Энди Марино. Орегонская тропа. Дневник Уиллы Портер

Энди Марино

Орегонская тропа. Дневник Уиллы Портер

The Oregon Trail Diary of Willa Porter, 2013

1 мая 1846 года

Лагерь пахнет навозом. Волы и прочий рогатый скот — твари грязные. Как и люди.

Я решила начать курить, потому как стоит Дядюшке Коромордому запалить очередную тощую сигару, как Тётушка Лошадемордая начинает беситься. Если в ближайший месяц я не прославлюсь, как скандалистка, то сочту свою новую жизнь провальной.

2 мая

Сегодня я пробиралась по откосу на краю лагеря в поисках выброшенного, но годного окурка. И невольно задумалась о маме и папе, чего обычно стараюсь избегать — всё равно без толку? И санаторий, и тюрьма остались позади в Сент-Луисе. Я на попечении у Лошадемордой, Коромордого, да моей кузины Сары Джейн Щипломордой, и тут уж ничего не поделать.

Смешение тысячи запахов на мгновение приятно вдохнулось. Навоз, конечно, перебивал многое, но льняное масло и дым костров — выглядели неплохо. И ещё немытые тела, да. Кое-кто из нашей партии провёл месяц в пути, добираясь сюда, в Миссурийский Индепенденс.

Я думала о маме и папе, потому как моё внимание привлекла одна пара на краю лагеря. Женщина жарила бекон. Синее платье в клетку, точь-в-точь, как у мамы. Мужчина перебирал стопку бумаг. Интересно, не юрист ли он, как папа. Я чуть не рванула предупредить его любой ценой избегать «БЕСЧЕСТЬЯ», если не хочет, чтобы у жены его случился нервный припадок, а их дочери пришлось отправиться на запад с какой-нибудь Лошадемордой тётушкой, Коромордым дядюшкой и Щипломордой кузиной, но удержалась.

Оглядывая лагерь, я подумала, что нас слишком много. Слишком много людей, слишком много фургонов. Долина Уилламетт (нет, я тут не причём) должно быть, огромное место, раз все мы собираемся там поселиться. Солнце садилось, когда я вернулась к нашему фургону, ибо мне постоянно не давали пройти распряжённые волы и плохо воспитанный скот прибывших с востока, что окончательно убедило меня: нас действительно слишком много. Я так и сказала Коромордому. Он странно на меня посмотрел, пожевал внутреннюю сторону щеки, и ответил, что к тому времени, как мы достигнем берегов реки Колумбия, нас, без сомнения, будет слишком мало.

3 мая

Пока мы застряли в общей суматохе выезда, я развлекала себя подсчётом могил на окраине города. Сто сорок три. Лошадемордая отказалась даже взглянуть в их сторону. Она глупа и панически боится дурных предзнаменований. Не понимаю, как они с мамой оказались сёстрами. На Рождество, когда наша семья собирается у тёти Марты Лошадемордой, они едва разговаривают. Сидим в тесноте и зачитываем «Старинные и современные рождественские гимны» — книги, купленной в Лондоне, как не устаёт нам напоминать Коромордый. Вечера протекают одинаково: мы бездарно поём хором, а у моей кузины начинается истерика.

8 мая

Готова поклясться, что все шестнадцать лет своей жизни я только и делала, что ходила пешком. Щипломордая всё время жалуется на больные ноги. Её комариный зуд заставляет меня стискивать зубы и стоически терпеть любую боль, лишь бы не ей не уподобиться, — хотя мои ноги словно пронзают ножи при каждом шаге.

Пока мы не сели на пароход в Сент-Луисе, я воображала, что буду ехать и спать в фургоне, однако он завален вещами. Разумеется, моих там почти нет.

9 мая

Добрались до источника Альков. Получили проповедь от бородавчатого пастора Кемпла и сколько угодно свежей воды. Кто уже слишком устал и натёр ноги (Щипломордая со товарищи), не перестают трепаться — хотят закончить путешествие здесь, осесть менее чем в двухстах милях от Индепенденса. Вот тебе и «божееееественная миииииссия» пастора Кемпа — «цивилииииизовать язычников» — эту фразу он бесконечно выполаскивает даже в самой краткой проповеди. Пока все нормальные люди мечтают о горячем ужине, Кемпл исходит слюной, воображая раздачу Библии индейцам.

