В базе ФЛ

Путеводитель по колонке

Оригинал прикреплен.

Вводная часть написана Дипсик, проверялась по минимуму.

Эмми Итяранта — финская писательница, автор поэтичных антиутопий и спекулятивной фантастики, в чьих текстах экология, древняя мифология и лирика сплетаются в единое полотно. Её дебютный роман Teemestarin kirja («Дневник чайного мастера») переведён более чем на двадцать языков, а сама она свободно пишет и на финском, и на английском (как в случае с рассказом ниже). Итяранта не раз обращалась к «Калевале» — финскому национальному эпосу — и черпала из него вдохновение для своих сюжетов.

Предлагаемый вашему вниманию рассказ «Дорогами серебряными, путями золотыми» (Roads of Silver, Paths of Gold) звучит как голос древнего существа, но говорит о сегодняшнем разрыве между человеком и природой.

Эмми Итяранта

2018

Когда-то в лес приносили кости, закапывали у корней дерева и вешали на высокий сук медвежий череп. Его гладкие округлые глазницы смотрели туда, где рождается свет.

Никто больше не поёт старинные песни. Да и не заглядывает сюда никто в сиянии дня — только ночью, если приходит вообще. Но я по-прежнему здесь: несу дозор, отсчитывая мгновения до того часа, когда вновь придётся отправиться в путь.

На этот раз людей оказалось всего трое.

Двое младших выглядели так, словно мечтают оказаться как можно дальше. Старший же искал уединения. Он хотел поговорить со мной, вернее, с тем, кем меня считает.

«Колобок медоволапый, яблочко лесное, красавец бора»,[1] — мысленно повторял он.

Древние слова, отголоски языка, на котором этот народ говорил задолго до того, как записал свои песни в книги. По деревьям скользнул свет, угас вдали рокот мотора: принёсшие кости ушли, но внутри меня всё ещё звучал монотонный напев того человека.

«С плеч Большой Медведицы,

С ветвей древа высокого,

По небесам и усыпанным облаками птичьим тропам,

Путями золотыми да дорогами серебряными»[2].

Древние слова, знакомые мне, сколько себя помню. Когда-то это заклинание пронеслось через всю Вселенную и пробудило меня в моём далёком мире. Во всяком случае, там мне тогда показалось.

Все мы — лишь пыль в безбрежности космоса, ничто, пока кто-нибудь не признаёт саму возможность нашего существования.

Моя родина — мир безмолвных равнин и скованных льдом морей, и те, кто делил его со мной, были столь же молчаливы. Им хватало тепла горячих расщелин на морском дне и пропитания, даваемого водой. Они не покидали облюбованных мест, но мой разум стремился к иному. Стоило всплыть на поверхность, как моё внимание приковывали огни в чёрном небе, навевая грёзы о других мирах.

До сих пор не могу объяснить то, что произошло. Сначала царил мрак. Затем сквозь темноту пробился невнятный гул, расколовший её надвое. Отголоски уловленной мной музыки разнеслись на невообразимо далёкие расстояния, окатили меня, подобно волне, и отхлынули. Слова были непонятны, но в них ощущался зов. Он всё больше завладевал мной, преображая тишину, что сопутствовала моему паре́нию среди льдов и отдыху возле раскалённых подводных гейзеров.

Я спрашивал свою семью, такую же пыль, как сам, не слышат ли они эту музыку. Большинство ничего не замечало. А те, кто её уловил, не выказали интереса. Для меня же гул с каждым мгновением набирал силу. Однажды ночью, когда я наблюдал за небом, тьма наверху расступилась. Бросив последний взгляд на родной мир, я устремился на эту музыку и позволил ей увлечь себя прочь.

Меня выдернуло из моря и безмолвия. Свет и тьма мелькали, проносясь мимо. Странствие было долгим. Птичьими тропами, с плеч созвездия, дорогами серебряными и путями золотыми я прибыл в новый для себя мир.

Возможно, моя сущность оказалась настолько для него чужеродной, что связь между мной и гулом оборвалась, а может, само путешествие отняло слишком много сил. Встретила меня лишь тишина. Испугавшись, я попытался найти дорогу назад, но небеса уже сомкнулись.

Оставалось лишь одно: задержаться здесь.

Какое-то время я просто наблюдал. Жизнь принимала множество форм, и все они казались мне странными. Высокие, увенчанные зеленью создания, чьи конечности уходили глубоко под землю, заинтересованно шевелились, ощущая моё присутствие. Твари с бурым, рыжим и серым мехом, разгуливавшие на четырёх ногах, а также большие и малые твари, что летали по небу, подолгу разглядывали меня и порой приближались. Но я был лишь горсткой светящихся пылинок, к которой быстро теряли интерес. Однако больше всего меня удивляли существа, которые ходили на двух ногах. Движения их разума отличала сложность; в поисках удачи эти создания обращали взоры к незримым силам.

И вот однажды я вновь уловил знакомый гул. Я последовал за ним в деревню, скользнул в небольшой шатёр из звериных шкур. Гул перерос в песнопение.

Впервые я увидел ту, что меня призвала.

Её светло-коричневое лицо было изрезано глубокими, словно трещины в камне, морщинами. Она покачивалась, распевно читая заклинание, и её длинные седые волосы летели вслед за движениями головы, которую венчал убор, украшенный двумя оленьими рогами. Глаза её были закрыты, но, стоило мне войти в шатёр, как сразу распахнулись.

Затем она упала передо мной на колени, коснулась лбом земли и протянула чашу с подношением.

Внутри лежало блестящее красное сердце — достаточно крупное, чтобы принадлежать человеку.

К тому времени я уже знал: мало кто из обитателей этого мира способен видеть меня или слышать. Если и замечали, то принимали за нечто иное, чем я настоящий. Этих людей ограничивало несовершенство их человеческих чувств, рамки в уме и заслоны вокруг сердец. Она — первая призывательница — действительно меня видела, но не так, как я сам и моя далёкая пылевая семья. Это двуногое обращалось ко мне как к порождению своего мира. Называло хвойношубой владычицей леса. Несло дары: питьё и пищу, приготовленные из всего, что росло вокруг. В их мире у меня не было плоти, и я не мог вкусить подношения, но вскоре научился воспринимать их как знаки почтения и благодарности.

Прежде чем я осознал, кем меня представляет разум той призывательницы, несколько раз сменились времена года. Жители деревни привязывали к обуви длинные деревяшки и скользили по снегу к пещере в скале. У входа они поднимали шум. Вскоре оттуда появлялся пугающе-сильный зверь с тёмно-бурой шерстью и когтистыми лапами. Когти сонно били по воздуху, но охотники брали зверя в кольцо, ощетинивались металлическими остриями копий.

