Питер Боланд
Сэвидж
Savage, 2017
Меня тащили за руки, ноги беспомощно волочились по шершавому бетонному полу. Голова упрятана в чёрный мешок, пропитанный смрадом моего затхлого дыхания. Тошнотворно. Но я уверовал, что его скоро снимут. Меня волокли на допрос. Мешок сорвут с головы и начнутся вопросы. А вопросы подразумевали пытки, ибо я не собирался отвечать ни на один из них.
Меня тащили голым, если не считать мешка на голове, и в каком-то смысле это было долгожданным облегчением. Несколько последних часов меня заставляли стоять, уперевшись ладонями в стену, недвижимо, словно статуя. Сначала всё казалось не так уж плохо, но я быстро понял, что человеческое тело не создано для неподвижности. Двигаться, ёрзать, менять положение — даже во сне тело постоянно ворочается. Часы, проведённые в одной и той же унизительной позе, сводили судорогой всё моё тело. Мышцы умоляюще ныли о передышке. Так что когда пленители уронили и поволокли меня, я преисполнился благодарность уже только за смену позы. Кровь снова вливалась в онемевшие конечности, пронзая самыми жуткими иглами. Но хватит уже наслаждаться. Мне нужно готовиться к ожидающему впереди.
Волочение внезапно прекратилось. С металлическим скрежетом отодвинулся засов, скрипнули петли. Без сомнения, дверь в допросную. Меня протащили ещё несколько футов и швырнули на стул. Холодный металл обжёг голую кожу. Стяжки врезались в запястья, привязывая руки к стулу. Незабываемый звук прочного промышленного пластика, грозящего перекрыть кровоснабжение. Мешок сорвали, и я впервые смог оценить дивный новый мир.
Щурясь грязными, слипшимися глазами, я увидел холодную, серую, бетонную коробку без окон, футов двадцать на двадцать. Сырость и вонь человеческих испражнений. Голову я не поднимал, но был уверен, что с потолка свисает голая лампочка, подвешенная на видавшей виды проводке. Опустив взгляд, увидел, что стул намертво прикручен к полу. Передо мной стояли двое моих пленителей, в одинаковых армейских футболках и видавшем виды камуфляже иракской армии. Один чисто выбрит. У другого густые чёрные усы. Они бесстрастно смотрели на меня сверху вниз. Здоровяки, крупнее, чем я. Но кожа на мускулистых руках начала обвисать. Определённо старше меня, лет сорок с лишним, может, под полтинник, вероятно, ветераны ещё ирано-иракской войны. Закалённые в боях солдаты, за годы службы награждённые тёплым местечком палачей.
Бегло оценив пленителей, я опустил взгляд и избегал смотреть им в глаза. Изображать жертву, быть «серым человеком» — так учили на тренировках. Не агрессивным, не пассивным. Просто нейтральным. Смиренная, ничем не примечательная личность, от неё и взять-то нечего. Я должен создать впечатление, что они главные, что одержали верх. На самом же деле, я должен оставаться настороже, потому как положение моё в любую минуту может стать куда хуже.
Мы находились на этапе ТД — Тактического Допроса. Их задача — выяснить, знаю ли я что-то, стоящее моей жизни. Если да, то меня отправят к профессиональным следователям, в место куда более надёжное и куда более опасное, где шансы на побег станут совсем нулевыми, зато пытки — куда страшнее. Если нет, меня бы шлёпнут прямо здесь, и на этом всё закончится. Я должен остаться в живых. А для этого — быть начеку.
Чисто выбритый парень встал позади меня, а усатый оказался спереди и поднёс ко рту бутылку с водой. Я не пил уже двадцать четыре часа. Прохладная вода оросила пересохшие, потрескавшиеся губы. Самое восхитительное, что я когда-либо пробовал. Холодная, чистая, живительная влага. Я успел сделать один отчаянный глоток, прежде чем бутылку грубо вырвали.
