Оригинал прикреплен. Критика приветствуется.
Куда бы любовь ни шла, любящий последует за нею
Когда-то в доме с видом на холодное, северное море родилась девочка. Была она столь невзрачна, что отец её, капитан, промолвил:
— Бременем станет. Не сплавить её никому. — И, не взглянув более на дитя, ушёл на своём могучем корабле в море.
Супруга его, мечтавшая угодить мужу, была ранена этими словами в самое сердце и вскоре умерла. Случилось это меж двумя плаваниями.
Вернувшись, капитан впал в такую ярость, что изгнал саму память о жене. Так он убеждал себя в ничтожности потери.
А девочка жила и росла, словно назло ему. Материнский черт она почти не унаследовала, а вот от капитана взяла круглое лицо и мышастого цвета кудри. И хоть природа обделила её красотою, девочка отличалась богатством души и любила отца, даже не встречая взаимности.
Капитан же без устали твердил:
— Видно, Бог меня проклял, раз ниспослал такое дитя. Никто её не возьмёт. При мне ей оставаться вовек.
И нарёк он её Бреммой, ибо была она его бременем.
Шли годы, и Бремма превратилась в девушку. Лишь раз она позволила боли прорваться:
— Батюшка, как мне залечить рану меж нами? — спросила Бремма однажды, едва капитан вернулся из плавания.
Он отвернулся, не в силах смотреть на её лицо, по странной иронии судьбы так похожее на его собственное, и промолвил в холодный каменный пол:
— Нет между нами ничего, дочь. А будь — сыпал бы на такую рану соль.
— Соль? — переспросила Бремма.
— Моряцкое лекарство. Соль слёз или соль пота, или соль морской пучины в конце.
На этих словах он ушёл, а наутро отбыл как можно дальше, снимая тяжесть с души испытанным способом.
С той поры Бремма не трогала эту тему, нося боль в себе, как острый клинок. Соль слёз не смогла даровать исцеления, и девушка обратилась к труду. Пекла хлеб для бедных, выхаживала больных, держала за руки моряцких вдов. Но, когда закат уже угасал, всегда выходила на берег и с тоскою выглядывала парус отцовского корабля. А капитан возвращался домой всё реже и реже.
Однажды вечером, устав после дневных трудов, Бремма шла по кромке прибоя и вдруг ощутила недомоганье. Она сыскала камень, выступающий из воды, и села на него отдохнуть. Распустила юбки вокруг себя, и в сумерках они лежали, словно тяжёлые серые волны.
Не замечая хода времени, Бремма сидела недвижная, как сам камень. Взошла странная бледная луна. Вместе с нею из глубин поднялись малые создания моря. На миг они выпрыгнули из воды, освобождаясь от власти прилива. А потом, вослед за всеми, из пучины явился и сам русал.
Он вознёсся на гребне волны, и морская пена венчала его чёрные с зеленцой волосы. Руки его были высоко подняты, перепонки меж пальцев — прозрачны как воздух. В лунном свете казалось, будто он стоит на хвосте. А затем — один взмах того самого хвоста, и русала как не было, ушёл обратно в глубины. Он полагал, что никто не заметил его нырка.
Но Бремма заметила. Неподвижная и безмолвная, она увидела всё: и красоту русала, и силу. Увидела и полюбила, хотя большей ей приглянулась рыбья его половина — всё, на что Бремма могла отважиться.
Девушка не смела поведать о своих чувствах ни единой душе, ведь никому не было до неё дела. И тогда она забросила все свои занятия и стала бродить у моря с утра до ночи. Причём, как ни странно, отцовский парус уже не искала.
Вот почему Бремма не знала о возвращенье отца. Долго тот смотрел из-под приспущенных век, как она расхаживала по пляжу, ибо не мог прямо смотреть на неё. Наконец не выдержал:
— Хорош! Что бы тебя ни снедало, забудь об этом.
Даже капитан заметил, что с Бреммой творится неладное.
Девушка подняла на него глаза, и в них поблёскивали маленькие моря. Благодарная ему за внимание, она ответила:
— Да, батюшка, вы правы. Пора бы уже успокоиться.
Капитан развернулся и ушёл: у него стыла еда. Бремма же сразу направила стопы в то самое место, где набегали на берег волны.
— Всплывай. Всплывай и будь моей любовью, — тихо позвала она.
Ответом ей стал только пронзительный смех чаек, нырявших в море.
Тогда Бремма взяла палку и написала те же слова на песке, чтобы русал увидел их, если вернётся. Увы, прилив стирал её слова одно за другим прямо у неё на глазах. Вскоре на искристой полосе пляжа не осталось и следа от этого крика.
Бремма села на камень и заплакала. И каждая слеза её была океаном.
Но слова не пропали втуне. Каждый смытый с берега слог потянуло всё ниже и ниже, и ниже в глубины холодного, влекущего моря. Так, русал, возлежавший на коралловом ложе, прознал о зове и пришёл на него.
Весь день поднимался он к ней. Полночи искал ту самую полосу пляжа. А когда явился верхом на волне, с мощным всплеском вынырнул подле самого камня Бреммы.
Луна заливала серебром обоих: её — угрюмую тень на камне, и его — движенье и свет.
Бремма спустила к русалу белые руки, и тот обвил их своими. Единственная ласка, которую она собиралась запомнить навек. Девушка улыбнулась при виде его перепонок, а он рассмеялся при виде её тонких бесперепончатых пальчиков. Одно сильное движение – и русал подле неё. Даже в темноте Бремма ощущала на себе его взгляд из-под путаницы светоносных волос.
Он просидел рядом с нею всю ночь. И Бремма полюбила человека в нём столь же сильно, как рыбу, ибо в той безмолвной ночи они были неотделимы.
А позднее, незадолго до рассвета, она уложила его руки ему на грудь и, набравшись храбрости, вопросила.
— Сможешь ли ты меня полюбить?
Но у русала не было языка, чтобы поведать ей о том над волнами. Он мог говорить с нею лишь под водой нежным порханием рук, подобным завораживающему танцу птичьей стаи. И потому без слов заглянул ей в глаза и указал на море.
А затем, когда из-за края мира уже забрезжили первые лучи солнца, развернулся и, стрелою уйдя в воду, исчез.
Подобрав отяжелевшие от слёз и воды юбки, Бремма встала. Бросила один-единственный взгляд на берег и отцовский дом вдалеке, а потом нырнула вслед за русалом.
Море вплело ей в волосы жемчуга пузырьков и надуло колоколом юбки. Крошечные разноцветные рыбки вились между её пальцев. Вода разрисовала ей лицо серебром, а в глазах её отражалось всё море.
Первый раз Бремма была прекрасна. И последний.
цитировать
свернуть ветку
