Оригинал прикреплен
Недавно перевела один рассказ К. Д. Фаулер (надеюсь, скоро выложу) и вспомнила, что у меня есть еще один давний перевод того же автора. Вроде бы перевод ниже не гуглится, хотя кто-то наверняка его видел. Здесь несколько обновлённая версия. Прошлась по нему нейронкой в поисках изъянов и потом ещё прошлась орфограммкой.ру, ища изъяны другого рода (орфография, пунктуация). Этот рассказ стал призёром Небьюлы 2007 и номинантом на премию имени Теодора Старджона в 2008.
Карен Джой Фаулер
2007
Как я сюда попала?
Мне было семнадцать, когда Уилт Лумис примчался с хорошей новостью от самого брата Портера. Она так взволновала Уилта, что тот чуть не сорвался в Вечный на ночь глядя. А я тогда просто не хотела с ним разлучаться. Итак, мы собрали вещички и поехали.
В городе появились два места, и за каждое просили по пять тысяч, но Уилт переговорил с братом Портером, и чисто ради Уилта, который был очень хорош по части машин, тот скинул две с половиной, а ещё две с половиной разрешил вернуть через три года, причём сумма покрывала пребывание нас обоих. Разбросай эти пять штук на всю свою бесконечную жизнь, помнится, сказал Уилт, и ты увидишь, что на год приходится всего ничего. Ну, не совсем так, но почти. Грех упускать настолько хорошую сделку. По сути дела, нам приплачивали.
Отчим снова пил, и всё шло к тому, что я не окончу школу. Мать тоже была рада спровадить меня из дома, подальше от тлетворных влияний. Даже дала кой-какой совет. Мол, всегда можно отличить секту от религии, потому что секта — просто свод правил, который позволяет отдельным мужчинам забраться к тебе в постель.
А потом наказала не беременеть. Я могла бы воспринять это как шпильку в свой адрес, новый способ дать понять, что без меня её жизнь сложилась бы лучше, но предпочла пропустить между ушей. Уже думала только о будущем.
В то время, а дело происходило в 1938, Вечный был бойким местечком — отчасти коммуной, отчасти придорожной достопримечательностью, и располагался он в горах Санта-Круз, среди калифорнийских мамонтовых деревьев. Всю зиму лил дождь, летом тоже стояла сырость. Склизкая погодка, как раз для этих здоровых жёлтых слизней, что, кроме Санта-Круза, нигде больше и не водятся. А выйдешь в лес, пахнет лавром.
Сквозь лес вилась старая Санта-Крузская автострада, и два квартала сразу возле дороги были открытыми для публики. Народ останавливался попить газировки (брат Портер любил хвастать, что это он изобрёл «Гавайский пунш», просто рецепт украла одна шайка из Фресно), а ещё поглазеть и пошушукаться о нас по пути к берегу. Взрослым предлагали за пенни посмотреть через глазок в автомат с порнографическими картинками, потому что брат Портер говорил: «Прежде чем грех отринуть, надобно научиться его узнавать». Для детей же у нас был ряд с деревянными статуями Санта Клаусов. В нашу лучшую пору число автозаправок дошло до четырнадцати, чтобы обслужить всех зевак.
Брат Портер основал Вечный в начале двадцатых, и на момент моего приезда здесь жили в основном старики. Вполне объяснимо, что в город рванули те, кто уже стоял одной ногой в могиле, но я такого не ожидала, и меня это отнюдь не обрадовало. Когда мы только появились в городе, Уилту было двадцать пять. Конечно, в то время мне казалось, что даже это слишком много.
Мне отвели кровать, которую ещё недавно занимала тридцатидвухлетняя женщина по имени Мэдди Бекингер. Мэдди была настоящей красоткой и незадолго до моего приезда подала на брата Портера в суд. По её словам, тот наобещал ей главную роль в фильме «Совершенная женщина». Сразу после начальных титров Мэдди полагалось лететь в Рим на копии «Духа Сент-Луиса»[1], только этот самолёт должен был называться «Духом любви». В иске неудавшаяся актриса заявляла, что всегда ставила карьеру кинозвезды превыше вечной жизни. Кто, мол, бессмертнее Марлен Дитрих? Брат Портер ненавидел, когда мы ввязывались в тяжбы, но, как мне ещё предстояло узнать, такое всё равно случалось. Адвокаты были, есть и будут, как говаривал он.
