узнала, что то, о чём он говорил, было истинно.

– Помоги мне перенести тело в пещеру. – крикнул он ей, и в мгновение это было сделано. Труп был помещён в гроб своего убийцы. Затем отшельник задвинул железную дверь на место. Поверх дверь была укреплена многочисленными болтами и засовами. Несколько свободных камней, которые, вероятно, служили отшельнику стульями и столами, подкатили к двери для обеспечения дополнительной безопасности.

– А теперь, – потребовал отшельник, – пока у нас имеется время для передышки, скажи мне, к какому виду женских духов ты относишься и как оказалась рядом с моим братом? Что ты не она, мне уже известно (горе мне, что у меня есть на то веская причина), но ты похожа на неё, как, впрочем, и на любой весенний цветок. Я любил её, и я же убил её, и я имею право спросить, кто и что ты такое, что явилось беспокоить моё уединение?

– Я её сестра.

– Сестра! Да, я помню тебя. Ты была ещё дитя в те дни. Ни я, ни мой брат (царствие ему небесное!) — никто из нас не замечал тебя.

– Нет, он никогда не одаривал меня излишним вниманием. Но я любила его также, как и он меня.

– Ты тоже любила его. – прошептал отшельник как бы про себя. – Что он такого сделал, чтобы быть любимым двумя такими женщинами?

– Да, я любила его, хоть он и не догадывался об этом ни разу, но могу ли я признаться в этом сейчас, перед тобой, духовником, отпускающим грехи сталью?

– Ты горька, как и твоя сестра. Она всегда вела себя со мной так же.

– Я должна поведать вам свою историю. – сказала она уже более мягко. – Когда она погибла, а он ударился во все тяжкие и примкнул к плохой компании, я обнаружила, что не могу жить без него, как не могу жить с кем-либо другим, так что я решила стать одним из его шайки. Я оделась в мальчишеский наряд и попыталась завербоваться в его отряд свободных стрелков. Он было показал мне от ворот поворот, говоря, что для таких у него нет никакой работы, но в конце концов мне удалось склонить его на свою сторону. Я думаю, было что-то такое в моём лице (невыразительном и вдобавок выкрашенном соком грецкого ореха), что напомнило ему его утерянную любовь. Я преданно следовала за ним через добро и зло, раболепствуя только ради случайно брошенного им взгляда или слова. Наша братия была в конце концов разбита (как тебе должно быть известно), и я, единственная из всех его заклятых всадников, осталась залечивать его раны.

Он привёл меня сюда, чтобы биться об заклад на остатки своей души ради шанса вызвать её дух. У меня было с собой платье, в котором умерла моя сестра, которое я заботливо пронесла через все свои скитания и которое было единственным напоминанием о её жизни и смерти. Я переоделась в платье сестры, как только он покинул меня, и последовала за ним со всей скоростью, на которую была физически способна. Моя цель заключалась в том, чтобы обмануть его ради своего жалкого наслаждения, и в то же время спасти его от совершения греха потревоживания мёртвых. Господь простит мне, если оба этих помысла перемешались в моём уме с совершенно эгоистичным желанием быть поцелованной им хотя бы единожды, в согласии с моей истинной природой любящей женщины, избавиться от ненавистной маскировки! Я исполнила своё желание, и оно обернулось яблоками Содома на моих губах. Вы правы. Всё, что мы можем сделать сейчас, это спасти его душу.

Она упала на колени рядом с гробом. Отшельник сжал распятие в её ладонях.

– Молись! – вскричал он, и в этот самый момент отдалённые часы зазвонили двенадцать раз. Послышался топот сотен ног, на железную дверь обрушился град ударов, пещера сотряслась, словно каюта корабля, резко нырнувшего в пасть бури. Инфернальные завывания и улюлюканья наполнили ночь снаружи, перемежаясь проклятиями, от которых бы и святой Иеремия побледнел бы. Знамя Разрушения было развёрнуто. Все рогатые головы преисподней сейчас бесновались над ними. Престолы и Господства, Добродетели, Князья, Могущества. Все воинства столицы Аида взяли увольнительную этой ночью, не говоря уже об адских предместьях.

Осада началась. Отшельник перебирал свои чётки с лихорадочной быстротой. Одна латинская молитва за другой скатывались с его языка вместе с каплями слюны. Для девушки, не разумеющий смысла заклинаний, не оставалось ничего другого, кроме как тщётно пытаться сосредоточиться на молитвах. Всё, что она могла сказать, после того, как прижала фигурку Христа к губам, было: "Господин моей жизни! Любовь моя." Она едва ли осознавала катавасию, бушевавшую снаружи. Удар за ударом обрушивался на дверь, но добрая сталь, закалённая святой водой, была весьма крепким орешком. Ливни каменного щебня сыпались с потолка, так что пещера оказалась в скором времени заполнена пылью. Раскаты адского истерического хохота раздавались после каждой неудачной попытки сломить эту оборону. Живыми таранами, яростно терзающими освященный барьер, служили драконьи шпоры, змеиные кольца, раздвоенные копыта, глиняные ноги. Демоническая рать развернулась спинами ко входу, взметнулись знамёна ужаса, подпоясанные землетрясением. Собравшись всей своей гаргантюанской массой из бешеных всадников, людей, сверхлюдей, грехов и их казначейства, нечисть бросилась на преграду. Ветра взвыли, примкнув к общей травле. Злые звёзды направили свои лучи против осаждённых. Моря извергли своих мертвецов. Одержимые призраками дома больше не были одержимы этой ночью.

Кладбища бурлили. Виселицы пустели. Гуль оставлял свой недоеденный ужин, вампир – трахею своей жертвы. Захороненные сокровища поднимались к поверхности, а тела их призрачных стражников раздувались в предвкушении битвы. И всё же отшельник продолжал молиться, женщина – плакать, а дверь хранила свой лик перед врагом.

Неужели час освобождения от зла никогда не пробьёт? Натиск на отшельнический оплот теперь возглавили хохлатые Князья Легиона. Даже сталь не может вечно сопротивляться тем, в чьих венах течёт не кровь, но огонь. Вот металл прогнулся на пару миллиметров, но и этого было достаточно, чтобы дьявольский гомон снаружи удесятирился.

– Если им удастся взломать дверь… – прокричал отшельник, сложив руки рупором, хотя даже так его слова не дошли бы до девушки, заглушённые неописуемым грохотом, и у него тем более не осталось времени довести до конца инструктаж. Дверь действительно подалась, со всей внезапностью неотвратимого раздался лязг, потрясший городские стены далеко внизу, что заставило многих бюргеров решить, будто это прогремели трубы Апокалипсиса. Валуны, баррикадировавшие дверь, разлетелись в разные стороны, демоническая буря ворвалась внутрь, и ужас заключался в том факте, что Шаббат была невидим для девушки.

Отшельник разорвал чётки на части и бросил пригоршню бусин в морды извергов.

– Скорей, держись за мёртвого! – рявкнул он, перед тем, как был затоптан ногами, лапами, копытами, и на этот раз девушка услышала его. Она схватила длинные волосы своего возлюбленного, судорожно сжала их и упала без чувств.

Годы спустя (как показалось ей) она очнулась и обнаружила, что находится в той же горной келье, в мёртвой тишине, и – да, это те же мёртвые волосы, что она сжимала в своей мёртвой руке. Она поцеловала их сотню раз, прежде чем к ней вернулись воспоминания о том, где она сейчас и что произошло. Она огляделась вокруг, ища отшельника. Он, бедняга, лежал на земле, будто тоже мёртвый. Но когда ей наконец удалось выпустить из рук свои сокровища, то она быстро привела аскета в некоторое подобие сознания.

Он не без усилия сел и огляделся. Но его ум, уже бывший на полпути к безумию, отныне был полностью опрокинут тем, что произошло этой горестной ночью.

– Мы сохранили его душу между нами, – воскликнула она. – И разве не обязана я вам жизнью за вашу защиту в этот недобрый час?

Он разглядывал её в явном недоумении.

– Я одного не могу понять — как это вы дошли до идеи надеть на себя её окровавленное платье. – только и ответил он.

– Я ведь уже рассказала вам, – мягко проворковала она, – но вы, видимо, запамятовали, что я берегла эту вещь на протяжении всех наших странствий, как мой единственный memento её славной смерти. Она отдала всю свою кровь до последней капли за него. Она выбрала лучшую долю. Но я! Боже ж мой! Что заслужила во всём мире я?

– Раньше у меня тоже была её памятная реликвия. – пробормотал он. – У меня была её прекрасная головка, но теперь её нет.

– Это не беда. – сказала она. – Вы должны отрезать мою.

DNEETH


Статья написана 23 апреля 2015 г. 04:47

Тот самый исследователь птичьего царства
Тот самый исследователь птичьего царства

THE STRANGE POWDER OF THE JOU JOU PRIESTS

by

CHARLES B. CORY

================

"Странный порошок жрецов Джу-Джу"

автор: Чарльз Б. Кори, орнитолог-американо (1857-1921)

из сборника

"Замок Монтесумы и другие диковинные истории"

(1899)

перевод: Людвиг Бозлофф / Элиас Эрдлунг

Приятного спука.

* * *

…Доктор Уотсон осторожно приоткрыл небольшую античную серебряную коробочку, по размерам и форме идентичную обыкновенным карманным часам, и показал присутствующим её нехитрое содержимое – серый порошок и крошечную золотую мензурку, напоминающую миниатюрный напёрсток. Предметы были, по всей видимости, крайне старинными, крышка истёрлась до степени чуть ли не зеркальной гладкости, практически лишившись своеобразной иероглифики, которая была некогда выгравирована на ней.

– Это, – презентовал Уотсон, – мой chef-d'œuvre, мой "звёздный экспонат". Порошок обладает настолько чудесными свойствами и настолько отличается от любого другого известного препарата, что я затрудняюсь описать производимые им эффекты. Без сомнения, это могущественный яд, однако, принятый в малых дозировках, он достаточно безвреден.

– И какая же у него история, м-мм? – спросил доктор Фаррингтон.

– Я раздобыл его в Лондоне. Получил его от Барриджа, исследователя, только что вернувшегося из годового путешествия по джунглям Западной Африки. Он ездил в Бенин с англичанами, когда они обчищали этот город. Барридж сказал, что снял эту вещь с мёртвого жреца культа Джу-Джу, и заломил за неё весьма внушительную цену. Это замечательное снадобье, совершенно неизвестное за пределами Африки. Барридж полагает, что оно приготовляется из листьев какого-то растения, но секрет его изготовления держится в тайне жрецами культа.

Посему я предлагаю каждому из нас принять небольшое количество порошка этой ночью, а затем встретиться завтра вечером за обедом и сравнить впечатления. Могу вам сразу сообщить, что снадобье вызывает странные галлюцинации. Я уже как-то попробовал его, и мой опыт был, по меньшей мере, своеобразным. Так что не удивительно, что мне не терпится испытать его вновь и сравнить с вашими ощущениями, и полагаю, что могу обещать вам нечто новое и неизведанное.