Снег обагрялся кровью.

Как только сердце зверя останавливалось, его тело отвозили в поселение, где под песни, восхвалявшие красоту и силу поверженного врага, с него снимали шкуру и отсекали ему голову. Разделанные части вносили в чисто выметенный дом, шкуру вешали на стену, голову опускали в кипящий котёл на печи, а затем пили и ели за длинным столом.

Потом кости относили в лес и закапывали под деревом, на ветвях которого уже белело несколько черепов. Новый вешали высоко и так, чтобы смотрел туда, где рождается свет. Люди благодарили медведя и духов за дарованные мясо и мех, прося лес забрать кости обратно, чтобы мог породить новых медведей.

Затем ко мне обращалась первая призывательница. Хонгатар — так меня теперь называли. Она вглядывалась в мою звёздную пыль и там, где другие не замечали ничего, видела праматерь всех медведей, приведшую их в этот мир из-за звёзд.

Люди несли мне дары и говорили со мной. Первая призывательница перестала танцевать, испустила последний вздох и обратилась в прах. Её сменила вторая, третья, а затем и бессчётная вереница других, потому что человеческие жизни хрупки. Я научился слушать их послания и понимать слова. В обмен на подношения шаманы просили защиты, богатого урожая, здоровых детей и обилия рыбы в озёрах. Чем больше люди обращались ко мне, тем сильнее я становился. В благодарность я старался дать им, что мог. Нашёптывал рыбам под водой мысли приблизиться к деревне. Тихонько говорил коровам на ухо, где на пастбище самые сочные травы. Пел овсу в полях, чтобы тот рос высоким и золотистым. А когда деревне грозил враг, я поднимал на озере бурю и застилал небо огнём, не давая кораблям чужаков приставать к берегу.

Иногда шаманы освобождали свой дух от оков тела. Именно в такие моменты нам было проще всего общаться. Они просили совета и молили о помощи в исцелении хворей. Я черпал знания из воспоминаний о своей далёкой семье, и больные выздоравливали. Я брал шаманов в дальние странствия по серебряным дорогам и золотым путям, сквозь прорехи в пространстве приводившие нас в иные миры. Мои спутники чертили карты этих мест на звериных шкурах, натянутых на деревянные рамы, чтобы потом выбивать ритм, который поможет ускорить путь и найти дорогу домой.

Я больше не был просто пылью в космосе. Я обрёл своё место.

Но однажды всё изменилось. Леса вырубались, черепа сбрасывались на землю, и мне больше никто не пел песен. Люди изменили пути ветров и русла рек, отравили воздух и воды. Шаманов теперь мало. Тех, кто относит кости в чащу, — тоже. Человек не перестал брать, но разучился отдавать взамен.

Деревья слабы. Звери слабы. Вера людей во что-либо за пределами собственного внутреннего мирка — слаба.

Слаб и я. Когда-то был огнём и громом, а теперь только горстка света и пыли, и голос мой — лишь шёпот.

Я всё чаще ловлю себя на том, что смотрю на звёзды, выискивая путь, которым попал сюда давным-давно. Если найду его и вернусь домой, не знаю, что меня там ждёт. Вдруг моя пылевая семья изменилась до неузнаваемости, и я окажусь для них чужаком, которого изгонят или того хуже? А может, они остались прежними, но я сам изменился настолько, что мы больше не поймём друг друга? Что, если среди них сохранилась легенда о любопытном глупце, который много эпох назад внял зову иных миров и ушёл навсегда?

Наблюдая за утекающими временами года, когда свет то прибывает, то убывает, подобно луне, я задаюсь одним вопросом. А что, если своим заклинанием первая шаманка сотворила нечто большее, а не просто перенесла меня в свой мир? До пробуждения здесь я помню всё очень смутно. Возможно потому, что именно тогда пришло моё время проснуться, и оно совпало с музыкой звёзд?

Или же в меня вдохнула жизнь сама музыка?

Все мы — лишь пыль в безбрежности космоса, ничто, пока кто-нибудь не признаёт саму возможность нашего существования.

Во времена моей наибольшей силы люди верили в свои представления обо мне. Но стоило им позабыть, что и они часть круговорота природы, а не некто отдельный от него, — и моя сила истаяла вместе с их верой, как и у ветров, вод и зверей.

Впрочем, есть и другая вероятность. Именно она удерживает меня здесь с тех самых пор, как я начал грезить о возвращении домой, хотя, наверное, у меня больше нет дома.

Возможно, не люди пробудили меня к жизни.

Возможно, я сам стал их творцом.

Вдруг их песня родилась в тот самый миг, когда я проснулся и смог вообразить такое? Вдруг до этого их мир был лишь одной из множества вероятностей, и когда её допустило живое существо — пусть и бесконечно далёкое — эта вероятность превратилась в песок, моря, небеса, деревья, животных и людей.

Не знаю, что станет с ними, когда я уйду.

Недавно я уловил слабый гул, и невыразимое словами чувство нахлынуло на меня, подобно волне, и ушло. Гул столь далеко, что я едва его ощущаю. Время на исходе, вскоре мои силы совсем иссякнут.

В один из череды коротких дней, которыми планета обязана своему вращению вокруг солнца, тьма наверху расступится, и я вновь отправлюсь в путь. Ступлю на птичьи тропы и звёздные плечи, на золотые пути да серебряные дороги. Я последую за музыкой иного мира, который, возможно, только что появился на свет.

Уходя, я представлю себе высокое древо и пламенно-белый череп на его суку. Лучи восходящего солнца играют на гладких глазницах, больше не способных видеть, как всё обращается в прах.

[1] Колобок медоволапый, яблочко лесное, красавец бора... — Эпитеты из руны 46 карело-финского эпоса «Калевала», используемые для иносказательного обращения к медведю. Приводятся по переводу А. И. Мишина и Э. С. Киуру.

[2] Отсылка к карело-финскому мифу о небесном происхождении медведя. Согласно преданию, зверь родился на небесах, близ Солнца и Луны, на плечах семи звёзд Большой Медведицы. Вспышка — и явился новорождённый. Девы воздуха, бережно опустив его на землю в золотой колыбели, оставили ту на ветви сосны. В лесном чертоге медведя качали и выкармливали лесные богини: Дева черёмухи, Дева можжевельника, Дева рябины и Хонгатар (Дева сосны). Именно Хонгатар занимает особое место в медвежьих мифах, поскольку жизненный цикл этого зверя неразрывно связан с её владениями — бором.

