Григорий Горин

Как иронично отмечает сам автор, фамилия Горин — это аббревиатура (Гриша Офштейн Решил Изменить Национальность).

Григорий Горин о себе:

Насколько мне не изменяет память, я родился в Москве 12 марта 1940 года ровно в двенадцать часов дня. Именно в полдень по радио начали передавать правительственное сообщение о заключении мира в войне с Финляндией. Это известие вызвало, естественно, огромную радость в родовой палате. Акушерки и врачи возликовали, и некоторые даже бросились танцевать. Роженицы, у которых мужья были в армии, позабыв про боль, смеялись и аплодировали. И тут появился я. И отчаянно стал кричать…

Не скажу, что помню эту сцену в деталях, но то странное чувство, когда ты орёшь, а вокруг все смеются — вошло в подсознание и, думаю, в какой-то мере определило мою судьбу...

Писать я начал очень рано. Читать — несколько позже. Это, к сожалению, пагубно отразилось на моём творческом воображении. Уже в семь лет я насочинял массу стихов, но не про то, что видел вокруг, скажем, в коммунальной квартире, где проживала наша семья, а, в основном, про то, что слышал по радио. Радио в нашей квартире не затихало. По радио шла холодная война с империалистами, в которую я немедленно включился, обрушившись стихами на Чан-Кай-ши, Ли-сын-мана, Адэнауэра, Де Голля и прочих абсолютно неизвестных мне политических деятелей. Нормальные дети играли в казаков-разбойников или боролись во сне со Змеем Горынычем. Я же вызывал на смертный бой НАТО и Уолл-стрит!..

Воротилы Уолл-стрита,

Ваша карта будет бита!

Мы, народы всей земли,

Приговор вам свой произнесли!..

и т.д.

Почему я считал именно себя «народами всей земли», даже и не знаю.

Но угроза подействовала! Стихи политически грамотного вундеркинда стали печатать в газетах. В девять лет меня привели к Самуилу Яковлевичу Маршаку. Старый добрый поэт слушал мои стихи с улыбкой, иногда качал головой и повторял: «О, господи, господи!..»

Это почему-то воспринималось мною как похвала.

– Ему стоит писать дальше? — спросила руководительница литературного кружка, которая и привела меня к поэту.

– Обязательно! — сказал Маршак. — Мальчик поразительно улавливает все штампы нашей пропаганды. Это ему пригодится. Если поумнеет, станет сатириком! — и, вздохнув, добавил: — Впрочем, если станет сатириком, то, значит, поумнеет не до конца…

Так определился мой литературный жанр.

К четырнадцати годам, убедившись в незыблемости империализма, я порвал с международной тематикой и перешёл к внутренним проблемам. Стал писать фельетоны, сценки, рассказы на школьные темы. В восьмом классе, после исполнения на вечере куплетов о хулиганах, меня здорово отлупили...

Это и был мой первый настоящий успех на выбранном пути. И позже бывали удачи — закрывали мои спектакли, запрещали фильмы, но вот о такой живой и непосредственной реакции на меткие остроты приходилось только мечтать...

Заканчивая школу, я твёрдо решил, что стану писателем. Поэтому поступил в медицинский институт. Учась в институте, а позже работая врачом «Скорой помощи» в Москве, я продолжал писать рассказы, фельетоны, монологи, сценки. Одним словом, стал тем, что у нас называется «писатель-сатирик».

К началу семидесятых годов у меня вышло уже несколько книг рассказов и пьес, я был принят в Союз писателей и решил проститься с работой в «Скорой помощи».

Антон Павлович Чехов писал: «Медицина — моя жена. Литература — моя любовница». Я тоже долго метался между этими двумя дамами сердца, пока не возникли новые увлечения мужского и среднего рода — Театр и Кино! Эта компания завладела мной полностью, не оставляя времени ни на рассказы, ни на то, чтобы лечить других, ни на то, чтобы лечиться самому...

Начинались так называемые «застойные времена». Я беру эти слова в кавычки, потому что в искусстве застоя вообще не бывает. Живая идея всегда пробивалась к жизни, как трава из-под асфальта... Поэтому настоящие прозаики писали «в стол», кинематографисты клали готовые фильмы «на полки», художники развешивали свои картины на кухнях...

Театру, может быть, было труднее всего! Ему нужен был зритель, и не будущий, а современник! И говорить хотелось в полный голос, не спотыкаясь о бесконечные запреты...