Фаррингтон и Форстер проявили полную готовность приступить к эксперименту, который, по словам Уотсона, сулил столь захватывающие приключения, и между ними было условлено, что каждый примет дозу порошка перед отходом ко сну, а на следующий вечер было назначено очередное собрание.

Ровно в назначенное время, все трое джентльменов встретились в кабинете Уотсона, и после того, как зажглись сигары, Уотсон попросил Фаррингтона стать первым докладчиком, после чего доктор извлёк из кармана несколько страниц плотно исписанного манускрипта, и начал следующими образом:

---------------------------

Ацтекская Мумия

{История доктора Фаррингтона}

---------------------------

Я стоял в музее, созерцая витрину с мумиями. Одна из них была обозначена как "Ацтекская мумия, найденная в Скальных Жилищах" и крайне меня заинтересовала. Она была мала размером и прекрасной сохранности, с тем исключением, что кости ног были обнажены и присутствовали незначительные следы разложения. Тем не менее, руки, вплоть до ногтей, были совершенны, а на указательном пальце одной руки висело серебряное кольцо. В левой руке был зажат большой каменный топор – рукоять выглядела по-современному. Правая рука покоилась на груди, сжимая ожерелье из серебряной нити.

– Любопытный образец, не так ли? – раздался голос рядом со мной.

– Совершенно верно, – ответил я. – Но я терзаюсь сомнениями, действительно ли это ацтекская мумия.

– Что же заставляет вас так полагать? – резко спросил голос.

– Потому что я не верю, что ацтеки хоронили своих мёртвых в Скальных Жилищах. Как бы то ни было, это занимательная мумия, и притом в отменном состоянии презервации.

Я был так заинтересован изучением мумии, что разговаривал с незнакомцем, не поворачивая головы. Теперь же я поднял взгляд и узрел высокую, костлявую фигуру человека, одетого в вельветовую пару, в широкополой шляпе а-ля сомбреро, которые, как правило, носят на западных равнинах.

– Что ж, – сказал он, – на мой взгляд, это очень хорошая мумия. Я сделал её сам и вы должны это знать.

Эксклюзивная обложка "Замка Монтезумы" 1899-го
Эксклюзивная обложка "Замка Монтезумы" 1899-го

– Простите, что вы только что сказали? – переспросил я его, думая, что ослышался.

– Я сказал, что это одна из моих мумий.

– Что вы имеете в виду, сэр? – спросил я.

– Вы поймёте это, если я отрекомендуюсь вам в качестве торговца редкостями; в своё время я украсил не один музей множеством интересных и ценных экспонатов. Когда торговля шла медленно, я немного помогал природе, но теперь с этими делами покончено.

– Вы отказались от бизнеса? – спросил я.

– Если бы, но, возможно, вам неизвестно, что я мёртв. – ответил мой собеседник. – Упал с обрыва в прошлом году и сломал шею.

– В самом деле? – спросил я, изображая удивление.

– Как пить дать, сэр. Но позвольте мне рассказать вам об этой мумии. Как-то раз к нам пожаловал любитель науки и захотел приобрести ацтекские реликвии. Мы с партнёром пошли ему навстречу и продали ему кучу разного добра; но ему дюже хотелось раскопать что-нибудь самому, дескать, "чтобы быть уверенным в подлинности и древности мощей". Ну, мы с партнёром и решили, что в наших интересах отвезти этого выскочку в приличное Скальное Жилище, и договорились, что он заплатит нам как следует за всё, что сумеет там выкопать. Если он обнаружит мумию, с него сотня долларов; если каменные орудия и топоры, два бакса за каждый; наконечники стрел по 10 центов каждый; каменные тёсла и мешалки, в любом состоянии – доллар/штука; целая керамика – пять баксов.

– Так где вы нашли мумию? – спросил я. – Вы помните пещеру?

– Ну, мы знали, где было много пещер и индейских захоронений. С помощью нехитрой протравки и разумного расположения тела мы подготовили прекрасную ацтекскую мумию. Конечно, мы использовали тело одного индейца, мёртвого уже достаточно давно и как следует высохшего и ставшего рассыпчатым. Мой партнёр был смекалистым малым, он присовокупил топор и серебряное ожерелье к экспонату, мы захватили всё необходимое и отправились к каньону Верде. Мы выбрали просторную пещеру и выкопали в полу яму, в которую осторожно положили мумию и засыпали её сверху сухим пеплом. После чего мы покрыли яму слоем влажной глины, оставив пол твёрдым и гладким, как и раньше. Мы также захоронили около пятидесяти топоров и две или три сотни наконечников стрел, плюс полдюжины отличных образцов индейской горшечной керамики, которую мы обожгли дочерна.

Как только мы посчитали подготовку пещеры удовлетворительной, мы частично запечатали вход и вернулись в Флагстафф.

– Справедлив ли данный поступок?

– Справедлив ли? А как бы, по вашему мнению, чувствовал себя бедняга, пройдя всю дорогу до Аризоны, протратившись на оплату бензина для своего авто и прочие вещи, и в итоге не найдя ничего? Это называется филантропией, мой дорогой сэр, высшее её проявление.

– Был ли он доволен мумией?

– Доволен? Отчего же тогда, будь благословенна ваша невинная душа, он вскричал от радости, как ребёнок, когда мы случайно наткнулись на палец ноги во время рытья в нижней части пещеры?! Он упал на колени и счистил грязь до последней крупицы собственными руками, и чуть не зарыдал от счастья. Он столь перевозбудился, что мой партнёр едва не выдал нас обоих. У него имеется дурацкая привычка – если что-то ему понравится, он будет смеяться, а смех его подобен рёву осла.

Так вот, сэр, когда этот простофиля упал на колени и начал разгребать землю голыми руками вокруг фальшивой мумии, мой партнёр начал булькать. Я знал, что за этим последует, и ткнул его под ребро, но эффекта это не возымело. Любитель наш поднял голову и поинтересовался, в чём там дело.

– В чём дело, гришь? – крикнул мой камрад, а потом взревел, и завыл, и загоготал.

Во взгляде нашей жертвы появилось сомнение вкупе с раздражением, но партнёр вовремя взял себя в руки.

– Смотрите! – крикнул он в пароксизмах хохота, – да вы только поглядите на того канюка вон там! Будь он проклят, если это не самый забавный канюк, какого мне доводилось видеть!

После этого мой камрад завыл, заревел и запрыгал на месте.

– Вы только взгляните на это чудо! – реготал он. – Оно собирается взлететь! Вы когда-нибудь видели что-то подобное?

Я не вполне уверен, счёл ли наш клиент его за сумасброда, но так или иначе, ему не открылась истинная причина смеха моего камрада, так что раскопки вскорости возобновились. Мы пробыли там три дня и избороздили всю пещеру, забрав с собой корзину, набитую каменными топорами и наконечниками стрел, три больших доисторических вазы и мумию. Наш клиент самолично вёз повозку всю дорогу, из страха что-нибудь повредить, и когда мы добрались до Флагстаффа, он в течение двух дней кряду паковал находки.

– Считаете ли вы подобную деятельность благородным занятием? – спросил я.

– Благородным? Так ты выразился, сеньор Пучеглазио? Так вот, дружок, не думай, что если я мёртв и не могу прыгнуть на тебя, то ты можешь тут со мной фривольничать.

Я поспешил успокоить его.

– Что ж, проехали, но учти, что если бы я услышал от тебя такое в прошлом году, когда ещё был жив, я бы разметил по квадратам всю площадь твоего тельца куском мела, а потом устроил бы на нём игру в классики.

– Я не хотел вас обидеть. – смирённо сказал я.

– Может быть. Но стоит тебе вновь ляпнуть что-нить подобное, и я этого уже не забуду. Тебе рано или поздно придётся умереть, а затем – ох, мама!

– Ваш партнёр тоже мёртв? – спросил я.

– Не, Джим жив-живёхонек. Прошлой зимой я решил нанести ему визит в его калифорнийской берлоге, где он держит магазин. У него отличный туристическый бизнес – сделал уйму деньжат в этом году на русалках и морских дьяволах – на последних этой зимой отменный спрос. Он делает их из рыб.

Русалок же он творит из рыбьих хвостов и останков индейских детей – грабит кладбища, знаешь ли. Некоторые экземпляры – настоящие произведения искусства. Я говорю тебе, он художник в своём жанре.

К тому же у него есть дополнительный офис где-то в Нью-Мехико. Там он сколотил ещё пару чемоданов звонких песо на шерстяных накидках племени навахо и на индейском оружии, украшенном скальпами. Всё дело в скальпах – это как наживка для туристов. Он достаёт большую часть своих скальпов в Калифорнии, из тамошних больниц, но, когда материала не хватает, в дело идёт конский волос, он особенно натурально смотрится в древних индейских скальпах.

И потом, оригинальные манто племени навахо. Святой дым, это же прям золотой рудник! Их шьют из германтаунской шерсти и красят анилиновыми красителями, издержки на весь заводской процесс – от шести до десяти баксов, туристам втюхивают втридорога, сам понимаешь; иногда дело доходит до 75-80$. О, говорю тебе, у него золотые мозги, когда-нибудь они будут оценены в миллион долларов США!

Иной раз приходит к нему в магазин какой-нибудь простак и выдаёт себя за эксперта – подобные выхухоли всегда наполняют душу Джима радостью. Человек пересмотрит кучу одеял оценивающим глазом, после чего обыкновенно выдаст: "У вас что, мол, нету нормальных одеял? Это же германтаунская шерсть и минеральные красители."

Тогда Джим скажет: "Ах, я вижу, вы разбираетесь кое в чём."

"О да, чутка." – ответствует эксперт.

"Аутентичные старинные одеяла сейчас очень трудно достать." – не растеряется Джим.

"Я уж знаю," – ответит хитрожопый турист, – "Но всё-таки они же иногда попадаются, разве нет? Ну же, наверняка у вас где-то припрятана парочка таких."

Тогда Джим воровато оглядится, будто боясь, что его кто-то увидит невзначай, и крадучись удалится в заднюю комнату, где вытащит из-под кровати добротное дешёвое одеяло на сумму что-то около 3 баксов – и любовно расстелет его перед туристом.

"Глядите" – прошепчет он, – "вот оно, но не для продажи. Я держу его для себя, но возможно, вам будет интересно увидеть настоящее одеяло навахо, так как совершенно очевидно, что вы знаток в данной области. Разве оно не прекрасно?"

Я сам видел, как слова Джима воздействовали на ноги туристов – они аж прихрамывали, нехотя уходя из магазина. Ах, это были счастливые деньки!

Призрак глубоко вздохнул и молча уставился на дело рук своих.