В базе ФЛ

Путеводитель по колонке

Оригинал прикреплен

Сэнди Петерсен

2012

В давние времена, столь древние, что сомневаться в истории будет негоже, некто господин Мандарин владычествовал над одним островом. А врагами его главными были люди морские, подводный народ. Те и рыбаков губили, и хвори на береговые селенья насылали, и бури призывали, чтоб корабли в щепы разбивало. Все эти напасти не были для Мандарина внове, и подданные его научились выживать, невзираючи на козни.

И вот однажды рыбаки господина Мандарина изловили и привели пред его очи поганое чудо морское. В ответ на вопросы чудо лишь рассмеялось да молвило, что остров на погибель обречён. «Что ты имеешь в виду?» — осведомился господин Мандарин. Чудо вновь засмеялось и ответствовало, что подводный народ наконец сумел наслать на остров амок, что на их наречии значит «нечто, наделённое силой разрушения». Господин Мандарин велел казнить пленника, да только слова эти крепко в памяти засели.

И тогда господин Мандарин принялся амок истреблять-изводить. Опасаючись, что амок затаился в лесах, он приказал охотникам, углежогам и дровосекам обыскать все чащи. Опасаючись, что амок укрылся средь высоких хребтов каменных, он отправил своё воинство согнать всех горцев с нажитых мест, убивая, коль вздумают противиться. Опасаючись, что амок таится в домах, руками построенных, он приказал горожанам зорко следить за соседями и доносить друг на друга. Опасаючись, что амок блуждает в мире магии, он повелел мудрецам обыскать семь сфер бытия.

Вскоре злые дела амока дали о себе знать, хоть его так и не сумели найти. Кровожадное зверьё разоряло фермы. По острову прокатился голод. Флотилии белых кораблей разметало бурями. Средь народа расплодились воры и преступники. Только мудрецам сопутствовала удача: они донесли, что амок спрятался во дворце господина Мандарина.

Лишь один обитатель прибавился там за последнее время — сын самого правителя, родившийся за день до того, как изловили морское чудовище. Неужели его дитя и есть амок? Господин Мандарин не нашёл в себе духа убить мальчика, но отослал с острова на последней целой лодке. Затем он стал ждать, что напастям придёт конец. И когда он сидел в своём ветшающем дворце, слушаючи, как стенает его измученный нищетою народ, в пустую залу ввалилось огромное чудо морское, ещё больше и поганее первого.

— Что происходит? — с мольбою в голосе возопил господин Мандарин, совсем обезумев.

— Амок погубил тебя, — молвило чудище.

— Я сделал всё, что мог, — принялся оправдываться господин Мандарин. — Я послал охотников, углежогов и дровосеков прочесать дикие места…

— И оттого не били они зверя, не жгли уголь, не рубили дрова. Расплодились кровожадные твари, не на чем стало готовить, не из чего мебель делать и дома строить.

— Я прогнал горцев, — завопил господин Мандарин.

— И посему не сумели они предвидеть бури, от которых потонули твои корабли и опустела гавань.

— Я велел каждому человеку следить за соседом, — вскричал господин Мандарин.

— И потому никто никому не доверял. Рушилась дружба. А судьи так погрязли в разбирательстве взаимных доносов, что преступники свободно продолжали бесчинствовать.

— Я даже сына своего отослал, — сокрушался господин Мандарин в безысходной печали.

— И потому нет у тебя наследника. Жди: вскоре к твоим бедам прибавятся и междоусобицы.

Господин Мандарин выпрямился во весь рост, собрал последние остатки былого величия и вперил в чудище огненный взор.

— Повелеваю тебе, тварь из бездны! Отвечай, где амок?

— Амок — ты сам.

В базе ФЛ

Путеводитель по колонке

Оригинал прикреплён

Мои Дерлеты:

«Гроб Лиссы» (первый рассказ)

«Дикий виноград» (хищное растение)

«Золочёные часы» (призраки)

Август Дерлет — фигура в мире pulp-литературы легендарная. Сооснователь издательства Arkham House, верный апостол Лавкрафта, хранитель его наследия — это мы знаем. Но Дерлет писал не только «странные истории» и мифы Ктулху. У него есть и другая грань: бытовая готика, чёрный юмор, рассказы, где ужас прячется не в космической бездне, а, например, в лондонском особняке.

«Тётушка Магриджа» — образец такого подхода. Никаких древних божеств, запретных книг и запредельных измерений. Только скупость, лицемерие и внутрисемейная ненависть. Дерлет разворачивает эту историю с той неторопливой жестокостью, которая была в ходу у старых мастеров Weird Tales, — и финал здесь, как водится, не оставляет сомнений: скупой платит дважды.

Август Дерлет

1935

Заметив у тротуара машину тётиного врача, мистер Линдер Магридж вошёл в дом и принялся ждать в маленьком вестибюле, пока медик спустится из комнаты старухи. Магридж был человеком методичным, и в тот момент его упорядоченный ум занимала мысль о тётушкиной смерти — событии, которое всё близилось, но никак не наступало. Он стоял, стягивая перчатки (трость уже обосновалась в подставке, а шляпа — на вешалке), и мысли его не отличались добротой.

Не имело смысла притворяться, будто он горюет о тётушке Эдит. Между ними никогда не было любви, хотя старуха, вероятно, осознавала это меньше, — ведь теперь, уверившись в её скорой кончине, он мог даже проявить любезность. К тому же его раздражала необходимость содержать Эдит и её старую горничную. Сумма, учитывая солидный доход, была невелика, но сам факт этих трат вызывал досаду. Да и присутствие тётки стесняло на каждом шагу. Верна себе — вредничает, затягивает с уходом, размышлял он.

Несмотря на безупречный дневной костюм, в душе Магридж был крайне прижимист, за что тётя частенько выговаривала ему в те времена, когда он ещё не давал себе труда напоминать ей о полной зависимости от него. Грузный и толстощёкий, Магридж казался добрячком, но это впечатление не соответствовало мелкой душонке. Добавьте пухлые, почти отёчные руки, свиные брыли и глубоко посаженные глазки — и за фасадом лондонского джентльмена проступает вульгарный богатый выскочка, каким он и был на самом деле. К счастью для Магриджа, мало кто из знакомых замечал эту метаморфозу. На него почти не обращали внимания: не любили, но и не питали неприязни.

Доктор спустился по лестнице, когда Магридж уже начал закипать от нетерпения.

— Ну-с, сэр? — агрессивно осведомился он.

— Силы медленно покидают её, мистер Магридж, — ответил доктор, поставив саквояж на пол, и принялся накидывать пальто. — Скорее всего, ваша тётушка… — Он помедлил, задрав голову к углу потолка. — К завтрашнему вечеру всё закончится.

— Можно ли что-то сделать? — спросил Магридж с неожиданной учтивостью.

— Ровным счётом ничего. Разве что исполнять любые её прихоти, ведь она определённо умирает. Впрочем, сильных болей ваша тётя не испытывает, так что здесь будьте спокойны.