— Выпьешь ещё, если ответишь на вопросы. — Как и у всех иракцев, с кем я сталкивался в этом заведении, его английский был хорош, хотя и с сильным акцентом. Я с тоской посмотрел на бутылку. Внутри меня взыграла решимость.
— Джон Сэвидж, — сообщил я, удивлённый слабым, жалким звуком собственного голоса. — Капитан. Два, четыре, пять, восемь, один, семь, три. Седьмое декабря 1960 года.
Всё, что он сегодня от меня получит, — большую четвёрка по Женевской конвенции: имя, звание, личный номер и дата рождения. Больше я ничего не обязан им сообщать.
Он помахал бутылкой у меня перед лицом.
— Давай, выпей. Скажешь, зачем ты здесь, получишь ещё.
— Джон Сэвидж, — повторил я. — Капитан…
Парень сзади ударил меня по спине палкой. Длинная, тонкая полоса боли воспламенила каждое нервное окончание, вырвав из горла стон.
— Зачем ты здесь? — снова спросил усатый.
Я снова начал:
— Джон Сэвидж. Капитан...
Собрался с духом.
Палка ударила дважды, в то же самое место, но боль вышла хуже вдесятеро. Двойной удар швырнул меня вперёд, и я бы упал на пол, если бы не стяжки, удержавшие меня на месте. Задохнувшись, я сделал глубокий, болезненный вдох. Ещё удар. Затем ещё. И ещё. Я закусил губу, чтобы не закричать. Потом он остановился. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы собраться и снова стать «серым человеком». Безликим. Скучным. Непримечательным.
— Зачем ты здесь?
Я ещё раз изложил свою Женевскую конвенцию. Его напарник ещё раз избил меня палкой. Круг боли продолжался и продолжался, сколько именно, я не мог сказать. Я хоронил боль, впитывал, упрятывал подальше. Тело могло быть слабым, но разум был крепостью со стенами толщиной в десять футов. Я представил их себе — сильные, неприступные, вросшими в альпийские скалы с отвесными склонами. Пробраться внутрь – невозможно!
— Зачем ты здесь? — снова прозвучал вопрос.
— Ладно, хватит, — новый голос позади меня. В комнате оказался неведомый мне третий. Голос моложе, но более властный, да и акцент легче. Медленные, размеренные шаги ботинок по бетону приблизились. Третий обошёл меня по широкой дуге, словно разглядывая жалкое создание на стуле. Не поднимая головы, я украдкой скосил взгляд и заметил, что одет он получше. Наверняка офицер. Одна звезда на погонах — младший лейтенант — точно. Чисто выбритый, в чёрном берете, подпоясан ремнём, в кобуре гордо красуется впечатляющий SIG Sauer P226 из нержавеющей стали. Это тебе не потрёпанный русского «Макаров», обычный для большинства иракских офицеров. Вероятно, купил сам. Это, наряду с пухлой, нежной кожей, означало – тип из богатой, привилегированной семьи. Сомневаюсь, что из пистолета когда-либо стреляли, судя по безупречной рукоятке красного дерева. Но это не важно. Важно, что пистолет высел на левом боку. От меня — справа.
Он встал передо мной, уперев руки в боки, так что выпирающий живот оказался на уровне моих глаз. Очевидно, физкультуру он не любил. Вероятно, считал себя выше этого. Я мгновенно его раскусил. Кабинетный боец, более опытный в обращении с карандашом, чем с оружием. Но амбициозный. Иначе зачем он в этой грязной комнате разговаривает со мной? Ни один офицер не стал бы участвовать в допросе простого солдата. Но он знал, что я солдат не простой, и хотел выудить из меня нечто полезное, дабы, когда профессиональные следователи приедут забрать меня в штаб, блеснуть, поделившись неким важным обрывком информации. Выставить себя в выгодном свете. Возможно, двинуть свою карьеру, выбраться отсюда и попасть в штаб.
Он кивнул усатому, и тот снова дал мне попить.