Справедливость ради, должна признать, что место здесь приятное: травянистые равнины, сбегающие к узкому ручью, перетекающему в водопад. Мама назвала бы это идиллией. Но сдаться так скоро -выше сил Коромордого. Мой дядя, кажется, воображает себя истинным первопроходцем, хотя он банкир из Сент-Луиса.

Поскольку сегодня вымученная справедливость меня переполняет, то признаю Коромордый сегодня заставил меня улыбнуться. По каравану постоянно носятся близнецы, мальчик и девочка, бледные, как молоко.

— Вот шведские призраки мчатся, — сказал он.

Точь-в-точь как папа.

И теперь с тяжёлым сердцем я чувствую, что должна замкнуть кольцо доброты. Лошадемордая не совсем глупа. Вот список вещей, где она сильна: Починка чепцов. В таком путешествии чепцов не бывает слишком много.

10 мая

Оказывается, я обожаю табак. Сначала он режет горло, и в лёгких ощущается как сухой пряный воздух, а потом, потом, ПОТОМ! Головокружение уносит меня в полёт. Я чувствую себя удовлетворённой и расслабленной, но не уставшей. Не скажу, кто дал мне сигару, на случай если это прочитают, ведь не хочу, чтобы на него обрушился гнев Совета, возникшего, чтобы поруководить и дать мужчинам почувствовать, что они делают нечто большее, чем просто идут по проторённой тропе через бескрайние равнины. Коромордый, конечно, в нём заседает.

11 мая

Моя кузина лицом и повадками вылитый хорёк. И использует любую возможность, чтобы парни и молодые мужчины из нашей партии могли услышать, как её жужжащий насекомый голос поёт — само собой — «Синехвостую муху» и прочие песни, абсолютно ей неподходящие. Хуже всего — они, кажется, слушают с благоговейным вниманием, словно она и вправду обладает даром петь. Не могу понять, почему — на лицо она вонючка, да и дорога никого не красит.

Я подумываю попросить Совет о смене опекуна. Несомненно, Коромордый поймёт, что это пойдёт на пользу нам обоим.

12 мая

Радостные вести: каждой семье, запихнувшей всё содержимое своего дома в фургон, пришлось облегчить поклажу. Для нас это означало бросить нелепую чугунную печку и тысячу других вещей из кухни Лошадемордой в Сент-Луисе. Зрелище меня в основном утомляло, но мне понравилось, как она вырвала из рук Щипломордой корзинку с фарфоровыми куклами и оставила на обочине.

К двенадцати годам куклы перестали для меня что-то значить, и каждое Рождество я училась изображать удивление и восторг, разворачивая очередную. Я всегда думала, что моя кузина оттачивает подобное притворство. Но, кажется, я ошибалась.

Зачем они ей до сих пор? И так много? Мы могли бы всё это время спать в фургоне.

5 июня

Идти вдоль реки Платт утомительно. Вроде не так уж трудно — свернуть на несколько миль с пути, чтобы развеять скуку дороги и получше рассмотреть величественные скалы вдали, но последние два дня — сплошной дождь, дождь, дождь.

Всё началось с неприятного покалывания на нашей коже. Я говорю «нашей», потому как шла на несколько шагов позади Лошадемордой и Щипломордой и видела, что они почёсывают руки — изящная жена банкира и её дочь, скребущиеся, как блохастые собаки. Я подавила в себе такой же позыв, сцепив руки за спиной. Движение в караване замерло — волы, казалось, вдруг разом съёжились и приникли к земле. Я не слишком хорошо знакома с повадками волов, но, несомненно, обычно они не столь трусливы? К тому времени все уже смотрели вверх, и я последовала их примеру.

Выглядело это так, будто сокрытая от глаз сила вгоняла в небо огромный шип, чей острый конец растягивал голубую гладь, пока нажим не стало слишком велик и не прорвало кожу воздуха. Хлоп! Тёмные тучи выдавились в образовавшуюся дыру и разлились по небу, словно масло. Всё, что было голубым минуту назад, превратилось в серое море. Без грома и молний (без предисловий, как сказала бы мама) хлынул дождь.

Бывали, конечно, в Сент-Луисе летние грозы, но чтоб такие!