Магридж ответил деревянной улыбкой и, напомнив доктору, что ждёт от него счёт за услуги, пожелал доброго дня. Затем медленно поднялся к тётке. Она утопала в перинах, а служанка рядом сжимала руку подопечной со всей преданностью одной старушки другой.

— Добрый день, тётя Эдит, — произнёс он с фальшивым радушием, которого никогда не чувствовал в присутствии этих двух женщин.

Тётя Эдит тихо пробормотала его имя, служанка же не сказала ничего. Затем больная вновь завела разговор на тему, которой он запретил ей касаться. Речь зашла о доме, где старуха жила и теперь лежала при смерти.

— Это всё-таки мой дом, — прошептала она.

— Я выкупил его после твоего банкротства, не забывай, — резко оборвал её Магридж.

— Ты не имел права менять здесь всё по своему вкусу, — продолжала старуха не слушая. — Мог бы подождать моей смерти.

— Полно тебе, тётя Эдит, — твёрдо вмешался он.

— Пришёл напомнить, что последние годы я живу от твоих щедрот и за мою смерть придётся платить из них же? — Старуха повернула голову и посмотрела на Магриджа с такой тёмной ненавистью в тускнеющих глазах, что даже он при всей своей невозмутимости вздрогнул и что-то невнятно буркнул в воротник.

Повисло неловкое молчание. Магридж всё сильнее чувствовал незримую связь между обеими женщинами и взаимную ненависть, с которой они смотрели на него. Вскоре, однако, он взял себя в руки и попытался приструнить их суровым взглядом.

— Тебе что-то от меня нужно, тётя Эдит?

Старуха безуспешно попыталась кивнуть и прошептала:

— Да.

— Что именно?

— Я хочу, чтобы ты позволил Элси жить здесь до самой её смерти.

Магриджа передёрнуло. Он бросил взгляд на седую голову, склонённую над служанкой, которая тихо всхлипывала в руку, и подавил желание отказать тёте в последней просьбе.

— Будь по-вашему. Обещаю, что Элси останется со мной. В конце концов, она наша ближайшая родственница, не так ли, тётя?

— Очень дальняя кузина, да. Увы, больше у нас никого нет, ведь ты так и не женился, Линдер. — Помолчав, она добавила: — И чтобы я никогда не слышала, как ты попрекаешь её своей добротой. Если посмеешь её третировать, как меня... — Внезапно она затряслась от кашля, не давшего закончить фразу, а потом забыла, что хотела сказать.

Ночью старуха скончалась.

Едва предав тётю земле, Магридж уже обдумывал, как бы избавиться от Элси. Намерение было тем более предосудительным, что он вполне мог себе позволить приходящую прислугу, а Элси, тихая и незаметная, ничуть ему не мешала. Но он не мог отделаться от чувства, что та его ненавидит, и в этом не ошибался. Старуха насмотрелась на его жестокое обращение с Эдит Магридж и прониклась к нему вечной враждой. Теперь она лелеяла эту ненависть как последнее, что связывает её с лежащей в могиле подругой.

Вскоре Магридж убедил себя, что должен ожесточить сердце — какая милая ирония, ведь его сердце и так было каменным! — и выжить старуху из дома мелкими придирками. Тем же вечером он при первом же удобном случае напомнил Элси, что она живёт здесь исключительно из милости. Старушка ушла к себе в слезах.

Этот результат при всей своей неприятности убедил Магриджа в успехе кампании: вскоре Элси сама покинет дом, не желая сносить постоянные попрёки. Он устроился в кресле с юридическим справочником, из которого узнал, что в случае внезапной смерти и отсутствия завещания всё имущество переходит ближайшему родственнику (разумеется, за вычетом налога в пользу Короны). Это напомнило, что сам он завещания ещё не составил. Магридж сделал мысленную пометку заняться им при первой возможности, поскольку считал крайне нелогичным расклад, при котором всё его состояние достаётся Элси.

Поднимаясь в ту ночь по лестнице, он споткнулся и упал. Серьёзных травм удалось избежать лишь потому, что успел ухватиться за перила. Тем не менее он сильно ободрал голени и расшиб колено.

Придя в себя, он счёл это происшествие странным. На ступенях ничего не лежало, ковровая дорожка была плотно прибита. Поразмыслив, Линдер Магридж пришёл к выводу, что ему попал под ноги какой-то предмет. Однако при осмотре лестницы и вестибюля ничего не удалось найти.

Лишь когда Магридж раздевался, собираясь лечь спать, ему пришла мысль, что причина, по которой он потерял равновесие, — банальная подножка. Во всяком случае, было очень похоже. А ещё за миг до падения он слышал едва уловимый звук — будто рядом прошелестели юбки.

Эти мысли привели Магриджа в ярость. Он залпом осушил стакан виски с содовой и лёг в постель. В ту ночь ему приснилось, будто тётя Эдит сидит у него на груди и читает нотации — совсем как в детстве, когда он сопровождал её на пляж или в деревню. Распекала старуха Магриджа весьма сурово. Проснулся он в поту, сам не свой, и даже почудился голос покойницы: «Это мой дом! Ты не имеешь права менять здесь всё по своему вкусу!». Магридж уснул снова, виня в галлюцинации недавний виски.

Утром он вёл себя с Элси неописуемо грубо, но на сей раз старушка держалась с каким-то вызовом и не порадовала слезами. Это так вывело Магриджа из себя, что он бросил завтрак недоеденным и ушёл в контору, громко топая. Он решил, что с Элси нужно держаться ещё жёстче. После его ухода старушка долго плакала, но Магридж об этом, конечно, не знал.

Домой его поджидало тяжёлое потрясение. Утром он не заглядывал в библиотеку, так что теперь вошёл туда впервые за день. И остолбенел при виде разгрома. Часть книг кто-то разорвал пополам и бросил в камин, хотя огонь там не горел. Все привозные статуэтки оказались разбиты, а два предмета мебели в стиле модерн теперь годились разве что на растопку.

Магридж оглядел комнату: уничтожено было почти всё, что можно, уцелела только пара старых кресел да золочёные часы на каминной полке. В холодном бешенстве он отправился к Элси с упрёками. Однако та торжественно поклялась, что в библиотеку не заходила. И добавила, что погром, если он вообще был, случился, верно, ещё прошлой ночью — иначе как объяснить грохот и шум, не дававшие ей уснуть до самого утра?

Магридж уставился на неё в изумлении.

Если он желает принимать молодых особ в такой час, продолжала Элси, стоит ли удивляться подобным историям.

***

— Молодых особ! — вскричал ошеломлённый Магридж, почти не помня себя от ярости.