– Ну, – сказал он, – мне пора; меня ждёт прорва дел, которые надо завершить до рассвета, тем не менее, буду рад свидеться ещё раз. Рад, что вам понравилась моя мумия. Забыл упомянуть, что большинство зубов отсутствовало, когда мы впервой раздобыли её, так что Джиму пришлось украсить её новыми тридцатью тремя костяшками, да и вообще реставрировать по полной.

Я поглядел на мумию, а когда вновь перевёл взгляд, мой спутник исчез.

---------------------------

Химический опыт

{История мистера Форстера}

---------------------------

Я принял порцию порошка, как и договаривались, и сел почитать вечернюю газету на сон грядущий, но в результате я не уснул вообще. Меня крайне заинтересовала статья о новых взрывчатых веществах, с которыми в последнее время экспериментирует правительство, и уже практически дочитал, как вдруг услышал голос, обращающийся ко мне со словами: "Интересная тема, не правда ли?

Я развернулся и увидел сидящего на моей кушетке человека весьма оригинального вида: его одежда вроде как сливалась в единое целое. Можно было разглядеть его контуры, но фигура была кака бы смазана – наподобие тумана, знаете ли. Что меня более всего удивило — я мог смотреть сквозь человека и видеть спинку софы.

Я сказал себе: "Это что, сон или эффект от порошка джу-джу?", после чего ущипнул себя за ногу, протёр глаза, но, хоть и ощущал себя абсолютно бодрствующим, фантом не пропадал.

– Что вы сказали? – переспросил я.

– Я лишь заметил, что тема взрывчатых субстанций решительна будоражит ум. – ответила призрачная фигура. – Я был химиком при жизни, но мне грустно думать, как мало я узнал. Химия, как и другие ветви научного древа, добились значительных успехов за последние поколения, но даже сейчас они очень мало знают.

– Но, – ответил я, – мне кажется, что взрывчатые вещества, которые у нас есть сейчас, имеют огромный потенциал, если бы мы знали, как использовать их в безопасных целях.

– Правда ваша. – ответил фантом. – Сейчас я располагаю парой лишних часов, и если вам будет так интересно, и вы соизволите посетить мою лабораторию, я буду счастлив преподнести вам одно или два подтверждения, могущих оказаться полезными для вас; я сказал, что это моя лаборатория, но по факту это не вполне верно – я пользуюсь любой лабораторией, которая только покажется мне удобной и знаю, какие в этом городе из них самые прогрессивные. Видите, мне нет нужды открывать двери ключами, это есть одно из величайших преимуществ, дарованное нам, в чём вы сможете сами убедиться, когда придёт ваше время. Теперь же я могу предложить вам посетить шикарнейшую лабораторию вместе со мной, так как хозяин её сейчас в отъезде. Я пойду первым и отопру вам дверь.

Я заверил своего визави, что буду несказанно польщён принять его приглашение; казалось самой естественной вещью в мире, что я беседую с призраком и он приглашает меня в чью-то лабораторию на опыты с химикалиями. Мне и в голову не приходило, что могло быть как-то иначе. Мы вышли из моих комнат и спустились вниз, теневой спутник плыл рядом со мной самым дружественным образом. Я мог видеть по положению его тела, что он держал меня за руку, но на моём рукаве пальто не было видно ничьих пальцев.

Мы поднялись в город примерно на пол-мили и вошли в большое кирпичное здание, в котором, как я успел отметить, были различные студии. Было темно, но, поднявшись наверх на три лестничных пролёта, мой гид распахнул дверь и впустил меня в просторное и богато обставленное лабораторное помещение, несомненно, принадлежащее некоему деятелю науки с известными средствами и опытом. Призрак повернул выключатель электрического освещения и указал мне на стул.

– Мой досуговый лимит, – сказал он, – несколько ограничен, так как у меня назначена встреча с дамой к полуночи, но я всё же покажу вам, какова структура взрывчатки, и, ежели останется на то время, мы с вами поговорим ещё о чём-нибудь. Трудность заключается не в изготовлении взрывчатых веществ, а в их дальнейшем использовании. Вы создаёте чудовищную силу, с которой не знаете, как управляться.

Недавнее изобретение технологии производства жидкого воздуха упростило проблемы в разы. Если вы можете создавать жидкий гидроген в массовых количествах, у вас появляется ещё больше средств для многих целей. Теперь давайте приглядимся к этому жидкому воздуху. Вы можете наблюдать, как он льётся будто вода. Как мне удалось выяснить, у нашего отсутствующего хозяина тут почти целых два галлона данной субстанции, или же столько было этим днём; часть уже успела испариться, но, как видите, осталось ещё более галлона, а нам нужно-то всего несколько кубиков, чтобы наглядно проиллюстрировать вам суть эксперимента, в котором мы с вами попробуем извлечь наисильнейшее взрывчатое вещество из столь же малого количества жидкого гидрогена, что помещается в напёрстке.

– Вы же не предлагаете опробовать взрывчатку прямо здесь, мистер… – я заколебался. – Кстати, как вас звать-величать?

– О, называйте меня любым старинным именем, это не имеет никакого значения.

– Скажем, господин Спок?

– Гм, возможно, несколько лично, но это не хуже всего прочего. Теперь, как я вам уже сообщил, я продемонстрирую вам изготовление наиболее мощной взрывчатой субстанции, когда-либо изобретённой.

Вполне возможно, что я не выказал должного интереса и энтузиазма, каких он ожидал от меня и, говоря по правде, я был довольно на нервах. Призраки ведь тоже не особо заинтересованы в безопасности своих экспериментов – одна оплошность или две, для них не имеет большого значения, но может быть очень огорчительно для меня. Возможно, мои мыслительные процессы отразились на моём лице, потому что Спок внимательно поглядел на меня.

– В чём дело? Вам не интересно?

– Напротив, – ответил я. – Я само воплощение научного интереса, но разве не ставим мы с вами себя в рискованное положение, проводя подобные эксперименты без согласия владельца?

– Вовсе нет, вовсе нет. Я использую крошечное количество этого вещества, так что не последует никакого разрушения.

– Вы пытались делать это раньше, мистер Спок? – отважился спросить я.

– О да, на прошлой неделе; тогда произошла ошибка – видите, теперь мне известно гораздо больше об этом; взрыв был поистине ужасен – он разорвал целое здание на куски. Если бы я делал это при жизни, то бьюсь об заклад, вы не смогли бы отыскать от меня ни единого волоска – это называется спонтанным самовозгоранием, однако, у нас не ожидается этим вечером чего-либо подобного.

– Пожалуйста, не надо. – ответил я.

– Нет, я вам обещаю. Сейчас мы возьмём щепотку этого красного фосфора – обыкновенный фосфор не годится – и выльем на него малость этого жидкого воздуха, осторожно помешивая, как видите. Теперь, если дать субстанции просохнуть, она взорвётся от малейшего прикосновения; но нам это вовсе не требуется, мы же только хотим ещё увеличить взрывную силу, посему добавим немного хлорида калия – теперь глядите, как он высыхает – видите, цвет меняется на светлый капут-мортуум. Теперь, стоит мне применить механическое воздействие или поджечь эту штуку, всё здание взлетит на воздух с тем же размахом, как если бы мы заложили здесь пятьдесят фунтов динамита.

Я инстинктивно отстранился от стола.

– Не бойтесь, я не намерен устраивать это. Теперь смотрите на меня внимательно. Я подожгу ничтожно малое количество, примерно вот столько, чтобы уместилось на шляпке маленькой чёрной булавки или же на дробинке ружейного патрона на птиц №4 (3.25 mm). Смотрите, остальное мы бросим в эту ведро с водой. Так – всё готово – поехали!

Он зажёг спичку и прикоснулся огоньком к крошечной коричневой точке – незамедлительно прогремел потрясающий взрыв и деревянный стол разлетелся в щепу. Звук был настолько мощным, а шок – столь неожиданным, что у меня случилось головокружение и затряслись колени.

– Святые угодники! – воскликнул я. – Вы раздолбали всю лабораторию!

– Ну что вы, – ответил призрак довольно стыдливо, – всё не так плохо, но полагаю, что этот стол и ещё некоторые предметы пришли в совершенную негодность. Однако, я буду более осторожен в следующий раз: субстанция оказалась ещё более эффективна, чем я ожидал. Как вы думаете, какой эффект будет произведён на, скажем, линкор, если ударить по его обшивке сотней фунтов данного вещества?

Я ответил, что и мокрого места не останется.

– Уничтожен? Я соглашусь с вами вполне, что крупнейший линкор будет рассеян на атомы.

Призрак взглянул на старомодные голландские часы в углу лаборатории.

– Какие первоклассные ходики. Рад, что не разрушил их нашей маленькой ракеткой минуту назад. Вижу, у меня ещё в распоряжении целый час. Хотите опробовать ещё какой-нибудь эксперимент?

Я сказал, что мне интересно решительно что угодно, но вот игры с детонациями меня более не прельщают.

– Я полагаю, вы знакомы с технологией изготовления алмазов, не так ли?

Я ответил, что в течение многих столетий люди пытались изготовлять алмазы, но практически безуспешно; что, насколько мне было известно, некоторым умельцам удавалось создать лишь микроскопические порции, так что это не имело никакого коммерческого успеха, а издержки производства значительно превышали выходной результат.

– Всё так и есть, – ответило привидение, – но на самом-то деле всё элементарно. Итак, я сделаю для вас алмаз.

Призрак прошёлся по комнате к камину и, взяв с решётки кусок угля размером с бильярдный шар, он положил его на стол.

– Энто, – сказал он, – представляет собой едва ли не чистейший углерод и, как вам должно быть известно, практически равноценно алмазу. Теперь я проиллюстрирую вам, как приготовить бриллиант из этого куска угля, который будет ничуть не хуже любого алмаза, найденного в шахтах. Мы произведём его в мгновение ока заместо того, чтобы поручать это дело неспешной природе.

Для начала положим уголь в эту стеклянную чашу, после чего зальём его достаточным количеством жидкого воздуха, чтобы накрыть его целиком. Мы оставим его на время, пока он не промёрзнет как следует – по крайней мере до 200 градусов ниже нуля. Теперь, всё что нам требуется сделать, это нагреть его и подвергнуть мощному воздействию… – Святой Джи Хосифат! – пять минут до полуночи! Я должен вас покинуть – как-никак, свидание с дамой ровно в двенадцать. Но я не закончил, старина – просто подержите уголь под паяльной трубкой и сделайте его горячим – настолько, насколько хватит терпения – я скоро вернусь, та-та-та.

Его последние слова донеслись до меня приглушённо из-за окна – он уже уплывал прочь.

Я взял необычного цвета кусок угля и стал нагревать его под паяльной трубкой. Он не прогорел, как я сперва решил, но стал сперва красным, а потом белоснежным. Одновременно мне казалось, что он становится всё больше и больше, ярче и ярче, пока я не открыл глаза и не нашёл себя в постели с сияющим в окне надо мной солнечным диском.