Я решил помочь зрительской фантазии. Стал сочинять пьесы-притчи, основанные на исторических и литературных легендах. Первая из них называлась «Забыть Герострата!» Древний греческий город Эфес, сожжённый храм, беспородный хам, рвущийся к власти... Мне казалось, думающие люди меня поймут. Пьеса имела успех. Люди всё поняли. Цензоры тоже.

Работник Министерства культуры с выразительной фамилией Калдобин задал мне уникальный по изобретательности вопрос.

– Григорий Израилевич, — сказал он мне, — вы же русский писатель? Так?! А зачем же вы тогда про греков пишете, а?

Я не нашёлся, что сказать в ответ. Да и как можно было объяснить этому убогому чиновнику, что кроме его учреждения существует иное пространство, имя которому — Вселенная, и кроме его календарика с красными датами существует иное время, имя которому — Вечность. И если жить по этому летосчислению, то получается, что все люди — и жившие, и живущие, и готовящиеся к жизни — современники.

И тогда фламандский шут Тиль Уленшпигель становится понятен своим московским сверстникам и призывает их к свободе, немецкий барон Мюнхгаузен учит русских людей ненавидеть ложь, а английский сатирик Джонатан Свифт — иронии и сарказму…

Я перечислил спектакли и фильмы, которые мы делали вместе с режиссёром Марком Захаровым. А ещё были пьесы, поставленные в Театре сатиры Андреем Мироновым... И фильм «О бедном гусаре…», снятый вместе с Э. Рязановым...

Короче, в застойные годы мне лично азартно и интересно работалось. Было много трудностей и препятствий, но сегодня как-то и не хочется о них вспоминать. Может, для сатирика необходимы нажим и запреты, чтобы совершенствовать форму сопротивления?

А может, это время вспоминается так радостно потому, что я был просто моложе и наивней?!.

Перестройка круто изменила нашу жизнь. Глоток свободы!.. Ещё глоток! Ещё! Мы упивались свободой! В России всегда пьют до одурения, забывая, что наступает похмелье… Через несколько лет мы проснулись и протрезвели неизвестно в какой стране, неизвестно в какой исторической эпохе.

Одни говорят, что у нас «ранний капитализм», другие — «поздний феодализм». Третьи предпочитают термин «постсоциалистический маразм». Трудно со всеми не согласиться!

Вообще трудностей прибавилось всем, включая тех, кто занимается искусством. Искусство всегда требовало жертв или, по крайней мере, пожертвований… А где их взять в огромной, распавшейся державе?.. И поскольку время поменять нельзя, можно поменять своё отношение к нему. И не впадать в отчаяние. Что я и пытаюсь делать, сочиняя новые пьесы, выпуская новые книги.

В ближайших творческих планах — проводить уходящий XX век и встретить XXI! Причём всё это делать по мере сил весело и радостно… Этого же я желаю всем читателям! Есть верная народная примета: как встретишь новое тысячелетие, так его и проведёшь...

Умер Горин в Москве 15 июня 2000 г.

Фантастическое в творчестве Григория Горина:

Первым произведением с фантастическими элементами стала пьеса «Тот самый Мюнхгаузен» (1976), которая представляет собой комическую фантазию о жизни, любви и смерти знаменитого барона Мюнхгаузена, жившего в XVIII в. и ставшего героем многих весёлых книг и преданий. Горин, опираясь на персонажей и эпизоды знаменитого романа Р. Распе, создаёт самостоятельное произведение.

В 1983 г. Гориным была написана пьеса «Дом, который построил Свифт», посвящённая выдающемуся английскому писателю XVIII в. и основанную на реальных фактах из его жизни. Вымышленные персонажи из произведений Свифта — лилипуты, великаны, йеху, гуигнгнмы — населяют его дом. Реальность тесно переплетается с вымыслом, предметы из одного превращаются в другой, и уже невозможно понять, где настоящие события, а где мистификация. Для лечения к Свифту присылают психиатра, доктора Симпсона. Именно ему предстоит пережить все удивительные события в этом доме, чтобы понять и постичь одинокого гениального писателя.

В 1984 г. Горин пишет комедию по мотивам повести Алексея Толстого «Граф Калиостро», в которой мы встречаемся с великим авантюристом и иллюзионистом XVIII в., согласившимся помочь одному провинциальному юноше оживить мраморную статую девушки, в которую тот влюблён.

В 1988 г. Горин пишет киносценарий «Убить дракона» по пьесе Евгения Шварца, а в 1999 г. создаёт остросатирическую пьесу «Реинкарнация», где описывается как душа В.И. Ленина вселилась в школьницу.