Я жадно глотнул, пытаясь успеть как можно больше, пока бутылку не отняли. Мне удалось сделать два глотка. Стоило прохладной жидкости потечь по пересохшему горлу, как бдительность моя мгновенно возросла.
Офицер вытащил из кармана листок бумаги и зачитал:
— Одна штурмовая винтовка M16, один подствольный гранатомёт M203, один ночной прицел, один крупнокалиберный пистолет Browning. Изъятое у вас снаряжение, не является стандартным в британской армии, не так ли? Знаете, что я думаю? Я думаю, вы из SAS.
Я зачитал свою Женевскую конвенцию.
Он кивнул парню позади меня, и тот снова вдарил мне по спине. Всего один раз.
— Давайте, положите конец этому варварству. Мы оба знаем, что вы из SAS. Теперь скажите мне, что вы делаете в Ираке. Какое ваше задание?
На этот раз я предпочёл помолчать. Возможно, чтобы заставить его думать, что он чего-то добился. С надеждой, что это остановит удары по спине.
— Давайте, капитан Сэвидж. Оглядитесь. Отсюда никуда не деться. Станет только хуже. Расскажите мне подробности вашей миссии, и мы дадим одежду, воду, еду, и вы сможете поспать в кровати.
Сон. Я не смог вспомнить, когда спал в последний раз, по-настоящему, во всяком случае. На задании мы никогда не спали. Подремать в ледяной иракской пустыне без костра или чего-то согревающего уставшее тело, зная, что на тебя могут напасть в любой момент, — сложно назвать такое полноценным ночным отдыхом.
Предложение о сне мой боевой дух не подорвало. Напротив, укрепило мою решимость. Я принял решение. Я хотел выбраться отсюда, или, по крайней мере, умереть, пытаясь. Я устал и хотел, чтобы всё закончилось, но лишь на моих условиях. Мне просто нужно организовать возможность. Пора отринуть тренировки и отложить в сторону «серого человека». Пора сыграть плохого парня.
— Скажите, Джон, — произнёс офицер. — Вы хотите снова увидеть свою жену? Полагаю, вы женаты.
Я кивнул.
— А дети? У вас есть дети?
Я снова кивнул, изображая жалость к себе. Мне даже удалось выдавить слезу в уголке глаза.
— Дочь, — шепнул я.
— Неужели вы не хотите увидеть её снова? Но если не будете со мной разговаривать, то, скорее всего, умрёте прямо здесь. Вы хотите, чтобы она росла без отца, безо всякой защиты?
Техника допроса топорная, и это я ещё польстил. Они ни за что меня не шлёпнут. Раз уж подозревают, что я из SAS. Слишком ценный актив. Позволить мне помереть в его смену – серьёзная карьерная ошибка, на такое сей амбициозный ублюдок не подпишется.
— Ну, давайте, Джон. Поговорите со мной.
Я посмотрел ему прямо в глаза и собрался с силами, чтобы голос звучал понаглее.
— Не буду я с тобой разговаривать. А вот с ними, возможно, поговорю.
Я кивнул в сторону двух иракских солдат.
— С чего бы это?
— Потому что они настоящие солдаты, как и я. Мы враги, но их я уважаю. Мы — настоящие солдаты. Мы знаем, каково это — идти в бой, когда в тебя стреляют. Мы знаем, каково это — смотреть смерти в лицо. Только настоящие солдаты знают это чувств. — Краем глаза я заметил, как один из солдат беспокойно переступил с ноги на ногу. — Но ты… ты солдат бумажный.
Никакой реакции. Мне нужна его злость, иначе план не сработает. Он кивнул. Солдат с палкой принялся меня избивать. После нескольких ударов офицер поднял руку, давая знак остановиться. Спина пылала белым пламенем. Я проигнорировал боль и продолжил наступление. Словесная атака продолжалась сквозь стиснутые зубы.