---------------------------

Любопытный призрак

{История доктора Уотсона}

---------------------------

– С величайшим трудом, – начал доктор Уотсон, – я заставляю себя верить, что того, о чём я собираюсь вам рассказать, на самом деле не происходило. По моему разумению, я находился в таком же бодром состоянии духа, что и в настоящий момент, так что единственно возможное объяснение той серии странных инцидентов, которым я стал свидетелем, может заключаться в некотором психическом расстройстве. Я отправился домой и лёг почивать, предварительно приняв порцию порошка, и мне казалось, что я уснул. Как долго я пребывал в объятиях Гипноса, мне неизвестно, но внезапно я обнаружил себя парящим по комнате с тем же ощущением, как чувствовал бы себя, плавая в воде, только не прилагая никаких физических усилий. Моё передвижение, казалось, всецело управляется волевым импульсом – стоило мне сфокусироваться на каком-нибудь объекте в моей комнате, как я тут же подплывал к нему. Вообразите моё изумление, когда я увидел собственное тело, по-видимому, крепко спящее на кровати; согласитесь, это чувство было бы для вас в новинку, мягко говоря.

После того, как я два или три раза описал вдоль комнаты полный круг, наслаждаясь этим диковинным ощущением, я начал задаваться вопросом, что там делается в больнице во время моего отсутствия. Я тут же перенёсся в больничную палату. Д-р Форд и две медсестры стояли у кровати в северной части помещения, и, взглянув на амбулаторную карту, лежащую на столе, я понял, что пациент серьёзно болен.

– При смерти, – сказал голос.

– Боюсь, что так, – подтвердил я. Тут же я обернулся и увидел пожилого джентльмена, наряженного в костюм прошлого века, плавающего рядом со мной.

– Печально, да? Я вижу, люди умирают по-прежнему, несмотря на замечательный прогресс в медицинской науке.

– Вы были врачом при жизни? – спросил я.

– Ну, по крайней мере, меня таковым называли, и я получал регулярную лицензию на убийство или исцеление. С сожалением вынужден признать, что в своё время убил гораздо больше народу, чем вылечил. Проблема в том, что когда вы умираете, вашим пациентам известно об этом также хорошо, как и вам, и они поминают вас недобрыми словами; даже этой ночью я получил известие от своего бывшего пациента, и призрак как следует дал мне понять, что собирался поймать меня и пробить мне голову. Я лечил его от почечной недостаточности, но умер он от аппендицита.

– И какое же свидетельство о смерти вы заключили? – спросил я.

– Сердечно-сосудистое заболевание, и позвольте мне заверить вас, что это было гораздо ближе к сути проблемы, чем принято у ваших современников.

– Вы не заслуживаете одобрения. – холодно сказал я.

– Возможно, что нет; но если вы полагаете, что мои критические замечания грубы и неуместны, давайте займёмся бесстрастными фактами. Вы когда-нибудь думали, отчего столь малое число людей доживало хотя бы до сто двадцати пяти лет? Вы, безусловно, признаете, что нет никаких причин, почему человек не может достигнуть такого возраста, не беря в учёт несчастные случаи. Нам известно, что в библейские времена на земле проживало множество старцев, которым перевалило уже далеко за третью сотню, а мудрец Мафусаил так вообще утверждал, что ему 999 лет.

– А разве не 969? – спросил я.

"Дым так и сочился из него"
"Дым так и сочился из него"

– Возможно, вы правы, но шестьдесят девять или девяносто девять, я склонен в целом скептически относиться к этой записи; в его пользу есть одна вещь, и она заключается в том, что Мафусаил, хоть и прожил до 999 годов, не достиг тысячелетнего возраста. Конечно, вам известно, что и сейчас существуют многие долгожители, которым уже за сотню лет, и даже те, кто дошёл до весьма почтенного возраста в 125 лет; большинство из них проживают, тем не менее, в Болгарии, Мексике или других отдалённых местах, и настолько бедны, что ведут чуть ли не аскетический образ жизни.

– То есть, вы полагаете, секрет долголетия кроется в правильной диете? – спросил я.

– Отчасти, в этом, и отчасти – в должном уходе за нервной системой; но давайте же спустимся вниз на перекур; я страсть как хочу подымить.

Мы поплыли вниз в офис, который оказался пустующим в этот час. Дух врачевателя подсобил себе сигаретой из портсигара, лежащего на камине, и, подкурив её, он уселся в кресло, затягиваясь с очевидным удовольствием. Я заметил, что дым, который он постоянно вдыхал, сочился из всех пор его призрачного тела.

– Мой дорогой друг, – внушительно произнёс он, – вы должны понимать, как никто, что все болезни вызываются микробами – микроскопическими насекомыми и растениями, многие из которых столь малы, знаете ли, что невидимы для обычных микроскопов или же, если вообще замечаются, то не опознаются. Тысячи и тысячи их разновидностей, и каждый отдельный микроорганизм имеет свою жизненную миссию, и охотится на других микробов, и уничтожает их. Так вот, человеческое тело постоянно втягивает в себя мириады не принадлежащих ему представителей микрофауны и микрофлоры. Какие-то попадают в лёгкие вместе с воздухом; другие – в желудок с едой и питьём; третьи – через кожный покров и т.д.

Эти микрозоа на своём пути сталкиваются со своими естественными врагами, населяющими человеческую кровеносную систему – телохранителями, если можно так выразиться – и уничтожаются. Но если атакующая армия слишком велика, или по какой-то причине цитадельный гарнизон ослаблен, тогда захватчики утверждаются на территории, процветают и крепнут день ото дня, и человек становится "больным".

– Идём, – сказал он внезапно, вставая и выкидывая недокуренный бычок в камин. – Пойдём со мной в лабораторию, и я покажу тебе за пару минут больше, чем мог бы объяснить на словах за несколько лет, к тому же гораздо более захватывающим образом.

Мы поплыли в лабораторию, призрак взял с полки широкогорлую бутылку и поднёс её к свету.

– Тут, – сообщил он, – мы имеем дело с биокультурой. Вам конечно, известно, как инфекционные микробы выращиваются для эскпериментальных исследований. Нет нужды объяснять вам, что подобные средства используются в таких биокультурах, как молоко, говяжий бульон и т.д.

Здесь у нас зародыш дифтерии, тут – туберкулёза, тут – брюшного тифа etc. Эта маленькая баночка вон там содержит немного бацилл холеры, выведенных в последнее время. Теперь взгляните на этих возбудителей брюшного тифа, как они здорово шевелятся! Но если добавить внутрь каплю крови тифозного больного, они прекратят активность через некоторое время, как вам известно. Видите этого тупоголового сорванца, которого нам нужно предварительно окрасить, чтобы надлежащим образом разглядеть, даже в этот чудесный микроскоп; это наш старый знакомый, Бациллус Туберкулёзис; но покамест вы не увидите самого пациента, я не верю, что вы смогли бы отличить этот штамм от лепрозного жучка.

Это довольно известные микробы, но взгляните через призму на эту вот каплю, и вы увидите, что на некоторых жучков стоит поглядеть, хотя медицинское братство ещё пока не оценило их по достоинству. Может быть, вам известно, что большинство бактериологов соотносят эти штаммы с растениями, а не с насекомыми, пусть и признают, что некоторые из них склонны к передвижениям. Как бы они были поражены, если бы только взглянули через это стёклышко! Видите этого пройдоху с зелёными ногами – он охотится на тифозного возбудителя; стоит врачам обнаружить сей факт, как им останется только привить пациента изрядной порцией этих маленьких зеленоногих охотников, а те уже довершат остальное.

Вот микроб с жёлтыми полосками, который немного смахивает на уменьшенную копию колорадского жука. Он смертельный враг возбудителя чахотки, посему будет атаковать и убивать его при любом удобном случае. Они приблизительно равносильные, хотя мне думается, что полосатый инсект чуть более напорист. Прошлой ночью я вместе с другим призраком устроили матч – семь схваток, для присуждения чемпионского пояса в микробоях без правил. Я победил. Первые шесть раундов прошли вничью. Наши протеже получили каждый по три победы, но в седьмом мой полосатый боец свалил туберкулёзного жука с ног и стал рвать его, как терьер производит это с крысой. Я и тот призрак чуть было сами не затеяли драку, чтобы добраться до ока микроскопа. Это было захватывающе, уверяю вас. А вот и сам чемпион, видите его? – который без четвёртой задней ноги.

– Но каким образом, – спросил я, – вы намерены предохранить людей от смерти ввиду престарелого возраста?

– Конечно, они умрут от старости; но само понятие "старость" теряет своё звучание под сто-пятидесятый юбилей; то, что вы зовёте старостью, не старость вообще. Есть два вида старости или дряхлости. Старость, собственно говоря, есть результат отдельных модификаций нервных тканей и отвердевания артерий – следствий, вызванных, прежде всего, неестественными условиями жизни, нервными напряжениями и беспутством, и уже после этого, перееданием и перепитием. Проблема обычного человека заключается в том, что он абсорбирует огромные количества жирно–азотистых продуктов заместо лимитирования своей диеты такой пищей, как орехи, молоко, фрукты и т.д. У сравнительно молодых людей нынешнего поколения часто наблюдается бесспорное изменение нервных волокон, сопровождающееся типичными симптомами неврастении. В таких случаях восстановить нервные центры до нормального состояния поможет гальваническая обработка. Поэтому, вы будете должны признать, что с помощью надлежащей орехово-фруктовой диеты и сеансов магнетизации гальваническими батареями человек может жить – за исключением возможной смерти в результате насилия – скажем, две сотни лет.

– Вы имеете в виду, – сказал я, – после того, когда мы научимся бороться с различными патогенными микроорганизмами с помощью натравливания на них естественных врагов?

– Именно, мой друг, – ответила тень, – но мне думается, мы что-то слишком заболтались; мой водно-соляной баланс, кажется, нарушен, так что предлагаю вам заглянуть в "Вальдорф" и пропустить по коктейлю.

– Как это возможно, – возмутился я, – что вы можете пропустить коктейль, будучи совершенно бестелесны?

– Конечно, – ответил призрак, – для меня невозможно на самом деле выпить коктейль. Я могу однако, проплыть вдоль бара, вдыхая приятные запахи, возникающие от приготовленных для гостей напитков, и пребывая в своём эфирном состоянии, я могу наслаждаться этими ароматами и даже опьяняться от них, будто я в действительности их пью.

Мы выплыли из дома и направились вниз от центра города, пока не достигли блистающего ночной иллюминацией отеля "Вальдорф". В барном зале было полно народа, а призрачный врач и я самолично плавали вокруг столиков, вдыхая с решительным удовольствием тонкие odors различных коктейлей, столь милых сердцу современного поколения.