6 июня

На рисунках скала Дымовой Трубы выглядит так, будто Бог ухватил пальцами изрядный камень и вытащил из земли, создав гигантский муравейник. Но даже сквозь дождь, что идёт уже целые сутки, я вижу, что рисунки всей правды не передают.

Верх скалы совсем не похож на дымоход. Она накренилась, будто рука Бога подтолкнула её и оставила торчать из земли под углом. Интересно, как все рисунки могли ошибаться? Возможно, мы просто смотрим на неё с слишком большого расстояния.

Верстовые столбы на тропе заставляют думать о великом и бесконечном круге людей, вьющемся по земле. Я чувствую странную печаль за всех, кто видел это до нас, и зависть ко всем, кто придёт после (надеюсь, скоро — и мама с папой). Мы со Щипломордой запланировали поход к скале, как только дождь утихнет. Желание оказаться рядом с ней так велико, что я согласилась составить компанию кузине на прогулке (вместе с тремя или четырьмя парнями, взявшими привычку ходить за ней повсюду). Мы собираемся вырезать наши имена на камне.

7 июня

Когда дождь прекратится...

Слова, что я написала вчера, стали шуткой. «Когда дождь прекратится, мы пойдём смотреть на Дымовую Трубу. Когда дождь прекратится, мы съедим что-нибудь горячее. Когда дождь прекратится, мы сможем ходить вдоль обоза и, разойдясь по сторонам, снова станем терпимее друг к другу». Буря навязала нам унылое, вынужденное совместничество.

Небраска — тоскливое место.

7 июня, ночь

Никто не может уснуть. Я пишу в сырой, тёмной тесноте фургона. Даже самый промасленный брезент не выдерживает такого ливня, и все пожитки промокли насквозь. Уверена, во всём обозе не осталось ни одного сухого клочка. Коромордый вычерпывает воду ведром из нашего маленького жилища, будто это тонущая лодка, а не фургон. Тропа вдоль берегов Платта превратилась в грязь, а продвижение остановлено перепуганными волами и сломанными осями. Пока что Бог пощадил наш фургон, но, как ни странно, пастору Кемплу повезло меньше. До форта Ларами недели пути. Я беспокоюсь, как во время «БЕСЧЕСТЬЯ», и понимаю, что запись своих чувств совершенно не успокаивает. Долгие жалобы на всё подряд творят чудеса с Щипломордой кузиной — стоит тоже попробовать, ведь уберечь страницы от размытых чернил совсем непросто. Я прячу дневник в пустом табачном кисете — немного помогает. Если завтра буря не кончится, не знаю, что будем делать.

8 июня

За ночь мы превратились в целый город фургонов, утонувших в грязи. К нам подбираются бизоны. Они явно больные, только издали не понятно, чем. Пошатываются, как толстые волосатые пьяницы на четвереньках, толпятся по краям нашего застрявшего обоза. Сотни их шляются туда-сюда, бодаются, походят скорее на пчелиный рой, чем на неуклюжих зверей.

Может, Кемплу стоит раздать им свои Библии — кто-то же должен цивилизовать этих тварей, или хотя бы отгонять.

Есть и светлая сторона: мои стёртые в кровь ноги наконец отдыхают.

9 июня

Да поможет нам Бог!

Мы окружены мёртвыми птицами. Они падают с неба. Щипломордая Сара Джейн проснулась и обнаружила перед носом дохлого ястреба, и с тех пор её трясёт. Как ни невероятно, мне кажется, что буря только усиливается. Коромордый Дядя Джон тоже так думает, судя по поведению. Похоже, впервые за всё путешествие, он напуган.

Я миновала грань состояния промоклости и теперь просто не помню, каково это — быть сухой. Волосы слиплись, платье зудит, а фургон пропах гнилью, или, может, это запах самого дождя.

Надеюсь сохранить эти страницы. В конце концов, буря стихнет, мы сдвинемся с места, и когда достигнем Орегона, я буду рада уцелевшим записям. Какую же историю я расскажу маме и папе однажды, сидя у тёплого очага нашего нового дома, с дымящимися кружками горячего шоколада.