— Мажорный пацанчик, не так ли? — выдохнул я. — Из богатеньких, дома прислуга, частная школа. Папочка устроил на должность? Да, наверняка так. Даже полосу препятствий не пробежал. Представляю тебя в бою. Обосрался и мамочку выхныкиваешь.
Он не поддавался. Может, сообразил, куда я клоню. Кивнул. Избиение возобновилось — сильнее и дольше. Спина содрана в кровь. Боль усилилась и доползла до кончиков пальцев. Я хотел закричать, выпустить агонию, но не смел. Нельзя показывать слабость. Нужно продолжать.
Он снова поднял руку, остановив избиение.
Я тяжело дышал, сдерживая боль, и говорил коротко, на отчаянных выдохах:
— Мне нравится. Как ты велишь им. Пытать. Не хочешь. Марать. Собственные ручонки.
Он тяжело и скучно вздохнул. Нужно придумать что-то ещё, вывести его из себя. Разум отключался, каждый болевой рецептор в мозгу был перегружен. И тут я кое-что заметил.
— Ручонки… — мне удалось выдавить усмешку. — Маленькие, не правда ли? Бабские.
Уголок его губ на мгновение дёрнулся. Есть! Попался!
— Бабские руки. Впрочем, жалкие даже для женщин. Я знавал множество женщин дома, что запросто выбьют из тебя всё дерьмо.
Он ударил меня по лицу, достаточно сильно, чтобы голова резко дёрнулась в сторону. Боль адская, но я испытывал и не такое. Большинство мужчин на его месте ударили бы кулаком. Но бить кулаком по лицу — чревато для костяшек. Так что он выбрал пощёчину, ибо не хотел повредить изящные маленькие ручки.
Я повернул голову, чтобы снова посмотреть ему прямо в глаза, и развил успех.
— А ведь не больно, с таких-то мягких, маленьких ручонок. Вообще не женских, скорее как у пацанчика. Ты не мужчина. Ты маленький пацанчик. Слабый и маленький. Ты не сможешь причинить мне боль, как не старайся. Так почему тебе не уйти, пацанчик, и не позволить поговорить мужчинам.
Он набросился на меня в исступлении пощёчин, нанося удары тыльной, то лицевой стороной левой руки. Шлёп. Шлёп. Шлёп. Шлёп. Шлёп. Шлёп. Закончив, он тяжело дышал от усилий. Моё лицо горело, но мне было всё равно. Именно этого я и хотел. Я опустил голову, словно он одолел меня. Словно я сломался.
Когда он пришёл в себя, то сказал:
— Ну что, всё сначала?
Я не поднимал головы.
— Я скажу, — побеждённо прошептал я, так что он едва смог расслышать.
— Что вы сказали? — Наконец-то он заинтересовался. Он хотел, чтобы я сказал погромче, чтобы он мог похвастаться перед своими людьми, доказать, что он крутой, что способен сломать тренированного оперативника SAS.
— Я буду говорить, — прошептал я.
— Я не слышу вас, капитан Сэвидж.
Он наклонился ближе, чтобы расслышать получше. Я поднял голову, и мы оказались лицом к лицу, так близко, что я чувствовал запах кофе из его рта.
И вцепился ему в нос. Впился мёртвой хваткой. Не отпускал. Но не настолько сильно, чтобы откусить. Я хотел удержать его, чтобы он просто не мог вырваться. Кровь из носа потекла мне в рот. Крики разбили бы стёкла, будь они здесь. Попытался оттолкнуть моё лицо, но это лишь причинило ещё больше боли. Инстинктивно оба иракских солдата бросились его оттаскивать. Я быстро обхватил ногами спину офицера, притянув его бёдра к своим, словно мы занимались любовью. Я сделал это по двум причинам. Во-первых, так солдатам сложнее нас разнять. А во-вторых, это приблизило кобуру на левом боку к моей правой руке, всё ещё привязанной стяжками к стулу.