— Во всяком случае, одна женщина точно была, — ответила старушка всё ещё дерзко, но уже не так уверенно. — Я слышала, как она на вас кричала. Даже разобрала часть слов.

— Каких? — требовательно буркнул Магридж.

Она сказала: «Это мой дом! Ты не имеешь права менять здесь всё по своему вкусу!». Внезапно осознав, когда последний раз слышала эти слова, Элси разразилась слезами и поспешно ушла к себе.

Магридж очень расстроился. Он тоже слышал эти слова. Но во сне. Или нет? Развернувшись на каблуках, он поспешил обратно в библиотеку, словно желая убедиться, что разгром ему не приснился. Увы, нет. При виде разрушений его скупая душа содрогнулась, к горлу подступил комок.

Глядя на уцелевшие предметы, Магридж через мгновение понял, что золочёные часы, несколько старых кресел и большинство целых книг принадлежали тёте Эдит ещё до того, как он завладел домом.

Магридж принялся разбирать обломки; его не покидало странное чувство, что во время работы за ним кто-то наблюдает. Он мог поклясться, что даже слышал хихиканье, жутко похожее на резкий смех тёти Эдит. Разнервничавшись, он решил, что сон — лучшее лекарство от всех бед, и удалился в спальню раньше обычного.

Тем вечером он избежал падения на лестнице лишь благодаря тому, что поднимался очень осторожно, словно ожидая подвоха. Снова послышался шелест юбок — точь-в-точь как от старого платья из чёрного шёлка, которое носила тётя Эдит.

Хотя Магридж не был трусом, той ночью он запер дверь спальни. Но ни один замок не спасёт от виде́ний, и тётя Эдит вновь вторглась во сны — безобидная на вид, но разъярённая тем, что он сотворил с её садом после того, как навязал свою фальшивую щедрость. Магридж опять проснулся в холодном поту и отчётливо услышал затихающий голос: «Гвоздики, надо же! А ведь мог посадить лобелии!».

Заснуть больше не удалось. Утром он спускался по лестнице с такой осторожностью, что это выглядело почти смешно. За завтраком выглянул в палисадник — предмет его самовлюблённой гордости — и тут же потерял аппетит.

Торопливо выйдя из-за стола, Магридж выскочил из дома. Цветник и впрямь превратился в неказистую груду зелени. Кто-то вырвал с корнем все любимые гвоздики и голландские тюльпаны. А примулы и лобелии не тронул.

На этот раз Магридж не пошёл к Элси: боялся услышать очередные неприятные подробности.

В желудке замутило, накатил нешуточный страх. По пути в контору Магридж приостановился в вестибюле и, позвонив своему поверенному из Линкольнс-Инн, договорился о встрече. Странное предчувствие подсказывало, что не сто́ит затягивать с завещанием.

Рабочий день прошёл неудачно. Возвращаясь домой, Магридж с тревогой размышлял о том, что его там ждёт. К счастью для его душевного равновесия, ничего необычного не произошло. К вечеру он немного восстановил присутствие духа и взялся за недавно изданный роман. За ужином выплеснул скверное настроение, нагрубив Элси, но та лишь смотрела блестящими глазами, полными ненависти. На мгновение показалось, что рядом с ней сидит ещё кто-то с таким же ненавидящим взглядом… но никого не было видно.

Тем не менее мысль оставила неприятный осадок. В память о тёте Эдит он пошёл на уступку: пусть сад украшают лобелии — ведь это её любимые цветы. Впрочем, уступка, разумеется, не стоила ему ничего, поскольку все остальные растения кто-то уже уничтожил, и вырастить новую красоту на руинах клумб он бы до осени не успел.

Казалось бы, после череды странных происшествий Магридж должен отказаться от своей кампании против Элси. Но не на того попали! Он не собирался уступать ни на йоту. Ночью он поднимался в спальню с той же осторожностью, что и утром, спускаясь по предательским ступеням. Более того, поклялся бы, что однажды невидимка вновь пытался поставить ему подножку, но Магридж избежал ловушки и испытал мрачное удовлетворение от своей ловкости.

Снова приснился сон: он играет в карты с тётей Эдит, у которой одни пиковые тузы, — целых полдюжины и ещё неизвестно сколько в рукаве. И тётя говорит ему с угрюмой безжалостностью: «Теперь тебе придётся умереть, Линдер. Ты вёл себя по отношению ко мне очень жестоко… достаточно вспомнить мебель, лобелии… Помнишь, я обещала, что ты умрёшь, если обидишь Элси? Так тому и быть!». Говоря это, тётя выкладывала на стол пиковые тузы. Магридж хорошо знал: у гадалок, особенно цыганок, они почему-то символизируют смерть. Сон был не из приятных; чем бы всё кончилось — неизвестно, потому что Магриджа разбудил бой часов и одновременный с ним звонок телефона в вестибюле.

Телефон звонил настойчиво, и, как это свойственно деловым людям, Магридж бросился вниз по лестнице, чтобы ответить. На полпути он споткнулся обо что-то, похожее на выставленную ногу, и кубарем полетел вниз под отчётливое хихиканье тёти Эдит.

Телефон продолжал надрываться, и Элси в конце концов сняла трубку. Звонил поверенный Магриджа, раздражённый тем, что тот не явился на встречу.

Старушка, разумеется, ничего не могла поделать, ведь отвлёкшись на телефон, Магридж забыл об осторожности и сломал на лестнице шею. Поскольку он не оставил завещания, всё состояние унаследовала Элси, что было для неё весьма кстати. Она с большим вниманием относилась к мелочам, дорогим сердцу покойной. Особенно к лобелиям.

В базе ФЛ

Путеводитель по колонке

Оригинал прилагается

Ещё Дерлет в моём переводе:

https://fantlab.ru/blogarticle94967 (литературный дебют автора; об ужасах инквизиции)

https://fantlab.ru/blogarticle91346 (о родном Висконсине, убийстве, нечистой совести и козодоях; финал примерно такой же как в "Часах")

Дерлет как наследник Лавкрафта и систематизатор жанра

Август Дерлет (1909–1971) известен прежде всего как человек, спасший наследие Говарда Филлипса Лавкрафта. После смерти Лавкрафта в 1937 году Дерлет вместе с Дональдом Вандреем основал издательство Arkham House (1939), чтобы публиковать произведения друга — ни одно крупное издательство не взялось за этот труд . Первой книгой стал сборник The Outsider and Others (1939).

Именно Дерлет ввёл в обиход термин «Мифы Ктулху» (Cthulhu Mythos), систематизировав разрозненные элементы лавкрафтовской вселенной . Он также завершил несколько незаконченных рукописей Лавкрафта, опубликовав их как «посмертные коллаборации» — практика, вызывавшая споры, но сыгравшая ключевую роль в популяризации жанра .