Брат Портер даже построил ради фильма киносъёмочный павильон, понадеявшись время от времени его сдавать. Там записывались Смитти Лерой и «Уотсонвилльские ковбои», но по большей части мы использовали его как общежитие.
Разбирательство дела Мэдди заняло целых два года. В те времена она захаживала к нам забрать почту и говорила, что такого сборища простофиль в жизни не видывала. А потом до нас дошёл слух, что её взяли в Неваде за выписку необеспеченных чеков, и это у неё, оказывается, не первое правонарушение. Вот и отправилась она вместо Рима в Сан-Квентин[2]. По мне, прям как в библейской притче, но брат Портер был не из тех, кто прибегает к притчам.
Большинство местных переехало сюда парами, как мы с Уилтом, или вроде тех зверей на ковчеге, а, оказалось, есть мужское общежитие и женское, причём у брата Портер на холме имеется собственный большой дом, живёт он там совсем один, и женская общага ближе мужской. Как только мы перебрались в город, он сообщил, что здесь запрещено спать вместе даже женатым парам. Нет, чтобы сказать раньше.
Вот видишь, мама, была моя первая мысль. Не секта. Только позднее выяснилось, что мне предстоит заниматься сексом с братом Портером, а, значит, не религия, как ни крути.
Сказали мне об этом Фрэнки Фрай и Элеонор Пиллзер. Я уже прожила в городе примерно неделю, и вдруг однажды утром, когда мы застилали койки, чистили зубы и так далее, они просто подошли и вывалили на меня эту новость. Накануне за ужином возле моей тарелки лежала карта, червонная королева, что было знаком от брата Портера, но я этого не поняла, поэтому не пошла.
Фрэнки Фрай, да, та самая Фрэнки Фрай — я ещё остановлюсь на ней поподробней — спала на койке рядом с моей, а Элеонор — на койке с другой стороны. По утрам в общежитии было сумрачно, как ночью, потому что оно служило ещё киносъёмочным павильоном и не имело окон. С потолка свисала единственная лампа, и поскольку длины цепи не хватало, где-то на фут её нарастили верёвкой.
— Здешние мужчины кой-чего не понимают... — за уголки распрямила подушку Фрэнки.
— Здешние мужчины и не должны этого понимать, — встряла Элеонор, — спать с братом Портером отнюдь не обуза.
Тридцатипятилетняя Фрэнки работала почтмейстером. Элеонор было чуть за тридцать, и она приехала в Вечный с мужем Роджем. Возраст брата Портера не знаю, потому как он отказывался придавать силу ничего не значащему числу, произнося его вслух. Впрочем, выглядел он хорошо. Мужчина в расцвете сил.
С Уилтом мы пока только репетировали. Он привёз меня в Вечный, оплатив мой билет в бессмертие, не без определённых ожиданий. Уилт тоже хорошо выглядел, и не сказать чтобы меня новость не огорчила, просто я восприняла её лучше.
— Не стану лгать, — сказал он в те несколько дней, когда уже знал, что не получит секса, но ещё не знал, что его получу я. — Не так я себе всё это представлял. Думал, типа, столько времени добавилось, побываю с бо́льшим числом людей, а вышло — с меньшим.
Узнав же о нас с братом Портером, он заметил, что весь остальной мир хранит верность, лишь пока не разлучит смерть.
— Чхать мне, насколько он там хороший. Ты не захочешь быть с ним и только с ним вечность.
Тут он, пожалуй, прав, подумала я и не ошиблась. Но тогда вначале моё сердечко подскакивало от брата Портера, как змея у факира в корзинке. Вначале брат Портер всегда был на высоте.
В те времена к нам приезжало много туристов, особенно летом. Они в пляжной одежде подсаживались к нам — десятицентовое барбекю в одной руке, скептицизм в другой — и спрашивали, почему это мы так уверены, что брат Портер сделал нас бессмертными. Сначала я ещё пыталась объяснять, что для бессмертия нужны две составляющие: брат Портер и вера в брата Портера. Начни я задавать вопросы, уже одной бы лишилась.