Солдаты в панике пытались освободить командира, что, судя по его воплям, лишь усугубляло ситуацию. Я повернул запястье влево до упора и ухватился пальцами за рукоятку оружия. Я не мог вытащить пистолет из кобуры, потому как рука оставалась на привязи — но мне и не нужно. Я внезапно разжал челюсти и ноги, заставив всех троих отлететь назад, словно в немом кино, на пол передо мной. Когда отвалился офицер, пистолет остался в моей руке. Усатый уже поднимался на ноги, так что я выстрелил в него первым, дважды попав в грудь. Второй поднял взгляд и получил пулю в лоб. Затем я навёл пистолет на офицера. Он приподнялся, держась за нос, сквозь пальцы сочилась кровь.
— Прошу…
Он не успел договорить, тоже получив пулю в голову. Я подумал о том, чтобы всадить в них ещё, просто на всякий случай, но мне нужны патроны, если допустить худшее — всего десять патронов в магазине.
Значит, оставалось шесть.
Обычно звук выстрелов заставил бы людей снаружи рвануть на помощь. Но не в этом месте. Инсценировки казней – дело обычное. Оружие здесь палило постоянно — либо чтобы запугать, либо чтобы убить, если пленники не представляли ценности.
Я выплюнул офицерскую кровь изо рта и перевёл дух. Бывшие пленители лежали мёртвые, или, по крайней мере, умирающие, на полу передо мной, в то время как я всё ещё сидел пристёгнутый к стулу, сжимая «Зиг». Но я жив, и это главное.
Итак, нужно освободиться. Я ничего не мог поделать со стяжками, но вот к чему они крепились… Стул сделан из стальных трубок, давно уже проржавевших. Или, возможно, то засохшая кровь сотен жертв, здесь сидевших. Две непрерывные металлические трубки образовывали подлокотники. На концах изгибались, уходя вертикально вниз и образуя передние ножки. Я едва мог повернуть пистолет на девяносто градусов, направив на изгиб подлокотника, чуть ниже того места, где крепились мои запястья. Мишень куда меньше, чем иракские пленители, не говоря уже, что рука дрожала, заставляя ствол пистолета ходить ходуном. Я сделал несколько глубоких вдохов и нажал на спуск. Первый выстрел рикошетом отлетел от металлической трубки, громко звякнув. По крайней мере, себе в руку я не попал.
Я попробовал снова, заставляя себя не трястись. «Зиг» выстрелил, разорвав металлическую трубку пополам. Теперь я мог стянуть левую руку вместе со стяжкой с конца трубки. Потребовалось немного повозиться, но в итоге мне удалось высвободить руку с обломанного конца.
Прогремело два выстрела. Осталось четыре.
Освободив левую руку, я попытался избавиться от стяжки на правой. Ничего не вышло. Ничто, кроме острого ножа, не могло освободить меня из пластиковых оков. Придётся пожертвовать ещё одной пулей. Переложив пистолет в левую руку, я прицелился в металлическую трубку и нажал на спуск, отправив ещё одну пулю на разрыв. Теперь освободились обе руки.
Ещё один выстрел. Осталось три.
Первым инстинктом было броситься к двери и бежать к свободе. Самоубийственно, даже если не обращать внимание на совершенную наготу. Действуй с умом, или проиграешь. При побеге потребуется миновать охрану, а у меня всего три патрона. Я быстро обыскал солдат в поисках оружия. В карманах ничего, кроме ворса. Ясно: со стрельбой отсюда не вырваться. Одно из самых важных качеств любого из SAS —способность импровизировать, не полагаясь на огневую мощь. Я должен думать быстро. А это гораздо проще, если жажду залить. Я нашёл на полу бутылку с водой и осушил до дна. Моя предыдущая уловка сработала, так что, возможно, сработает и новая.
Офицер мёртв, как и один из солдат. Но усатый ещё жив, едва-едва. Сердцебиение слабое, и он полностью без сознания. Идея пришла мгновенно.