Ключевое различие: манихейство vs. космический ужас

Главное концептуальное расхождение между Дерлетом и Лавкрафтом — в отношении к вселенной. Лавкрафт создавал космический ужас, в котором человек сталкивается с аморальной, безразличной вселенной, где нет добра и зла. Дерлет же, будучи католиком, привнёс в жанр манихейство: борьбу добра и зла, где добро (в лице так называемых «архетипических богов») может победить .

Критик С.Т. Джоши, ведущий исследователь Лавкрафта, называет эту трансформацию «наименее почтенной фазой деятельности Дерлета» . Однако именно благодаря этой систематизации «Мифы Ктулху» превратились в узнаваемую вселенную, которую могли развивать другие авторы.

Рассказ «Золочёные часы» (The Ormolu Clock, 1950) показателен тем, что здесь Дерлет отходит от «божественного» манихейства, демонстрируя другую сторону своего метода: логика и психологизм сталкиваются с иррациональным, но финал (самоубийство убийцы, столкнувшегося с содеянным) несёт явный нравственный подтекст — почти средневековое «возмездие как очищение», отсутствующее в оригинальных текстах Лавкрафта.

«Психический остаток» (psychic residue) — дерлетовская концепция

В рассказе Милворд пренебрежительно отзывается о теории «психического остатка» (psychic residue) . Это ключевое понятие для дерлетовского направления: события оставляют след в материальном мире, который при определённых условиях (в данном случае — механическое повторение времени) может проявиться вновь.

Дерлет систематически разрабатывал эту концепцию в сборнике Dwellers in Darkness (1976), куда вошли и «Золочёные часы» . Издательство Arkham House в аннотации к сборнику называет эти произведения «мастерскими по части необъяснимого» (mastery in the realm of the uncanny)

Август Дерлет

1950

В понедельник Феликс Хэтчер остро осознал, что каминной полке в его кабинете недостаёт украшения. Недолго думая, он отправился на поиски подходящей вещицы и уже к полудню вторника нашёл прелестные часы из золочёной бронзы, которые идеально встали на полку между парой серебряных подсвечников по центру.

К среде возникла совершенно иная проблема. После скромного ужина в честь новоселья Хэтчер отправился спать в разумное время — около полуночи, однако через два часа его разбудили обстоятельства, которые не привиделись бы ему и в самых диких снах. Об этих обстоятельствах он и рассказал Блейксли в клубе.

— Мне показалось, внизу кто-то ходит, и я спустился. Судя по звукам, в дом залезли воры, и с лестницы я действительно заметил в кабинете промельк движения. Тихонько подобрался к дверям и заглянул.

Признаю́сь честно, Блейксли, не будь я совершенно трезв, ни за что не поверил бы собственным глазам. В кабинете находились трое. Женщина — по всей видимости, застреленная. И двое мужчин: один как раз склонился над другим, и этот второй, похоже, тоже получил пулю. Право, меня буквально парализовало. Я просто смотрел, напрочь забыв, что меня могут заметить. Но по счастливой случайности обошлось.

А затем, в мгновение ока, все трое исчезли. Напрашивается лишь один вывод: в моём очаровательном жилище завелись привидения.

Блейксли посмотрел на него поверх кончика длинного носа. На лошадином лице не дрогнул ни единый мускул.

— Обычное дело, — авторитетно изрёк он. — Слишком много paté de foie gras[1i] или гренок по-валлийски[2]. Подобные галлюцинации, или сны наяву, обычно вызваны чревоугодием. — Он многозначительно покосился на лёгкое брюшко Хэтчера, столь отличное от его собственной худобы.

— Но всё было таким же реальным, как вы, — запротестовал Хэтчер.

— Не сомневаюсь. Однако будь ваше виде́ние правдой, в комнате остались бы хоть какие-то следы. Вы что-нибудь нашли? Кровь на ковре, например?

— Нет, разумеется.

— Что до домов с привидениями, Хэтчер, можете поверить мне на слово: их не существовало и не существует.

Слабое утешение. Если в доме не завелись призраки, то как объяснить ту сцену? Хэтчер, кинокритик самого безобидного толка, обладал весьма умеренным воображением. Буйные фантазии были ему чужды, и он прекрасно понимал, что увиденное в кабинете, не поддаётся никакому рациональному объяснению. Блейксли остался единственным, кому он рискнул довериться. Опасаясь насмешек, больше Хэтчер никому ничего не рассказывал.

В ту ночь он устроил засаду.

Спрятался в углу кабинета, который служил надёжным укрытием и одновременно позволял без труда обозревать комнату. Жилище его представляло собой типичную холостяцкую квартиру: минимум мебели, спартанская простота, лёгкая аскетичность. Из угла, где в единственном по-настоящему удобном кресле устроился Хэтчер, отлично просматривался дверной проём, близ которого прошлой ночью разыгралась та маленькая, определённо, призрачная драма.

Вечер тянулся уныло. До полуночи не ожидалось ничего сверхъестественного, но уже в одиннадцать он отложил книгу, погасил свет и приготовился ждать.

Пробило двенадцать — ничего.

Час ночи — по-прежнему тихо.

Хэтчер задремал.

Когда часы пробили два, он открыл глаза. Пока отзвуки ударов затихали, в полумраке — темноту немного рассеивал скудный свет уличного фонаря — возникло странное возмущение, как если бы сам воздух пошёл рябью. Затем рябь сгустилась в три человеческие фигуры. Теперь Хэтчер видел, что они действительно бесплотны, ибо сквозь одну тускло просвечивал дверной косяк. Немая сцена длилась лишь секунду: женщина вырвалась из объятий мужчины; а второй, очевидно, застигнувший их врасплох, с дьявольской ухмылкой выхватил револьвер и спустил курок. Женщина осела на пол. Первый мужчина бросился на незваного гостя, но получил пулю в упор. Он упал, а убийца проворно наклонился и вложил оружие в его холодеющую руку. А потом виде́ние растаяло так же стремительно, как появилось.

Поразительно. Как кинокритик, Хэтчер сполна оценил драматизм увиденного. Нестерпимо хотелось с кем-нибудь поделиться, но после насмешек Блейксли он не знал, к кому обратиться. Любопытство брало верх над волнением и вполне естественным страхом. Почему он никогда раньше не замечал этого призрачного феномена?