Но это отнюдь не всё. Вы вдумайтесь, слышать один и тот же вопрос по сто первому разу, и вдобавок знать, что будешь слышать его вечно, ведь некоторые думают: «Пф-ф. Можно дожить и до двухсот пяти, а потом — бац! — окочуриться в двести шесть». В мире полно людей, которых не убедишь в холоде даже в снежную бурю.
Меня в Вечном назначили смотрительницей зоопарка. У нас был контактный зоопарк: три козы, одна лама, попугай по кличке «Пародист», пёс по кличке «Прожора» и обезьянка по кличке «Проказница». Правда, Проказница кусалась, и я не могла выпускать её к туристам, хотя мне бы это доставило много простой радости.
Мы, бессмертные, почти не покидали Вечный. Зачем? Еду мы выращивали сами, имелись собственная прачечная, портниха, цирюльник (хотя, надо сказать, стрижки были скверными, что живописно отмечено в деле Мэдди) и человек, чинивший нам обувь. Сначала на вылазки во внешний мир косо поглядывал брат Портер, а позже мы и сами поняли, что у нас всё меньше и меньше общего с людьми, которым суждено умереть. Когда я пожаловалась на то, какие все круго́м старые, Уилт заметил, что я, вообще-то, ближе в плане возраста к семидесятилетним, которым, подобно мне, предстоит жить вечно, а не к восемнадцатилетним всего с полувеком в запасе. Уилт был хорош не только в машинах, но и по части цифр, причём, как всегда, прав. Возможно, некоторые покидали город, и на их место приезжали другие, чтобы выложить по пять штук, но мы тогда представляли собой сплочённую общину, и мне жилось в Вечном не хуже, чем в любом другом месте.
Первыми на моей памяти уехали Старки, супружеская чета лет сорока пяти. Эвелин Бартон и Гарри Кэппсу тоже было в районе сорока. О Родже с Элеонор, я уже говорила. Фрэнки — помладше. Остальных, а всего нас в городе жило десятка три, я считала такими старыми, что не бралась гадать.
Старки заправляли нашей радиостанцией KFQU, что звучит ужасно неприлично, но на самом деле не мат, а лишь последовательность букв. А затем Федеральная комиссия по радиовещанию прикрыла станцию за отклонения от выделенной частоты. Никто за пределами Вечного не хотел слушать проповеди брата Портера, потому что никто за пределами Вечного не считал жизнь достаточно долгой.
Старки махнули рукой на вечность после того, как брат Портер взял и разбил их серебристый «паккард» на сложном повороте сразу за Лос-Гатосом. Билл Старк любил свой «паккард», и пускай брат Портер отделался лёгким испугом, после той аварии Билл потерял веру.
— Для человека, которому принадлежит всё время мира, брат Портер водит слишком уж быстро, — рассуждал Старк, ожидая с нами, пока жена уложит чемоданы.
В защиту брата Портера скажу: в полиции он как раз-таки заявил, что не гнал, и твёрдо придерживался своих слов. Мол, он просто свернул не на ту полосу.
Позднее брат Портер сообщил, что Старки покинули Вечный вовсе не из-за аварии. Они были засланцами «пятой колонны» и уехали потому, что здесь круго́м одни патриоты, и перетягивать нас на свою сторону бессмысленно. А может, они опасались, что их вот-вот выведут на чистую воду. Я уже запамятовала.
Следующими уехали Джозеф Фиттон и Кливленд Марч. Наши мужчины просто как-то утром проснулись и увидели, что у обоих с коек снято бельё, и на подоконнике больше не стоит кактус Кливленда. Всё произошло без единого слова, но Уилт шепнул, что их застукали: сами они не воспринимали это, как секс, а вот брат Портер — да.
Собственный отъезд я не представляла. Уже поняла: когда мы убираем из жизни смерть, меняется и всё остальное. Возьмём, к примеру, контактный зоопарк. В сравнении с козами и собаками, попугаи — долгожители, но даже они умирают. На тот момент, когда Прожору, нашего крошку-фоксхаунда, пришлось усыпить из-за болезни почек, я прожила здесь меньше двух лет. Мне случалось хоронить своих любимцев и раньше, но Прожора стал первым с тех пор, как я сама перестала умирать. Впереди тянулась жизнь, размеченная вехами из мёртвых собак, и я видела, что этого не выдержу.