К моему неудовольствию, мой эфирный спутник вскоре начал петь – он был, очевидно, в состоянии эйфории от моря запахов, в которых купалась его тонкая субстанция. Его манеры становились всё более фамильярными, так что мне стоило большого труда удерживать его от учинения погрома на столах. Наконец, мне удалось заставить его покинуть комнату, и в это самое время, когда мы выплывали на улицу, он начал горланить самым раздражающим образом, и я уже стал опасаться, что нас могут арестовать за нарушение общественного порядка.

– Замолчите, прошу вас. – взмолился я. – Видите того полисмена на противоположной стороне улицы? Мы, конечно, не оберёмся неприятностей, если вы продолжите создавать такой шум.

– Пплицйский?! – икнула тень. – Какое, дери его бесы, мне дело до пыльцейских? Смотри – щас я подлечу прям к нему и пну в живот.

Несмотря на все мои попытки отвратить его от этого поступка, старомодный призрак-грубиян уверенно двинулся прямо к офицеру, который безмятежно стоял на углу улицы, наблюдая за красивой девушкой, рассматривающей что-то в глянцевой витрине магазина. Теперь настал мой черёд действовать, и, чтобы избавиться от этого худшего из знакомцев, я пожелал оказаться в своей комнате.

Мгновенно я оказался витающим над своей кроватью, где моё тело по-прежнему спало сном праведника. Я был несколько уставшим, но помнил о нашем уговоре описать свои приключения, так что сразу же сел за письменный стол. После того, как я закончил с этим, я внимательнейше всё перечитал, боясь не упустить чего важного, а после пожелал оказаться в постели и уснуть. Следующий момент, который я запомнил – яркий дневной свет. Там же, на моём письменном столе, лежали страницы рукописи, написанные мною. Они было настоящими в достаточной степени, пусть в них и описывалось нечто фантастическое.


Статья написана 7 апреля 2015 г. 14:17

Кларк Эштон Смит / Clark Ashton Smith

(1893-1961)

“Genius Loci” / “Genius Loci”

(1933)

========================

Вниманию почтенной публики предлагается авторский перевод одного из малоизвестных рассказов художника, скульптора, поэта, писателя и визионера Кларка Эштона Смита, посвящённый языческим атавизмам и артистическим девиациям. Извольте.

========================

Место весьма странное”, сказал Эмбервиль, “но едва ли мне удастся передать конкретное впечатление от него. Слова будут звучать слишком просто и банально. Ничего особенного там нет: поросший осокой луг, окружённый с трёх сторон склонами жёлтых сосен; тоскливая речушка втекает с открытой стороны, чтобы дальше затеряться в cul-de-sac (фр. "тупик, глухой конец" — прим.пер.) рогоза и болотистой почвы. Ручей, двигаясь всё медленнее и медленнее, образует своего рода стоячий омут, из которого несколько чахленьких на вид ольх, кажется, хотят выброситься наружу, словно не желая иметь с ним ничего общего. Мёртвая ива склоняется над водоёмом, её бледные, скелетообразные отражения заволочены зелёной пеной, пятнающей воду. Там нет ни дроздов, ни зуйков, ни даже стрекоз, столь обыкновенных в подобных местах. Только тишина и запустение. Отметина зла – нечестивости такого свойства, что у меня просто слов не находится. Я сделал набросок этого места, почти что против моей воли, так как подобный outre (фр. букв. "странный, необычный" — прим.пер.) едва ли по моей части. На самом деле, я сделал два рисунка. Я покажу их тебе, если хочешь.”

Так как я был высокого мнения о художественных способностях Эмбервиля и давно почитал его одним из самых выдающихся пейзажистов своего поколения, то, само собой, мне не терпелось увидеть рисунки. Он, однако, не ожидая проявления с моей стороны интереса, тотчас же раскрыл своё портфолио. В его выражении лица, в самих движениях рук было нечто, что красноречиво свидетельствовало о странной смеси принуждения и отвращения, с которой он извлёк и представил два своих акварельных этюда, о которых только что упомянул.

Местечко, изображённое на каждом из них, было мне незнакомо. Очевидно, что это был один из тех скрытых уголков, которые я упустил в моём отрывочном путешествии по предгорным окрестностям деревушки Боумэн, где, два года тому назад, я приобрёл необработанное ранчо и ушёл на покой ради частной жизни, столь необходимой для длительных литературных штудий. Фрэнсис Эмбервиль, в один из своих двухнедельных визитов, с его чутьём к изобразительным возможностям ландшафта, несомненно, гораздо ближе познакомился с местностью, нежели я. У него была привычка бродить до полудня, вооружившись всем необходимым для пленэра; и таким образом он уже нашёл множество тем для своей прекрасной живописи. Договорённость наша была взаимовыгодной, ибо я в его отсутствие имел обыкновение практиковаться в романистике со своей антикварной печатной машинкой “Ремингтонъ”.

Я внимательно рассмотрел рисунки. Оба, хотя и были выполнены поспешно, выглядели вполне законченно и демонстрировали характерные изящество и энергию стиля Эмбервиля. И всё же, даже с первого взгляда, я отметил качество, которое было глубоко чуждо духу его творчества. Элементы места были те же самые, что он описал. На одной акварели, водоём был наполовину скрыт бахромой из булавовидных водорослей, и мёртвая ива склонилась через него под унылым, обречённым углом, таинственно застылая в своём падении в стоячие воды. По другую сторону омута, ольхи, казалось, стремились прочь из воды, выставляя свои узловатые корневища словно в вечном усилии. На другом рисунке болото формировало основную часть композиции переднего плана, со скелетом дерева, тоскливо нависшим с одной стороны. У дальнего берега камыши, казалось, волновались и шептались между собой в порывах слабеющего ветра. Отвесный сосновый склон на краю луга был показан массой мрачного зелёного цвета, окаймляющей пейзаж и оставляющей лишь палевую бледность осеннего неба.

Всё это, как уже замечал художник, было достаточно прозаично. Но в то же время я оказался под впечатлением от глубокого ужаса, что скрывался в этих простых элементах и выражался посредством их, словно это были черты некоего злобно искажённого демонического лика. В обоих рисунках этот пагубный характер одинаково проявлялся, как если бы одно и то же лицо было изображено в профиль и в анфас. Я не мог вычленить отдельные детали, составляющие общее впечатление, но стоило только внимательнее посмотреть, как омерзительность странного зла, дух отчаяния, неприкаянности, опустошения искоса проглядывал с рисунка всё более открыто и враждебно. Место, казалось, нацепило жуткую и сатанинскую гримасу. Создавалось ощущение, что обладай оно голосом, то непременно бы изрыгало проклятия некоего гигантского демона, или же хрипло насмехалось тысячептичьим граем дурного предзнаменования. Изображённое зло было чем-то абсолютно вне человеческого мира – намного древнее людского рода. Так или иначе – как это не фантастично звучит – луг создавал впечатление вампира, престарелого и скрывающего неизречённые гнусности. Слабо, едва уловимо, он жаждал иных вливаний, чем та вялая струйка воды, которой этот клок земли питался.

“Где это место?” спросил я после минуты-другой беззвучного изучения. Удивительно, что нечто подобное действительно имело место быть – равно как и тот факт, что натура столь же здоровая, как Эмбервиль, могла быть чувствительна к таким вещам.

“На окраине заброшенной фермы, милю или чуть меньше вниз по маленькой дороге в сторону Беар-ривер,” ответил он. “Тебе должно оно быть известно. Там есть фруктовый садик около дома, на верхнем склоне холма. Но нижняя часть, кончающаяся этой лощиной, вся сплошь одичалая.”

Я постарался вызвать в памяти образ упомянутой местности. “Предполагаю, что это, должно быть, местечко старого Чэпмена,” решил я, “Ни одно другое ранчо вдоль той дороги не отвечает твоему описанию.”

“Ну, кому бы она не принадлежала, эта луговина – самое жуткое место, с которым мне приходилось когда-либо сталкиваться. Я уже встречался с пейзажами, скрывающими в себе нечто странное, но никогда – с подобным этому.”

“Может быть, оно одержимо,” сказал я наполовину в шутку. “Исходя из твоего описания, выходит, что это та самая луговина, где старый Чэпмен был найден мёртвым своей младшей дочерью; инцидент произошёл несколькими месяцами позже моего приезда. Скорее всего, он умер от сердечной недостаточности. Его тело успело закоченеть, и видимо, он пролежал там всю ночь, начиная с того времени, как его не могли дозваться к ужину. Я не слишком-то хорошо был с ним знаком, помню только, что старик имел репутацию эксцентрика. Незадолго до его гибели люди стали думать, что у него не все дома. Я забыл подробности. В любом случае, его жена и дети пропали в скором времени после его кончины и ни один человек с тех пор не занимал ферму и не ухаживал за фруктовым садом. Этот случай из разряда банальных сельских трагедий.”

“Я не большой поклонник всяких страшилок,” заметил Эмбервиль, который, похоже, понял мой намёк про одержимость в буквальном ключе. “Откуда бы влияние не исходило, оно вряд ли имеет человеческое происхождение. Впрочем, вспоминая об этом, у меня один-два раза сложилось преглупое впечатление – идея-фикс, что кто-то наблюдал за мной, пока я делал наброски. Странно – я практически забыл об этом, пока ты не подбросил мне мысль о возможности наваждения. Я вроде бы несколько раз замечал какую-то фигуру периферийным зрением, прямо за пределами радиуса, выбранного мной для живописи – некий полуоборванный старый негодяй с грязными седыми усами и злой гримасой. Втемболее странно, что я получил столь завершённое представление о человеке, даже не увидев его как следует. Я подумал, что это, должно быть, бродяга, забрёдший на окраину луга. Но когда я повернулся, чтобы бросить на него точный взгляд, то там попросту никого не оказалось. Словно бы он растворился среди болотистой почвы, камышей, осоки.”

“Очень даже верное описание Чэпмена,” сказал я. “Помню его усы – они были практически белыми, за исключением табачного налёта. Захудалая дремучесть, если можно так выразиться – и сама нелюбезность, в том числе. Под конец жизни у старика появился ядовито-навязчивый взгляд, что, несомненно, только способствовало его репутации сумасброда. Припоминаю некоторые байки про него. Люди говорили, что он стал пренебрегать уходом за своим фруктовым садом. Знакомые обычно находили его в этой укромной низине, праздно стоящего и отрешённо глазеющего на воду и деревья. Это одна из возможных причин, отчего соседи сочли его спятившим. Но уверяю тебя, я ни разу ничего не слышал по поводу странности или необычности самой лощины, ни после инцидента с Чэпменом, ни ранее. Это одинокое место, я просто не могу представить, что кто-то может приходить туда сегодня.”