Половину следующего дня Хэтчер посвятил осторожным расспросам. Возможно, прежние жильцы замечали что-нибудь странное? Никогда. Агент по недвижимости упорно всё отрицал. Не удовольствовавшись его словами, Хэтчер разыскал двух бывших квартирантов, но по их искреннему недоумению быстро понял, что они совершенно не понимают, о чём речь, и ни о каких сверхъестественных явлениях не знают. К концу своих изысканий Хэтчер находился в ещё большем замешательстве, чем опрошенные. Будучи в глубине души склонен к мистике, он уже почти поверил, что каким-то поступком открыл потусторонним силам доступ в свой дом.

Но эта версия, конечно, была абсурдной: образ жизни Хэтчера не менялся вот уже два десятилетия.

Вечером, вернувшись из театра, он опять сел в засаду.

Ровно в два часа ночи призраки явились вновь. Он засёк время. От начала до конца разыгранной ими трагедии прошло чуть больше минуты.

***

Хэтчер продежурил ещё одну ночь, но на сей раз ничего не произошло. Отсутствие призраков озадачивало не меньше, чем само появление. Уже решив отправиться спать, он с трудом поднял из кресла затёкшее тело и вдруг осознал, что не слышит размеренного тиканья часов. Те остановились в половине второго, потому что Хэтчер забыл их завести.

Он снял их с полки, подкрутил ключиком пружину и принялся выставлять время по наручным часам. Передвинул стрелку вперёд — пробило два — и довёл её до четверти третьего, где ей следовало находиться.

Как только раздался бой часов, в воздухе опять возникло странное возмущение. На этот раз казалось, будто сквозняком тянет от самих часов. Обернувшись, Хэтчер увидел через плечо в точности ту же сцену, свидетелем которой становился уже трижды.

И тут же его пронзила догадка: часы!

С лёгкой дрожью он вернул их на полку и застыл, разглядывая. Часы смотрели на него непроницаемым, равнодушным циферблатом, как и положено их племени. Они приятно тикали, отмеряя время с той же скоростью, что и любые другие. Ничто в этом экземпляре не выдавало его особой природы — самые обыкновенные часы из золочёной бронзы, разве что немного изящнее прочих.

Но теперь Хэтчер не сомневался, что появление странных призраков в его кабинете вскоре после покупки этого украшения для каминной полки, не просто совпадение. Как именно связаны два события, он не понимал, но твёрдо решил докопаться до истины.

Рано утром он отправился к Стэнли Милворду, автору нескольких занятных книг о времени и его связи с пространством. Милворд не раз бывал гостем в их клубе и выступал перед его членами на различные отвлечённые темы.

Хэтчер сразу перешёл к делу: верит ли Милворд, что события фиксируются в некоем потоке времени и их можно просмотреть вновь?

— Ну, науке давно известно: если с Марса наблюдать за Землёй в достаточно мощный телескоп, мы увидим, что происходило десятилетия назад. В конце концов, скорость света конечна, — снисходительно пояснил Милворд. — Теоретически, если пересечь световой луч в любой выбранной точке, удастся заново погрузиться в события собственного прошлого.

— Звучит весьма заумно, — с должным смирением признал Хэтчер.

— Но ведь вы пришли с чем-то конкретным, не так ли?

Тщательно подбирая слова, Хэтчер изложил суть дела.

— Похоже на психический след, но все разговоры о нём — полнейший вздор, — безапелляционно заявил Милворд. — Вы предполагаете, что эти часы чудесным образом превратились во временно́й портал, и теперь в тот самый час, когда перед ними свершилось жуткое преступление, сцена повторяется. Ни одна известная научная концепция не в силах удовлетворительно объяснить нечто подобное. И вы были очевидцем этого феномена четыре раза?

Хэтчер подтвердил.

— А как у вас со сном?

— Отлично.

— Вы, случайно, не пересмотрели криминальных кинолент? В последнее время этой мерзости стало слишком много, особенно с тех пор, как наш рынок заполонили американские фильмы.

Хэтчер торжественно поклялся, что абсолютно здоров, находится в трезвом уме и твёрдой памяти.

— Психиатры утверждают, что корень подобных галлюцинаций обычно сокрыт в нашем прошлом. Должен признаться, Хэтчер, вы производите впечатление человека, у которого прошлого попросту нет.

— Что же, в моем-то прошлом точно ничего не сокрыто, — Хэтчер предпочёл не обижаться. — Но, возможно, в прошлом самих часов кроется некая тайна.

— По меркам психологии, у часов нет ни прошлого, ни будущего, — холодно отрезал Милворд.

— А мне казалось, что у любых часов, непременно есть история, — мягко возразил Хэтчер.

— И какая же, по-вашему, связана с этими? — поинтересовался Милворд.

***

Хэтчер не знал, но существовал способ выяснить. Направляясь в лавку, где их приобрёл, он размышлял о своей встрече с Милвордом. Несмотря на категоричность и презрительный скептицизм знакомого, Хэтчер не сомневался, что нащупал разгадку. Перед этими часами в два ночи, определённо, совершилось преступление. И каким-то образом — естественным или сверхъестественным, раз уж Милворд отрицает естественный, — каждый раз, когда стрелки возвращаются к этой мистической отметке, сцена воссоздаётся и вновь запечатлевается в часах. В часах, ставших воплощением и символом самого времени, так что в его неизбежном круговороте кошмар будет повторяться, пока не остановятся они сами.

Хозяин лавки оказался на редкость неразговорчив.

— Мы продаём так много часов, сэр, — развёл он руками. — Вряд ли я смогу вспомнить.

Но Хэтчер ни на секунду не сомневался, что торговец просто юлит, поскольку в момент встречи у него в глазах мелькнули узнавание и тревога. Хэтчеру было не занимать терпения. Он описал часы в мельчайших подробностях.

— Бронзовые часы, говорите… — Торговец беспомощно покачал головой. — Вы, случайно, не помните, когда именно их купили?

— В прошлый вторник, около трёх пополудни. День выдался туманный, а вскоре и вовсе заморосил дождь. Я унёс часы с собой. Вы сами мне их продали. И вы прекрасно знаете их историю.

Торговец вздохнул.

— Прошу прощения, сэр. Мы не имеем обыкновения разглашать подобную информацию.

— Так откуда у вас эти часы? — не унимался Хэтчер.

Торговцу пришлось достать из-под прилавка гроссбух, хотя оба понимали, что это пустая формальность. Тем не менее хозяин лавки терпеливо листал страницы, пока не нашёл нужную запись.

— Часы поступили к нам вместе с рядом других предметов, приобретённых у Гарольда Пентона.

— Благодарю вас, — сдержанно кивнул Хэтчер и вышел.

При упоминании Пентона в голове звякнул колокольчик. Фамилия была смутно знакома. Мелькала в газетах.