10 июня

Бизоны лениво бродят вокруг грязевого городка. Некоторые обнюхивают фургоны с каким-то кротким любопытством. Один выглядел настолько ручным, что Щипло Сара Джейн смогла погладить свалявшуюся шерсть на его голове. Большие волы ослабли и двигаться не желают. Лошади разбежались. Некоторые люди берут с них пример, откапывают свои фургоны, разворачиваясь на восток, или просто всё бросают и уходят пешком. Я привыкаю к дождю, странному поведению животных и страху, проникшему в каждый голос. Лишь дурак может сохранять бодрость духа, но во мне поселилось новое, неподавимое волнение. По крайней мере, от жажды мы не помрём.

11 июня

Дядя Джон поминает о Ларами, будто он за поворотом, а не в двух неделях тяжёлого пути даже по хорошей погоде. Так он пытается утешить тётю Марту — у ней сыпь на груди и шее, и сухость нужна любой ценой.

Я сидела с Сарой Джейн, отвлекая от состояния матери, сколько могла, но наши тела, сжатые в сыром фургоне, сводят меня с ума. И всё же я стараюсь, ибо кузина внезапно впала в тяжёлое состояние и нуждается в компании. Мысли закручиваются в моей голове уродливыми, неизбывными спиралями: «Где твои поклонники, Сара Джейн? Давай, запевай, посмотрим, выскочат ли они из своих фургонов! Мы что, дружимся, потому как никого рядом? А в Орегоне ты меня опять знать не будешь?».

Всё время, пока мы сидели, её глаза смотрели сквозь меня куда-то очень далеко — в Сент-Луис, в долину Уилламетт или ещё в какое потаённое место. Потом она стала царапать свою руку, вонзая ногти в кожу, пока я крепко не ухватила.

12 июня

За ночь у края реки явилось спутанное гнездо лоз, и начало подползать в наш лагерь, оплетая колёса застрявших фургонов, вплетаясь и скручиваясь между спицами. Кажется, вонючий дождь питает растения.

Следы ногтей на коже Сары Джейн поросли жёсткими волокнами, словно картофелина, долго пролежавшая в чулане. Они воспалены и кровоточат, если их трогать. Кузина раскачивается взад-вперёд.

Признаюсь: я солгала. Сара Джейн всегда была красивой. Теперь ярко-голубые глаза потускнели, а идеальные маленькие коричневые колечки волос, так изящно плясавшие на плечах, обвисли и промокли. Мои прямые волосы выглядят куда лучше. Боже, прости меня: не могу остановить эти мысли. Когда я утешаю кузину, клянусь, я честна. Это не разворачивать куклу и сиять отрепетированной перед зеркалом улыбкой. Я хочу сказать дяде Джону и тёте Марте, что делаю всё, что в моих силах. Хочу сказать им, что знаю: они старались для меня изо всех сил. Но вместо этого я просто записываю.

Хотела бы я увидеть своё лицо. Знаю, что-то во мне не так.

12 июня, позже

Наш фургон меняется. Немногие ещё не выброшенные вещи, становятся его частью. Жёлтая блузка тёти Марты вросла в деревянные доски пола, а древесная текстура, в свою очередь, проникла в ткань блузки. Если постучать костяшками пальцев по мягкой ткани — будто в дверь стучишь. Сара Джейн тоже меняется, хоть я и говорю ей, что с она в порядке, и скрываю свой ужас как могу (вот, теперь я разворачиваю куклу). Вокруг мясистых картофельных почек на руке пробивается коричневая шерсть. Она стонет и бьётся во сне. Лозы быстро прорастают.

13 июня

Глаза Сары Джейн — два чёрных омута. Дядя Джон говорит, что пойдёт искать помощи. В лагере тихо, если не считать барабанной дроби дождя. Дядя Джон никуда не уходит. Он не выпускает руку тёти Марты.

14 июня

Поедание разсоленной свинины и вымокшего бекона вызвало расстройство желудка у всех, кроме Сары Джейн. Она просто не ест. Я не могу взглянуть на её руку — волосатую, перепачканную кровью из-за постоянного ковыряния. Глаза — тёмные зеркала. В них больше нет белого, нет синего. Они никогда не закрываются. Они смотрят на меня.