Я снял форму с офицера и надел её. Вся в крови. Не идеально, но что есть, то есть. Я подумал насчёт формы охранников, но офицерская придаст авторитету побольше. Пусть мешковата в талии, но сидит не так уж плохо. В карманах я нашёл и немедленно надел солнечные очки, а ещё нож. Это был американский «Ka-Bar», тоже неуставной, вероятно, лично купленный. Я извлёк клинок. Кожа на рукояти совершенно непотёртая, лезвие ярко блестело в полумраке. Сомневаюсь, что он когда-либо им пользовался, как и «Зигом». Сунул нож в карман, радуясь запасному оружию. Завершая образ, надел чёрный берет. Затем взвалил голое тело офицера на металлический стул. Хотя подлокотники и сломаны, стул всё ещё держал вес. Подобрав с пола чёрный мешок, натянул на голову трупу.
Я подошёл к единственному выходу, большой металлической двери. Как я и ожидал — заперта снаружи. Достал «Зиг», проверил магазин. Угадал: всего десять патронов, оставалось три. Маловато для боя. Однако на мою задумку трёх должно хватить. Я вставил магазин на место, вернул ствол в кобуру, сделал несколько глубоких вдохов и заколотил в дверь.
— На помощь, на помощь! — кричал я по-арабски.
Почти мгновенно послышался стук шагов. Я тут же развернулся и присесть у всё ещё живого иракца, убедившись, что оказался к двери спиной. Спустя секунды засов с грохотом отодвинулся.
Дверь распахнулась, но я остался на коленях рядом с иракцем, словно перевязывая его. За проведённые в пустыне дни я изрядно загорел, да и волосы у меня тёмные. Со спины я вполне мог сойти за его командира.
— Санитара! — проорал я по-арабски. Солдат, открывший дверь, не задержался надолго и не стал проверять мою личность. Кровавая баня в комнате рассказала ему достаточно. Он повернулся, чтобы вызвать подмогу.
Я держал себя в руках. Дверь камеры открыта. Я мог сбежать прямо сейчас. Невыносимое искушение, но бессмысленное. Кто знает, сколько солдат снаружи? Ждать — было лучше. Вообще-то, таков единственный пришедший на ум план, чтобы выбраться, уменьшив количество врагов в непосредственной близости.
Убежавший солдат поднимет тревогу. Вызовет санитара, если таковой имеется, или хотя бы кого-то с аптечкой. Паника распространиться. Все захотят узнать, что случилось. Все рванут на помощь или просто посмотреть, из-за чего сыр-бор. И я поставил на это.
Пока эхо множественных шагов и криков становилось громче и ближе, я готовился. Мне нужно сохранять спокойствие, если я хотел всё провернуть. Я лишь надеялся, что мои предположения о человеческой природе верны. Мой расчёт времени также должен оказаться безупречным.
Когда они ворвались в комнату, я всё ещё сидел на корточках над раненым солдатом, спиной к двери. Я не мог сказать, сколько солдат оказалось со мной в комнате. Пять или шесть. Может, даже семь. Естественно, они столпились вокруг тел павших товарищей и проигнорировали меня. Как только они опустились на колени, я встал и отошёл, словно давая место для помощи раненым. Они быстро переговаривались по-арабски, но я не стал разбирать, о чём они. Через секунду-другую кто-нибудь спросил бы меня, что случилось или в порядке ли я, что означало бы — они на меня посмотрят. Тогда они увидят, что я не их офицер. Так что пора валить.
Я выскочил за дверь и мягко закрыл её за собой, задвинув ржавый засов, заперев всех внутри. Засов скрипнул, но, судя по торопливым словам изнутри, никто не заметил.
Я оказался в унылом, тускло освещённом коридоре без окон. Выбор из двух направлений. Меня вытащили из камеры справа, так что я рванул налево, надеясь, что более яркий свет означает, что впереди где-то выход.