Хэтчер отправился прямиком в редакцию газеты, для которой писал, и засел за архивы. Поиски заняли время, пришлось перелопатить подшивки за последние девять месяцев. Но вот статья нашлась, и, вне сомнений, именно та, что нужно. В ней рассказывалась трагическая история о том, как однажды утром мистер Гарольд Пентон вернулся домой и обнаружил там два трупа: своей жёны и её любовника. Всё указывало на двойное самоубийство или убийство с последующим самоубийством. Фотографии развеивали последние сомнения: одной жертвой из виде́ния была миссис Пентон, другой — её «любовник», а сам Пентон — тем самым человеком, который застрелил обоих.

Хэтчера это всё потрясло.

Газеты не допускали иных трактовок. Приводились заключения судмедэксперта, показания сержанта полиции; большие подробные выдержки из протоколов дознания. Связь миссис Пентон с Фрэнсисом Ричардсоном ни для кого не была тайной. Судя по уликам, Ричардсон застрел женщину, а затем покончил с собой: на его коже остался пороховой ожог. Дело казалось кристально ясным, и вердикт «убийство и самоубийство» был неизбежен.

Но Хэтчер знал правду. И Гарольд Пентон, где бы тот сейчас ни находился, — тоже.

Мысль о чудовищной судебной ошибке не давала покоя. И всплывшие вскоре дополнительные факты отнюдь не способствовали душевному равновесию Хэтчера. Выяснилось, что ещё до смерти жены Пентон завёл интрижку с молоденькой актрисой; спустя полгода после трагедии они поженились и теперь жили в роскошных апартаментах в Принсесс-корт. Шёпотом высказывались и зловещие предположения, что Ричардсон оказался в доме Пентонов той роковой ночью не просто так — его туда кто-то зазвал… сам Пентон, ведь трагедия оказалась ему весьма на руку. Вдобавок жизнь покойной миссис Пентон была застрахована на кругленькую сумму, которую вдовец благополучно получил.

Хэтчер чувствовал себя обязанным исправить несправедливость.

Но как? В полицию ведь не пойдёшь. Легко представить, как там воспримут рассказ. Призраки, знаете ли, не дают показаний под присягой. К тому же часы...

Часы! Ну конечно. Знает ли Пентон о часах?

Скорее всего, нет. Газеты в один голос подчёркивали, как глубоко потрясён вдовец, писали, что он немедленно покинул дом и больше в него не вернулся, что спешно распродал всю обстановку и тому подобное. Пентон, скорее всего, даже не подозревает о пугающем свойстве часов — об остановленном миге, обречённом повторяться вечно, как только стрелки касаются роковой отметки.

На следующий день Хэтчер отправился к Принсесс-корт. Представляться не стал, лишь познакомился с привычками четы Пентонов.

За несколько дней он выяснил, что миссис Пентон ежедневно покидает квартиру с двух до четырёх пополудни, а сам Пентон почти весь день отсутствует.

Вот почему в следующий понедельник Хэтчер явился по их адресу в середине дня. Представившись часовщиком, он заявил, что прибыл забрать в ремонт часы мистера Пентона и принёс в качестве вре́менной замены другие. Хэтчер рассудил, что Пентон, скорее всего, перевёз в новый дом некоторые элементы привычного интерьера, и часы непременно должны быть среди них.

Он не ошибся. Управляющий проводил его в апартаменты Пентонов, и там, на каминной полке, стояли часы, как две капли воды похожие на принесённые. Приняв как можно более деловой вид, Хэтчер пересёк комнату и подменил одни на другие.

Затем степенно поблагодарил управляющего, чуть ли не с приторной вежливостью приподнял котелок и удалился, унося под мышкой часы Пентона.

Всё прошло гладко и без особых усилий. Если управляющий не проговорится, Пентоны вряд ли заметят подмену.

Хэтчер нутром чуял: его гамбит увенчается успехом. Он приготовился ждать, наслаждаясь избавлением от кошмара в собственном кабинете.

***

На второе утро после замены часов Хэтчер вновь увидел фотографию Пентона в утренней газете. На сей раз портретом сопровождался краткий сбивчивый некролог. Пентон то ли выпал, то ли выбросился из окна собственной квартиры; предположительно, трагедия произошла в два часа ночи или чуть позже. Запоздалый прохожий утверждал, что Пентон подошёл к окну и попытался что-то выбросить, но потерял равновесие и рухнул вниз. Неподалёку от изломанного тела валялись остатки часов из золочёной бронзы, разбившихся вдребезги.

Хэтчер в глубине души чувствовал, что поступил правильно. В тот день, рецензируя чрезвычайно скверный фильм, он похвалил его за «исключительно удачный финал». Постоянные читатели решили, что критик повредился в уме. Но Хэтчер, разумеется, сочиняя тот обзор, думал вовсе не о кинематографе.

[1] Paté de foie gras (фр.) — фуа-гра.

[2] Гренки по-валлийски, они же валлийский кролик (rarebit в оригинале) — валлийское блюдо, гренки или ломтики поджаренного хлеба с расплавленным сырным соусом. Первоначальное название XVIII века было шутливым (англ. Welsh rabbit, «валлийский кролик»), позже было переосмыслено как rarebit, так как блюдо не содержит кролика.

В базе ФЛ

Мой очередной экскурс на территорию стихотворного перевода. Нужна была строчка из этого стихотворения (Название рассказа), а среди готовых переводов подходящей не нашлось.

Эмили Дикинсон

1890

Пошла ль моя ладья ко дну…

Иль угодила в шторм…

Иль к дивным райским берегам

Прибилась волей волн?..

О где, причал сокрытый тот,

Что стал приютом ей?

Найти ответ на сей вопрос —

Заданье для очей.

Whether my bark went down at sea

Emily Dickinson

52

Whether my bark went down at sea—

Whether she met with gales—

Whether to isles enchanted

She bent her docile sails—

By what mystic mooring

She is held today—

This is the errand of the eye

Out upon the Bay.

Найденные альтернативы

Григорий Кружков

(52)

Где мой кораблик — плывет ли вдаль —

Канул ли в глубину —

То ли волшебные острова

Держат его в плену —

То ли не сыщет пути назад —

За горизонт заплыв —

Вот что пытают мои глаза,

Глядя через залив.

А. Гаврилов

Ходила ль лодочка моя

В далекие моря -

У изумрудных островов

Бросала ль якоря -

Держит тайный якорь

Лодку у земли -

И только мой бессонный взгляд

Устремлен в Залив.

Н. Кузнецова

То лодку направлю в открытое море —

Где встретятся ей шторма —

То, чтоб достичь островов зачарованных,

Я расчехлю паруса —

Что же сегодня загадочно

Стоит на приколе она —

Что ищет мой взор пытливый

На глади Залива?

https://stihi.ru/2016/09/28/11003

https://stihi.ru/2018/08/02/2049