Ранее я спустилась с фургона в поисках еды и увидела, что спицы колёс сплетены лозами, словно шпалера в мамином саду. Один взгляд на наших волов — и я отвернулась, охваченная тошнотой. Силой воли я пыталась стать тонкой, как воздух. Вот моя отравленная мысль: если смогу скользить меж каплями дождя и оставаться сухой, то избегу воловьей участи. Но дождь покрывал равнину повсюду, а я оставалась в своём теле, бессильная сбежать. Клянусь, в тот миг я чувствовала удар каждой отдельной крошечной капли, и это сводило с ума. Я больше не могла сдерживать позывы. Царапала, царапала…

Я кричала, звала маму и папу. Разумеется, никто не ответил. Бизоны бродили между фургонами, захваченными лозами. Мир состоял из серых и чёрных размазанных пятен. Я никогда прежде не осознавала силу солнечного света давать форму предметам. Я умоляла Бога остановить дождь и обещала никогда больше не принимать дни Его как должное.

Голод погнал меня дальше. В пустом фургоне я нашла сухую буханку, завёрнутую в промасленную ткань. Вернувшись в наш фургон, мы поели с дядей Джоном, и даже тётя Марта съела немного. Я попыталась поделиться с Сарой Джейн, но та принялась бормотать и ковырять кожу на голове. Её волосы теперь выпадают целыми прядями.

В Сент-Луисе у нас с мамой за окном был ящик, полный герани. Когда шёл дождь, мы говорили за каждый цветок. Однажды она сказала с таким акцентом настоящей английской леди («О да, превосходный дождичек…»), что я чуть не упала со смеху. Это единственное, что может поднять настроение, и всё же не могу заставить себя произнести ни слова.

15 июня

Какой-то бизон врезался в наш фургон, разнеся дерево в щепки и разорвав лозы. Внезапно промеж нас явился огромный монстр с массивной фыркающей головой и смертельно острыми, качающимися рогами. Из-за потрясения, шума, ужаса всё происходило как в тумане, но я видела, как Джон и Марта провалились сквозь разрушенный пол, не желая или не будучи в силах расцепить руки, чтобы высвободиться. Я не смогла до них добраться. Монстр оказался между нами. Мне пришлось покинуть их и обратиться к кузине.

Сара Джейн смотрела на животное мягко, большие чёрные глаза казались старыми, печальными, звериными, в то время как бизон глядел на неё маленькими девичьими глазами, голубыми, как летнее небо. У существа на голове что-то вроде чепчика, клетчатые узоры среди свалявшейся шерсти и свисающие лоскуты — не могу заставить описать прочие чудовищные изменения. Я обхватила кузину обеими руками и оттащила от рушащегося входа.

Мы вывалились в грязь — словно берег реки растянулся на мили под лагерем, до того топкая земля. Меня обуял безрассудный ужас и я, не раздумывая, подняла нас обеих на ноги и потащила Сару Джейн слепым бегом прочь от фургона. Я вела нас мимо тёмных клубков лоз и смутных звериных форм, пока мы не споткнулись, поскользнулись, упали и оказались рядом с серым волом. Ему пришлось хуже, чем остальным — казалось, будто бедняге голову распотрошили вязальной спицей изнутри наружу. Мозг и осколки черепа ещё держались на жутко тонких ниточках. Пока я пыталась найти опору в грязи, болтающиеся рядом с воловьим языком глаза смотрели на меня.

Как только я обрела устойчивость, мне потребовалась всего секунда, чтобы втащить Сару Джейн в ближайший фургон. Убежище опасно накренилось и наполовину вросло в землю, но по крайней мере избавило меня от этих глаз. Сара Джейн тихо и довольно вздохнула, словно вернулась домой после долгого рабочего дня.

15 июня, позже

Сначала я не заметила тёмные деревянные распятия, впитавшиеся в текстуру древесины, иначе сразу бы признала фургон пастора Кемпла. Его самого видно не было. Стопки Библий превратились в мягкую бесформенную массу мокрых страниц. Корешки извивались сквозь промокший брезент, словно синие жилы.

Отдышавшись, я осмотрела Сару Джейн. Лицо побелело, будто под солнцем. Глаза съёжились до маленьких стеклянных шариков. Волосатые руки держали одну из кукол, окрасившую кожу в алебастровый цвет. Я узнала наш с мамой подарок на прошлое Рождество. Сара Джейн прятала её на теле, спасая от тёти Марты. Собственное красивое платье куклы висело лохмотьями, тонкими полосками, вползшими в плоть Сары Джейн. Клетчатые узоры плавали под кожей. Макушка куклы исчезала в её груди, словно наконечник индейского копья. Маленькие босые ножки болтались у неё на коленях.