“Я наткнулся на него совершенно случайно,” сказал Эмбервиль. “Место не видно с дороги, из-за толстых сосен… Но вот ещё какая странность. В то утро я вышел из дому с сильным и чистым интуитивным ощущением, что непременно должен найти что-то необыкновенное. Я направился к лугу напрямик; и должен признать, интуиция оправдала себя. Место отталкивает – но оно же и очаровывает. Я просто обязан разгадать тайну, если у неё есть решение,” добавил он несколько упреждающе. “Завтра я планирую с утра пораньше вернуться туда вместе с красками, чтобы начать писать настоящее полотно.”

Я был удивлён, памятуя о пристрастии Эмбервиля к живописной яркости и жизнерадостности, что невольно заставило его сравнивать себя с Соролья (испанский художник-пейзажист XIX — начала XX вв., работавший в технике импрессионизма — прим.пер.). “Необычный выбор,” заметил я. “Я должен наведаться туда самолично и осмотреть всё как следует. Это ведь больше по моей части, чем по твоей. Место наверняка хранит в себе странную историю, если уж оно так вдохновило твои эскизы и описания.”

Прошло несколько дней. В это время я находился под гнётом утомительных проблем, связанных с заключительными главами грядущей новеллы – и снял с себя обещание посетить открытый Эмбервилем луг. Мой друг, в свой черёд, был заметно поглощён новой темой. Каждое утро, прихватив этюдник и масло, он совершал вылазки и возвращался всё позже, забывая о часе полдника, прежде всегда приводившего его из подобных экспедиций.

На третий день художника не было до самого заката. Вопреки обыкновению, он не показал мне, что уже у него вышло, и его реплики касаемо прогресса картины были несколько расплывчаты и уклончивы. По какой-то причине, он не желал говорить об этом. Также, он, судя по всему, не желал обсуждать саму лощину, и в качестве ответа на прямые вопросы только лишь повторял в отсутствующей и небрежной манере то, что уже говорил мне раньше. Каким-то непонятным для меня образом его отношение будто бы изменилось.

Были и другие изменения. Он, казалось, потерял свою обычную жизнерадостность. Часто я ловил его пристально нахмуренным, или же удивлялся поползновениям некой двусмысленной тени в его откровенных глазах. Появились угрюмость, болезненность, которые, насколько пять лет нашей с ним дружбы позволяли мне заключить, были новыми аспектами его темперамента. Может быть, если бы я не был так занят своими собственными измышлениями, то смог бы ближе подойти к происхождению этого мрачного настроения, которое я сравнительно легко списал поначалу на какие-то технические вопросы, беспокоящие моего друга. Он всё менее и менее походил на того Эмбервилля, которого я знал; и когда на четвёртый день он вернулся в сумерках, я почувствовал настоящую враждебность, столь чуждую его натуре.

“Что случилось?” не выдержал я. “Ты угодил под корягу? Или луг старого Чэпмена так действует тебе на нервы своим призрачным влиянием?”

На этот раз он, похоже, совершил над собой усилие, чтобы стряхнуть эту свою мрачноватую молчаливость вкупе с нездоровым юмором.

“Это дьявольская загадка,” заявил он, “и я непременно найду к ней ключ, так или иначе. Место имеет собственную эссенцию – у него есть индивидуальность. Подобно тому, как душа пребывает в человеческом теле, только её нельзя зафиксировать или прикоснуться к ней. Ты знаешь, я не суевер – но, с другой стороны, я и не фанатичный материалист, мне доводилось сталкиваться с некоторыми странными феноменами в своё время. Этот луг, похоже, обитаем тем, что древние звали genius loci. Не единожды до этого я подозревал о существовании подобных вещей – существующих в привязке к определённому месту. Но это первый случай, когда я имею основания подозревать что-либо активно злокачественной или враждебной природы. Другие атавизмы, в чьём присутствии я имел возможность убедиться, были скорее доброжелательными – выраженные в неких крупных, смутных и безличных формах – или же полностью равнодушными к благополучию человека; возможно, они вовсе не обращают внимания на наше существование. Эта же сущность злобна, осознана и бдительна: я ощущаю, как сам луг, или сила, воплощённая в нём, всё время тщательно исследует меня. Атмосфера места – это атмосфера жаждущего вампира, улучающего удобный момент, чтобы осушить меня. Это cul-de-sac всевозможной скверны, в который неосторожная душа вполне может быть поймана и поглощена. Но, Мюррей, я не могу противостоять искушению, это сильнее меня.”

“Похоже на то, что место стремится заполучить тебя,” сказал я, сильно удивлённый его необыкновенной речью и тем тоном пугающей и болезненной убеждённости, с которым она была произнесена.

Было очевидно, что моё замечание не возымело действия – он ничего не ответил.

“Взглянем с другого угла,” продолжил он с лихорадочной интонацией в голосе. “Ты помнишь моё впечатление от маячащего на задворках и наблюдающего за мной старика при первом моём визите. Что ж, я лицезрел его вновь, много раз, краем глаза; и в течение последних двух дней он возникал всё более явственно, хотя всё же смутно, искажённо. Иногда, пристально разглядывая мёртвую иву, я мог видеть его нахмуренное лицо с обтрёпанной бородой в виде части узора ствола. Спустя какое-то время оно уже плещется среди голых ветвей, словно бы опутанное ими. Иной раз узловатая пятерня, рваный рукав куртки всплывёт вдруг из-под мантии ряски, как будто тело утопленника подалось на поверхность. Затем, через мгновение – или одновременно с этим – призрак, вернее, какие-то его фрагменты мелькают в зарослях ольхи и камыша.

Эти явления всегда краткосрочны, и стоит мне сосредоточить на них взгляд, как они тут же растворяются в окружающей среде, будто слои тумана. Но старый негодяй, кем или чем бы он ни был, неотделим от лощины. Старик не менее мерзок, чем всё прочее, связанное с этим местом, хотя он и не является главным элементом царящего здесь наваждения.”

“Бог мой!” вырвалось у меня. “Без сомнений, ты видел что-то странное. Если не возражаешь, я присоединюсь к тебе завтра после полудня. Тайна начинает завлекать меня.”

“Конечно, я не возражаю. Приходи.” Манера, в которой были сказаны эти слова, неожиданно и без всякой ощутимой причины возобновила неестественную молчаливость последних четырёх дней. Он бросил на меня украдкой взгляд, исполненный угрюмости и недружелюбия. Как если бы невидимый барьер, временно убранный, снова поднялся между нами. Тени странного настроения вновь окутали его облик; и все мои попытки продолжить беседу были вознаграждены только лишь наполовину смурными, наполовину отсутствующими односложными фразами. Чувство растущего беспокойства, нежели оскорбления, побудило меня впервые отметить про себя непривычную бледность его лица и яркий, фебрильный блеск его глаз. Он выглядел как-то нездорово, подумалось мне, как если бы некая эманация бурной витальной силы художника покинула его, оставив на замену чужеродную энергию сомнительной и менее здоровой природы.

Удручённый, я в конце концов бросил любые попытки вернуть друга из его сумрачного обиталища, в которое он погрузился с головой. В продолжении вечера я делал вид, что читаю роман, в то время как Эмбервиль сохранял свою необычайную абстрагированность. До самого отхода ко сну я, довольно безрезультатно, ломал над этим голову. Тем не менее, я-таки решил, что обязан посетить лужайку Чэпмена. Я не склонен верить в сверхъестественное, но было очевидно, что место оказывает пагубное влияние на Эмбервиля.

На следующее утро, проснувшись, я узнал от своего слуги-китайца, что художник уже позавтракал и ушёл, прихватив этюдник и краски. Это новое доказательство его одержимости озадачило меня; но я строго сосредоточился на сочинительстве до полудня.

Позавтракав, я выехал вниз на шоссе, переходящее в узкую грунтовую дорогу, которая ответвляется в сторону Беар-ривер, и оставил свой автомобиль на поросшем соснами холме, расположенном над старой чэпменовской фермой. Хотя мне прежде не доводилось посещать луг, я имел весьма чёткое представление о его расположении. Не обращая внимания на травянистую, наполовину заросшую дорогу в верхней части поместья, я продрался сквозь чащу к небольшой тупиковой долине, неоднократно видя на противоположном склоне умирающий сад груш и яблонь и полуразрушенные хибары, принадлежащие прежде Чэпменам.

Стоял тёплый октябрьский денёк; и безмятежное уединение леса, осенняя мягкость света и воздуха делали саму идею некоего зла или пагубности невозможной. Когда я подошёл к окраине луга, то был уже готов высмеять нелепые представления Эмбервиля; и даже само это место, на первый взгляд, произвело на меня скорее унылое и невыразительное впечатление. Черты пейзажа были те же, что были так ярко описаны художником, но я не мог обнаружить открытого зла, которое косилось из воды, из ивы, из ольхи и из камышей на его рисунках.

Эмбервиль сидел спиной ко мне на раскладном стуле перед этюдником, который он установил среди куп тёмно-зелёного мятлика на открытой площадке около водоёма. Он, казалось, не столько был занят живописью, сколько пристально глядел на сцену перед ним, в то время как наполненная маслом кисть безучастно висела в его пальцах. Осока приглушала мою поступь, и он не услышал меня, когда я приблизился.

С большим любопытством я заглянул ему через плечо на широкий холст, над которым он трудился. Насколько я мог судить, картина уже была доведена до непревзойдённой степени технического совершенства. Она являла собой чуть ли не фотографический отпечаток пенистой воды, белёсого скелета кренящейся ивы, нездоровых, наполовину лишённых корней ольх и скопления кивающих рогозов. Но в этом я обнаружил мрачный и демонический дух эскизов: лощина, казалось, ждала и наблюдала, словно дьявольски искажённое лицо. Это была западня злобы и отчания, лежащая вне осеннего мира вокруг неё; поражённое проказой пятно природы, навсегда проклятое и одинокое.

Я вновь окинул взглядом сам пейзаж – и увидел, что луг был действительно таким, каким его изобразил Эмбервиль. На нем лежала гримаса полоумного вампира, ненавидящего и настороженного. В то же время, ко мне стало приходить неприятное сознание противоестественной тишины. Здесь не было ни птиц, ни насекомых, как и говорил художник; и казалось, что только истощённые и умирающие ветра могут залетать в это угрюмую лощину. Тонкая струйка ручья, потерявшегося среди болотистой земли, казалась загубленной душой. Это также было частью тайны; я не мог припомнить какого-либо источника на нижней стороне близлежащего холма, что являлось бы свидетельством о подземном течении.

Хоаким Соролья-и-Бастида (1863-1923) собственной персоной
Хоаким Соролья-и-Бастида (1863-1923) собственной персоной

Сосредоточенность Эмбервиля, даже сама осанка его головы и плеч были как у человека, подвергшегося месмеризации. Я уже собирался заявить ему о своём присутствии; как вдруг до меня дошло, что мы были не одни на лугу. Сразу за пределами фокуса моего зрения стояла, в скрытной позе, чья-то фигура, как будто наблюдая за нами обоими. Я развернулся вокруг своей оси – и никого не оказалось. Потом я услышал испуганный крик Эмбервиля и повернулся к нему, воззрившемуся на меня. На его чертах застыло выражение ужаса и удивления, которое, тем не менее, не до конца вытеснило маску гипнотической зачарованности.