Я поспешил вдоль коридора, но прежде чем достиг первого поворота, услышал стук шагов навстречу. Всего один человек. Я остановился, не доходя до угла. Достал «Ка-Бар», крепко сжав в правой руке у пояса. Когда человек показался из-за угла, я шагнул ему навстречу, левой рукой охватив шею, а «Ка-Бар» воткнул в живот под углом сорок пять градусов, так что он мягко ушёл вверх, пронзив диафрагму и сердце. Солдат мгновенно обмяк в моих руках. Выражение ужаса в глазах сменилось на безжизненное. Я осторожно опустил тело на пол и перешагнул через него.
Далее я вышел на Т-образный перекрёсток. Следуя за светом, я надеялся, что он выведет меня к выходу.
Моя догадка оказалась верной. Впереди показался небольшой вестибюль с двумя грязными, частично застеклёнными дверями. Они выходили на захламлённый двор, где двое мужчин охраняли большие металлические ворота. Старые, потрёпанные автоматы «Застава М70» болтались на шеях.
За ними, в виде оживлённой иракской улицы, лежала свобода. По мере приближения я убрал нож и достал «Зиг». Заглянув за угол, я увидел стол, а за ним — солдата в наушниках. Глаза закрыты, а тело подрагивало в такт музыке. Его либо не волновала чрезвычайная ситуация в коридоре, либо он ничего не слышал за громкой музыкой. Я подкрался к нему, переводя взгляд с него на охранников, куривших и оживлённо болтающих. Мне удалось скрытно подобраться к солдату за столом. Я приставил пистолет к его виску. Глаза мгновенно открылись. С выражением ужаса на лице он сдёрнул наушники. Тонкий визг ближневосточной музыки на мгновение заполнил воздух.
— Позови их, — сказал я, кивнув на охранников снаружи.
Он не сделал ничего, лишь уставился на меня.
— Ты понимаешь по-английски?
Он медленно кивнул.
Я ткнул дулом в голову.
— Позови их.
Он кивнул, встал и подошёл к дверям. Я следовал за ним, приставив пистолет к спине, так что он частично заслонял меня от взглядов охраны. Он отпер двери, высунул голову и поманил двух парней у металлических ворот. Те швырнули сигареты на землю и растоптали их. Они не спешили, медленно бредя через двор, всё ещё поглощённые разговором.
Я спросил солдата:
— Твои ключи открывают ворота?
— Да.
— Давай их мне.
Он протянул связку из десятка ключей.
— Какой открывает ворота? — Он собрался обернуться. Я сказал: — Лицом вперёд. Не двигайся. Просто скажи.
— Большой чёрный.
Единственный крупный чёрный ключ в связке выглядел так, будто отпирал пиратский сундук с сокровищами.
Я упёр «Зиг» ему в рёбра.
— Врёшь.
— Нет, — сказал он. — Это правда.
Когда охранники вошли через двойные двери, то продолжали переговариваться друг с другом, блаженно не ведая о предстоящем. Я закрыл за ними двери, затем навёл пистолет через плечо солдата, прикрываясь, как щитом. Два выстрела из «Зига» — и оба рухнули.
Остался один патрон.
Прежде чем я успел проделать то же самое с парнем из-за стола, он ухватился за пистолет и рванул руку вниз, используя своё плечо как точку опоры, вынуждая мой локоть гнуться в обратную сторону. Мне ничего не оставалось, как выронить пистолет. Ствол с лязгом упал на пол у моих ног. Затем солдат резко ударил меня локтем в грудину. Удар на секунду оглушил меня. Я увидел, как он потянулся к «Зигу», и мне едва удалось отшвырнуть пистолет ногой, отправив скользить по полу.