Сара Джейн беззвучно шевелила бескровными губами. Я не знала, видит ли она меня вообще, но знала, каково это — когда у тебя забирают родителей, и я (честно!) не хотела, чтобы кузина чувствовала себя одинокой. Я обняла её и, не думая, призналась, что однажды в Сент-Луисе меня поцеловал Джек Дрейзер, и я боялась, что он попросит моей руки. Я впервые рассказала историю «БЕСЧЕСТИЯ»: как папу увели в кандалах и как мама разбила фоторамки в гостиной.

Сара Джейн начала шептать в каком-то ритме. Сначала я подумала, что она молится, но в словах была напевность. Пробивалась мелодия. Я вслушалась и узнала строчку из рождественских гимнов: «О, весть утешенья и радости».

16 июня

Ночь провели в фургоне пастора Кемпла, прижимая к себе дневник. На рассвете (едва различимом во тьме) я проснулась и обнаружила, что он прилип к левой руке, кожаный переплёт прочно пристал к ладони. Я боялась, что он поползёт дальше, но боялась и отрывать его, чтобы не ранить себя. Так что оставила всё как есть. Это не больно. Теперь я пишу слова на бумаге и на коже — не чувствую разницы. Всё просто ощущается как «я».

Я заверила Сару Джейн, что мы найдём её родителей и дойдём до Орегона пешком, если понадобится. Мною овладело яростное, незнакомое желание добраться до долины Уилламетт. Я говорила об орегонских парнях — мы обязательно их встретим.

Кажется, Сара Джейн ослепла. Каждый раз, когда она замолкает, я прошу спеть для нас, и она поёт.

17 июня

У пастора Кемпла сохранились сухие припасы в запечатанных контейнерах, не слишком помятых. У него есть табак, но огонь разжечь невозможно. Лозы полностью поглотили многие соседние фургоны. Дождь густой и гнилостный. Не могу найти дядю Джона и тётю Марту. Если никто другой не выведет нас отсюда, то мы справимся сами, Сара Джейн и я, плечом к плечу. Я построю ей тележку, если придётся, и мы сначала отправимся к Дымовой Трубе. Я пишу это на животе и под левой рукой. Мы уходим. Завтра наш день. Сердце готово разорваться. Завтра мы вырежем наши имена на Дымовой Трубе. Завтра мы идём на запад.

18 июня

Я проснулась в мире, ярком, какого никогда не видела, и выползла наружу. Шок от света был таков, что я рухнула на землю. Не думаю, что действительно потеряла сознание, ведь сердце колотилось от возбуждения. И всё же на мгновение мне приснилось солнце, льющееся сквозь занавески в моей спальне в Орегоне, в несуществующей пока спальне. Летнее утро! Можно поваляться в постели. Я пыталась заставить себя встать, выйти на улицу и почувствовать солнце, потому что ничто не вечно. И Сара Джейн тоже — она должна пойти со мной. Но я не могла сдвинуться с кровати. Простыни тёплые, сухие и чистые. Я зарылась под одеяло и, когда наконец открыла глаза, успокоилась и смогла оценить обстановку. Я сидела в запекаемой солнцем грязи. Спиной опиралась на спицы колеса фургона. Вдали Дымовая Труба высилась прямо, как на картинках, будто её вернули на место.

Рассматривая себя в ослепительном солнечном свете, ясно вижу урон, нанесённый дождём. Вдоль всей левой стороны не ясно, где кончаются страницы дневника и начинается моя кожа. Переплёт расползся от кончиков пальцев до плеч. Слова извиваются по моему телу, как татуировки моряка.

Наш разрушенный лагерь сушится и дымится на солнце. Проявились люди. Мужчины уже рубят лозы. Если мы все изменились, то так тому и быть. Мы построим свой дом в Орегоне, как и все остальные. И если наши новые соседи в долине Уилламетт захотят узнать, что с нами случилось, им стоит лишь попросить, и я предложу себя для чтения.