“Бог мой!” выдохнул он, “я уж было принял тебя за того старика!”

Я не могу с точностью сказать, было ли ещё что-либо произнесено каждым из нас. Однако, у меня осталось впечатление пустой тишины. После его одиночного возгласа изумления, Эмбервиль, похоже, погрузился в прежнее непроницаемое состояние абстрагирования, как если бы он более не сознавал моего присутствия; как если бы, идентифицировав, он сразу же забыл обо мне. С моей стороны, я чувствовал странное и непреодолимое принуждение. Эта скверная, жутковатая сцена угнетала меня сверх всякой меры. Казалось, что болотистая низина пытается завлечь меня в свои объятья неким нематериальным образом. Ветви больных ольх манили. Бочаг, над которым костлявая ива воздымалась в образе древесной смерти, отвратительно добивался меня своими стоячими водами.

Более того, помимо зловещей атмосферы места самого по себе, я болезненно ощутил дальнейшее изменение Эмбервиля – изменение, что было фактическим отчуждением. Его недавнее настроение, чем бы оно ни было, укрепилось чрезвычайно: он глубже ушёл в его моровые сумерки, и утратил ту весёлую и жизнерадостную индивидуальность, которую я знал. Это было подобно зарождающемуся безумию; и возможность этого ужаснула меня.

В медлительной, сомнамбулической манере, не удостоив меня второго взгляда, он продолжил работу над картиной, и я наблюдал за ним некоторое время, не зная, что сказать или сделать. На длительные промежутки времени он останавливался и с задумчивой внимательностью разглядывал какие-то особенности пейзажа. Во мне зародилась странная идея растущего сродства, таинственного раппорта между Эмбервилем и лугом. Каким-то необъяснимым образом место как будто завладело частью самой его души – и оставило что-то своё взамен. У художника был вид человека, разделяющего некую нечестивую тайну, ставшего служителем нечеловеческого знания. Во вспышке ужасного откровения, я увидел луг настоящим вампиром, а Эмбервиля – его добровольной жертвой.

Как долго я оставался там, не могу сказать. Наконец, я подошёл к нему и грубо встряхнул за плечо.

“Ты слишком много работаешь,” сказал я ему. “Послушайся моего совета и отдохни денёк-другой.”

Он повернулся ко мне с ошеломлённым взглядом человека, заплутавшего в неком наркотическом сне. Это выражение, очень медленно, стало уступать место угрюмому гневу.

“О, иди к чёрту!” прорычал он. “Разве ты не видишь, что я занят?”

Я оставил его тогда, ибо ничего другого не оставалось в данных обстоятельствах. Безумного и призрачного характера всей этой истории было достаточно, чтобы заставить меня усомниться в собственном рассудке. Мои впечатления о луге – и об Эмбервиле – были запятнаны коварным ужасом, какого раньше мне не приходилось ощущать ни разу в будничной жизни и в нормальном сознании.

В нижней части занятого жёлтыми соснами склона я оглянулся в противоречивом любопытстве, чтобы бросить прощальный взгляд. Художник не двигался, он всё ещё созерцал злокачественную сцену, словно зачарованная птица, глядящая на смертоносную змею. Было ли это впечатлением двойного оптического образа или же нет, я вряд ли когда-либо узнаю. Но в тот момент мне показалось, что я различаю слабую, призрачную ауру — ни свет, ни туман – которая текла и колебалась вокруг луга, сохраняя очертания ивы, ольх, сорняков, болота. Незаметно она стала удлиняться, словно бы протягивая Эмбервилю свои призрачные руки.

Всё увиденное выглядело чрезвычайно хрупким и вполне могло быть иллюзией; что, однако, не помешало мне в содрогании укрыться под сенью высоких, благотворных сосен.

Оставшаяся часть дня и последовавший затем вечер были отмечены смутным ужасом, с которым я встретился в низине Чэпмена. Полагаю, что провёл большую часть времени в тщётном резонёрстве с самим собой, пытаясь убедить рациональную часть разума, что всё, что мне довелось увидеть и почувствовать, было совершенно нелепо. Я не пришёл ни к одному мало-мальскому выводу, за исключением убеждения, что психическое здоровье Эмбервиля находится под угрозой из-за некой проклятой сущности, чем бы она ни была, обосновавшейся в лощине. Пагубная личина местности, неосязаемые ужас, тайна и соблазн были подобны сетям, сплетавшимся вокруг моего мозга и которые я не мог рассеять любым количеством сознательных усилий.

Тем не менее, я принял два решения: во-первых, следовало незамедлительно написать невесте Эмбервиля, мисс Эвис Олкотт, и пригласить её в гости в Боумэн. Её влияние, думалось мне, должно будет способствовать исцелению художника от невидимой напасти. С учётом моего хорошего с нею знакомства, приглашение не будет казаться чем-то из ряда вон. Я решил ничего не говорить об этом Эмбервилю: элемент неожиданности, по моему разумению, должен быть особенно благоприятен.

Моим вторым решением было избегание нового посещения луга при любой возможности. Косвенным образом – потому как я понимал всю глупость борьбы с ментальной одержимостью в открытую – я должен был также попытаться отбить интерес живописца к этому месту и переключить его внимание на другие темы. Путешествия и развлечения также могли пойти в ход, пусть даже ценой задержки моей собственной работы.

Дымчатые осенние сумерки застали меня за подобными медитативными размышлениями; но Эмбервиль не возвращался. Ужасные предчувствия, безымянные и бесформенные, начали мучить меня во время ожидания. Спустилась ночная мгла; ужин остывал на столе. Наконец, около 9 часов, когда я уже изнервничался настолько, что был готов пойти на его розыски, он внезапно явился в панической спешке. Художник был бледным, растрёпанным, запыхавшимся; в глазах застыл болезненный взгляд, как будто всё вокруг невыносимо пугало его.

Он не принёс извинений за опоздания; не упомянул и о моём собственном визите в лощину. Очевидно, что весь этот эпизод стёрся из его памяти – включая его грубость по отношению ко мне.

“С меня довольно!” выкрикнул он. “Ни за что на свете не вернусь туда снова – никогда не рискну. Это место ещё более чудовищно ночью, чем днём. Я не могу сказать тебе, что я видел и чувствовал – я должен забыть об этом, если смогу. Некая эманация – то, что проявляется открыто в отсутствии солнца, но скрыто в дневное время. Оно приглашало меня, оно соблазняло меня остаться этим вечером, и оно практическо завладело мной… Боже! Я не мог поверить, что подобные вещи возможны – подобные отвратительные смешения…” Он замолчал и не закончил фразу. Его глаза расширились, как будто при воспоминании о чём-то слишком кошмарном, чтобы можно было описать. В тот момент мне вспомнились ядовито-навязчивые глаза старого Чэпмена, которого я иногда встречал неподалеку от деревушки. Он никогда особенно меня не интересовал, ибо я счёл его типичным сельским валенком, с тенденцией к каким-то неясным и неприятным аберрациям.

Теперь, когда я увидел тот же взгляд в чувствительных глазах художника, я начал строить шокирующие предположения о том, был ли старый Чэпмен так же осведомлён о странном зле, обитающем в его луговине. Возможно, что в каком-то роде, за пределами человеческого понимания, он стал жертвой этого… Он умер там; и его смерть не выглядела такой уж мистической. Но что, если, в свете всего пережитого Эмбервилем и мной, это дело заключало в себе нечто большее, чем каждый из нас мог подозревать.

“Расскажи мне, что ты видел,” предложил я. Во время вопроса, как будто покрывало опустилось между нами, неосязаемое, но зловещее. Он хмуро покачал головой и ничего не ответил. Человеческий ужас, который, возможно, привёл его обратно в нормальное состояние и временно вернул ему его прежнюю общительность, отпустил Эмбервиля. Тень, что была темнее, чем страх, непроницаемая чужеродная завеса, снова окутала его. Я почувствовал внезапный озноб, не плоти, но духа. И меня в очередной раз посетила outre мысль о растущем сходстве между ним и богомерзким лугом. Рядом со мной, в освещённой лампадой комнате, за маской человечности, существо, которое не было вполне человеком, казалось, сидело и выжидало.

Из последующих кошмарных дней я могу резюмировать только общую часть. Было бы невозможно передать тот бедный событиями, фантазмический ужас, в котором мы жили и передвигались.

Я немедленно написал мисс Олкотт, настаивая на её приезде, пока Эмбервиль ещё здесь, и, чтобы обеспечить согласие, неясно намекнул на мои заботы о его здоровье и потребность в её соучастии. Тем временем, ожидая её ответа, я старался отвлечь художника, предлагая ему поездки по всяческим живописным уголкам в окрестностях. Эти предложения он отклонял с отчуждённой отрывистостью, с видом скорее холодным и загадочным, нежели с откровенно грубым. Фактически, он игнорировал моё существование и более, чем наглядно, показывал мне, что не желает, чтобы я вмешивался в его личную жизнь. Придя в отчаяние, мне ничего не оставалось, кроме как томиться в ожидании приезда мисс Олкотт. Он уходил каждое утро спозаранку, как обычно, со своими красками и этюдником, и возвращался незадолго до заката или чуть позже. Он не рассказывал мне, где был; и я воздерживался от вопросов.

Мисс Олкотт прибыла на третий день после моего письма, во второй половине дня. Она была молода, подвижна, сверхженственна и всецело предана Эмбервилю. На самом деле, я считаю, что она немного благоговела перед ним.

Я рассказал ей ровно столько, сколько посмел и предупредил о болезненном изменении в её женихе, которое я списывал на нервозность и переутомление. Я просто не мог заставить себя упомянуть луг Чэпмена и его зловещее влияние: всё это было слишком невероятно, слишком фантасмагорично, чтобы быть предложенным в качестве объяснения современной девушке. Когда я увидел несколько беспомощную тревогу и недоумение, с которыми она выслушала мой рассказ, то мне захотелось, чтобы она была более своевольной и решительной и менее покорной Эмбервиллю, чем она казалась мне. Более сильная женщина могла бы спасти его; но даже тогда я бы усомнился, может ли Эвис сделать хоть что-нибудь в борьбе с неощутимым злом, завладевшим её возлюбленным.