Я подумал было сорвать «Заставу» с шеи ближайшего мёртвого охранника, но боец бы точно добрался бы до «Зига» раньше. Это мы поняли одновременно. Он развернулся, чтобы нанести ещё один удар. Я выхватил «Ка-Бар» из кармана, чтобы пырнуть его. Когда я замахнулся для удара в живот, он поймал мою руку и вывернул запястье, заставив меня утерять и нож. Признать, парень умел драться. Джиу-джитсу, судя по технике. Он продолжал выкручивать запястье, так что либо оно сломается, либо я окажусь на земле. Так не пойдёт! Пригнувшись, я достал каблуком его коленную чашечку. Он отшатнулся на подгибающейся ноге. Затем снова пошёл на меня, раскрыв ладони, готовый к схватке. Мне повезло с тем пинком. Второй раз так не попадётся. Так что я совершил ровно противное его ожиданиям. Когда он попытался провести приём, я позволил себя схватить. Парень хотел опрокинуть меня на землю, где бы он получил преимущество. Вместо сопротивления, я рванулся ему навстречу, ударив головой в лицо. Один раз, второй. Солнечные очки слетели со второго удара. Он инстинктивно ухватился за хлестнувший кровью нос. Да и зрение у него должно помутиться. Обычный эффект от удара головой в нос — а два удара усугубляют вдвойне. Его временная слепота позволила мне поднять нож. Прыгнув за спину, я всадил клинок в основание черепа, вызвав мгновенное повреждение мозга. Тело бесформенно рухнуло на пол.
Я вытер клинок о его форму, подобрал ключи, солнечные очки и «Зиг». Осторожно приоткрыв входные двери, окинул взглядом пространство слева, справа. Чисто.
Держа «Зиг» опущенным вдоль бедра, быстрым шагом двинулся через двор, постоянно поглядывая по сторонам и через плечо, стараясь не выглядеть как человек, только что сбежавший из иракского военного объекта. Я молился, что поблизости не оказалось ещё охранников. У меня оставался всего один патрон, и я ругал себя, что не догадался подобрать одну из «Застав». Поздно. Нужно двигаться вперёд. К тому же, моя выдержка иссякла. Мысль о победе гнала меня вперёд, заставляя покинуть место сие.
Пока возился с ключами от металлических ворот, я заметил, что вся форма пропиталась кровью. Выйти к людям, выглядя как статист из зомби-фильма, — не лучший способ остаться незамеченным. Алое пятно на форме привлечёт массу ненужного внимания. Но что поделать? Я надел солнечные очки, поправил берет и распахнул ворота. Выйдя на улицу, запер ворота за собой, обернулся и оказался лицом к лицу с женщиной и маленьким ребёнком. Они уставились на меня, вернее, на кровавое месиво у меня на груди. Однако, женщина дала мне большую фору, поспешив прочь, подталкивая перед собой ребёнка. Передвигаться по улицам — немыслимо. Нужно скрыться из виду, прежде чем люди начнут на меня пальцем показывать.
Я отступил в переулок, тянувшийся вдоль стены военного объекта. Не самое безопасное место, но по крайней мере вне поля зрения. К моему облегчению, там обнаружился пикап. Военный, судя по потрёпанной зелёной окраске. Я осмотрел ключи в руке. Ни одного автомобильного. Неважно. Я подкрался к окну водителя, просунул руку внутрь, открыл дверь и забрался в кабину. Завести пикап — дело достаточно простое. Двигатель чихнул и взревел. Я выехал задним ходом на проезжую часть, вжал педаль в пол, пытаясь накрутить как можно большее расстояние между мной и военным объектом.
По венам хлынула новая порция адреналина — упоение от побега захлёстывало тело. Нехорошо. Нужно сохранять спокойствие и контроль. До того, чтобы считать себя вне опасности, ещё очень далеко. Нужно сосредоточиться и оставаться начеку. Одна ошибка — и я могу снова оказаться там, откуда начал.
Я ехал по городским улицам, пока не сориентировался, затем направил пикап в сторону Сирии, где планировал пересечь границу. Бак полон на три четверти. Хватит ли бензина? Шансы невелики.
«Зиг» лежал у меня на коленях, пока я вёл машину, готовый быть схваченным в случае неприятностей, хотя, с одной-единственной пулей, я сомневался, что он принесёт много пользы в перестрелке.
Я и не подозревал, что именно этой пулей я попытаюсь покончить с собой двадцать семь лет спустя.