Тяжёлый полумесяц луны висел, будто смоченный кровью рог в сумерках, когда он вернулся. К моему огромному облегчению, присутствие Эвис оказало в высшей степени благотворное воздействие. В тот же миг, когда он увидел её, Эмбервиль вышел из своего особого затмения, которое овладело им, чего я боялся, без возможности освобождения, и стал почти что прежним и приветливым самим собой. Возможно, это всё было только понарошку, с какой-то скрытой целью; но в тот момент я не мог этого подозревать. Я стал поздравлять себя с успешным применением столь великолепной панацеи. Девушка, со своей стороны, также почувствовала явное облегчение. Хотя, от меня не скрылись её слегка обиженные и растерянные взгляды, вызванные периодическими приливами угрюмой отчуждённости, в которые впадал её fiance (фр. "жених" — пр.пер.), словно на время забывая о ней. В целом, однако, налицо была трансформация сродни магической, с учётом его столь недавнего мракобесия. После приличествующего времени, я оставил пару наедине и удалился.

На следующее утро я поднялся очень поздно, изрядно проспав. Эвис и Эмбервиль, как я узнал, ушли вместе, забрав с собой обед, приготовленный моим китайским поваром. Очевидно, что он взял невесту с собой на одну из своих художественных экспедиций, и я предвещал исключительную пользу от этого мероприятия для его выздоровления. Так или иначе, мне и в голову не могло прийти, чтобы он мог повести её на луг Чэпмена. Мутная, недобрая тень всей этой истории стала понемногу выветриваться из моей головы; я радовался снятию с себя тяжкого бремени; и, впервые за всю неделю, смог, наконец, в полной мере сосредоточиться на завершении моего романа.

Двое вернулись в сумерках, и я тут же понял, что ошибся сразу в нескольких пунктах. Эмбервиль вновь замкнулся в свою зловещую, сатурнианскую резервацию. Девушка рядом с его угрожающим ростом и массивными плечами выглядела крошечной, несчастной, жалобно растерянной и испуганной. Похоже было, что она повстречалась с чем-то полностью вне её способности осмысления, с чем она была бессильна по-человечески совладать.

Оба моих гостя были отнюдь не многословны. Они не сообщили мне о том, где побывали, но, если уж на то пошло, вопросы были излишни. Неразговорчивость Эмбервиля, как обычно, была вызвана погружением в некое тёмное настроение или угрюмую задумчивость. Но при взгляде на Эвис у меня сложилось впечатление двойного принуждения – как будто, помимо гнетущего её ужаса, ей к тому же было запрещено обсуждать события и переживания дня. Я знал, что они посетили проклятый луг; но я не смог бы поручиться, была ли Элис просвещена о наличии странной и опасной сущности, обитающей там, или же просто была испугана нездоровыми изменениями своего возлюбленного под влиянием этого места. В любом случае, было ясно, что она находится в полной зависимости от него, и я начал проклинать себя за идиотскую мысль пригласить её в Боумэн – хотя истинная горечь сожаления была ещё впереди.

Прошла неделя, наполненная неизменными ежедневными экскурсиями художника и его подруги – с той же озадачивающей, угрюмой отчуждённостью у Эмбервиля – с теми же страхом, беспомощностью, принуждением и покорностью у девушки. Как всё это могло закончиться, я просто не мог вообразить; но, видя зловещие симптомы его духовной трансформации, я всерьёз опасался, что Эмбервиль двигался в сторону той или иной формы умопомешательства, если не чего-то худшего. Мои предложения развлечений и живописных путешествий были отвергнуты парой; и несколько туповатых попыток расспросить Эвис были встречены стеной чуть ли не враждебной уклончивости, что только укрепило меня в мысли: Эмбервиль посвятил её в свою тайну – и, пожалуй, исказил её собственное отношение ко мне неким хитроумным образом.

“Вы не понимаете его.” Повторяла она. “Он очень темпераментный.”

Вся эта история была сводящей с ума головоломкой, но мне стало всё более казаться, что сама девушка втягивается, прямо или косвенно, в эту призрачную западню, которая уже опутала художника.

Я предположил, что Эмбервиль сделал несколько новых этюдов того луга; но он не только не показывал их мне, но и не упоминал о них. Мои собственные впечатления от лощины, с течением времени, приняли необъяснимо яркую форму, которая была почти что галлюцинаторной. Невероятная идея некой внутренней силы или индивидуальности, враждебной и даже вампирической, против моей воли преобразилась в несказуемое убеждение. Место преследовало меня словно фантазм, пугающий, но и соблазнительный. Я чувствовал побудительное болезненное любопытство, нездоровое желание посетить его вновь, и постичь, при возможности, его тайну. Часто я думал о мнении Эмбервиля насчёт genius loci, облюбовавшего этот луг, и о намёках на антропоморфный призрак, что был так или иначе связан с тем местом. Кроме того, я думал о том, что же художнику пришлось узреть во время того случая, когда он задержался на лугу после наступления темноты и вернулся домой, объятый паническим страхом. Казалось, что он не решится повторить эксперимент, несмотря на его явное одержание неведомым соблазном.

Развязка наступила внезапно и без прелюдий. В один прекрасный день, дела принудили меня отъехать в окружной центр, и я отсутствовал до позднего вечера. Полная луна плыла высоко над тёмными сосновыми холмами. Я ожидал найти Эвис и художника в моей гостиной; но их там не оказалось. Ли Синг, мой личный секретарь, сказал, что они вернулись к обеду. Часом спустя, Эмбервиль тихо выскользнул из дома, в то время как девушка была в своей комнате. Спустившись вниз несколькими минутами позже, Эвис пришла в смятение, не застав художника на месте, и также покинула дом вслед за ним, не предупредив Ли Синга ни о том, куда направляется, ни о том, во сколько намерена возвратиться. Всё это произошло три часа тому назад, и никто из них двоих до сих пор не появился.

Чёрное, томно леденящее предчувствие дурного охватило меня, пока я слушал рассказ Ли Синга. Само собой напрашивалось предположение, что Эмбервиль уступил искушению второго ночного визита на этот чёртов луг. Оккультная притягательность, так или иначе, превозмогла ужас первого опыта, каким бы он ни был. Эвис, зная о предмете навязчивого желания своего fiance и, возможно, опасаясь за его душевное равновесие – или безопасность – отправилась вслед за ним. Всё сильнее и сильнее я ощущал неотвратимую убеждённость в грозящей им обоим опасности – исходящей от ужасной и безымянной твари, чьему могуществу они, быть может, уже покорились.

Независимо от моих предыдущих промахов и ошибок в этом деле, теперь я не мешкал. Несколько минут стремительной езды сквозь мягкий лунный свет – и вот я уже на верху сосновой опушки чэпменовских угодий. Там, как и в предыдущий раз, я оставил автомобиль и ринулся сломя голову через укрытый тенями лес. Далеко внизу, в лощине, я услышал одиночный крик, пронзительный от ужаса, и резко оборвавшийся. Не было сомнений, что голос принадлежал Эвис; но второй раз крик не повторился.

Отчаянно перебирая ногами, я достиг дна лощины. Ни Эвис, ни Эмбервиля не было видно; и мне почудилось, при беглом осмотре, что местность полна клубящихся и движущихся испарений, сквозь которые лишь частично вырисовывались контуры мёртвой ивы и прочей растительности. Я бросился по направлению к пенистому омуту и, приблизившись вплотную, был внезапно остановлен двукратным кошмаром.

Эвис и Эмбервиль плавали вместе в неглубоком водоёме, их тела были наполовину скрыты колыхающимися массами водорослей. Девушка была крепко обхвачена руками художника, как если бы он насильно приволок её навстречу зловонной смерти. Её лицо было покрыто гадкой, зеленоватой слизью; и я не мог видеть лица Эмбервиля, которое было отвернуто за её плечо. Было похоже, что имело место борьба; но теперь оба были безмолвны и вяло покорны своей судьбе.

Но не одно только это зрелище заставило меня обратиться в безумное, судорожное бегство из лощины, даже хотя бы относительно не попытавшись извлечь утопленников. Истинный ужас заключался в том нечто, которое, с близкой дистанции, я принял за кольца медленно движущегося и поднимающегося тумана. Это не было испарением, ни чем-либо ещё, относящимся к материальному миру – эта пагубная, фосфоресцирующая, бледная эманация, окутавшая всю местность передо мной, словно беспокойно и голодно колеблющееся продолжение её очертаний – фантомная проекция белёсой похоронной ивы, гибнущих ольх, рогозов, застойной воды и самих жертв суицида. Пейзаж был виден сквозь это вещество, как сквозь плёнку; но местами оно будто бы свёртывалось и постепенно утолщалось, с какой-то нечестивой, отталкивающей активностью. Из этих сгустков, как будто извергнутые окружающими испарениями, передо мной материализовались три лица, состоящие из того же неосязаемого флюида, что не был ни туманом, ни плазмой. Одно из этих лиц, казалось, отделялось от ствола призрачной ивы; второе и третье извивались кверху от бурлящего водоёма, где их тела бесформенно покачивались среди редких сучьев. То были лица старого Чэпмена, Фрэнсиса Эмбервиля и Эвис Олкотт.

За этой жуткой, призрачной проекцией злобно проглядывал истинный пейзаж с той же инфернальной, вампирической личиной, которая была на нём при свете дня. Но теперь уже он не казался статичным – он весь пульсировал злокачественной тайной жизнью – он тянулся ко мне своими осклизлыми водами, своими костлявыми древесными пальцами, своими спектральными лицами, что были изрыгнуты гибельной трясиной.

Даже чувство ужаса заледенело внутри меня на мгновение. Я замер, наблюдая, как бледное, нечестивое испарение разрастается над лугом. Три человеческих лица, посредством дальнейшего перемешивания клубящейся массы, стали приближаться друг к другу. Медленно, невыразимо, они слились в одно целое, превратившись в андрогинный лик, не молодой и не старый, что растаял, наконец, в удлинённых призрачных ветвях ивы – в руках древесной смерти, что протянулись навстречу мне, дабы схватить. Тогда, не выдержав дальнейшего зрелища, я бросился бежать.

Осталось ещё кое-что добавить, хотя ничто, что я могу присовокупить к этой повести, ни на йоту не способно преуменьшить её отвратительной тайны. Лощина – или та тварь, что обитает в ней – уже захватила три жизни… и я иной раз задаюсь вопросом, последует ли четвёртая. Я, по всей видимости, единственный среди живущих, раскрыл причину смерти Чэпмена, а также Эвис и Эмбервиля; и более никто, судя по всему, не ощущал пагубного гения того луга. Я не возвращался туда после того утра, когда тела художника и его спутницы были извлечены из болота… и я не решаюсь уничтожить или иным образом избавиться от четырёх масляных картин и двух акварелей с видом луга, что написал Эмбервиль. Возможно… несмотря на всё, что сдерживает меня… я посещу его вновь.

© Copyright: Элиас Эрдлунг, 2014


Страницы:  1  2  3  4  5  6  7  8 [9] 10




  Подписка

RSS-подписка на авторскую колонку

Количество подписчиков: 41

⇑ Наверх