Теперь придётся брать в питомцы черепах, деревья или вообще никого и ничего. Черепашки и деревья не такие занятные, как собаки, но нельзя разбивать сердце до бесконечности — однажды оно попросту не склеится снова. Когда Прожора умирал, я взяла его на колени и так рыдала, представляя бесконечные годы без него, что в тот миг поняла: бессмертие привнесёт в мою жизнь определённую холодность, отстранённость. Неожиданно, но как этого избежать — я не знала.
И вот что ещё меняется: наши инвестиционные стратегии. Как говаривал Уилт: «Теперь только краткосрочные облигации». Он часто это повторял. Прожужжал мне все уши.
***
Что дальше?
Время шло, я была вполне довольна тем, что имею. Никто в Вечном не умирал, и, учитывая весьма преклонный возраст некоторых, это служило мощным доказательством. Впрочем, мне доказательства не требовались. Теперь самой молодой жительницей города была не я, а Китти Штраус, и я не так часто получала червонную королеву, но меня это устраивало. От зоопарка остался один попугай, так что это больше нельзя было назвать зоопарком, да и туристов приезжало меньше, но меня это тоже устраивало.
После трёх лет в городе Уилт решил, что поторопился с бессмертием. Ему пришла мысль, что наше старшее поколение сперва пожило полной жизнью, и переехало в Вечный, лишь когда устало от плотских радостей. Не подумайте, что он хотел тянуть, как некоторые. За столом Уинифред каждый раз в подробностях расписывала свои страдания от артрита, будто мы, женщины, не наслушались за ночь, как она ёрзает, ворочается, кашляет и храпит.
Также у него не вышло наскрести вторые две с половиной тысячи нашего долга, и вряд ли получилось бы, потому что брат Портер забирал у нас всё заработанное, будто так и надо.
Поэтому Уилт сказал, что не раскошелится ещё раз на бессмертие, пока не переспит хотя бы с двадцатью пятью женщинами, но стоило ему перебраться в Сан-Хосе, как его забрали на Тихоокеанский театр служить механиком корабля «Водолей». От Уилта недолго приходили открытки с Гилбертовых, Маршалловых, Марианских и Каролинских островов. Самое время быть и дальше бессмертным, но если он тоже так думал, мне о том ничего не сказал.
Вообще-то, по этим открыткам сложно было судить о его жизни. То ли так принято во флоте, то ли Уилт помнил, что нашу почту сначала просматривает брат Портер. В любом случае брат Портер передавал мне открытки Уилта без комментариев, а вот письма от матери зачитывал после ужина в столовой, особенно если в них писалось, что кто-то в больнице и вряд ли поправится, изменяет мужу или жульничает с продуктовыми карточками. Я слушала, как и все остальные, только с тенью интереса, будто речь шла о незнакомых людях.
Брат Портер говорил, что мамины письма почти так же занимательны, как радиошоу «Капитан Полночь», а значит, у него в большом доме на холме имелось радио. Большинство маминых знакомых забросили дети. Можно сказать, эта тема красной нитью проходила через все её письма. Любой мог понять, к чему она клонит, безо всякого секретного кольца-дешифратора[3].
Мне казалось, война продлилась не так уж долго, но Уилт думал иначе. После его возвращения мы время от времени встречались в Сан-Хосе и пропускали по рюмочке. Вечный придерживался сухого закона, если не считать того раза, когда группа репортёров в клубе «Заткни дырку» сняла нашу столовую, пригласила нас составить компанию и подлила в пунш алкоголя, чтобы получить историю. Это вылилось во множество песен, Уинифред Алингтон свалилась с крыльца брата Портера, а Джеб Портер, несовершеннолетний сын брата Портера, поколотил Гарри Кэппса, опровергнув идею позитивного мышления, но репортёры к тому времени уже уехали, так что всё пропустили.
Как бы то ни было, брат Портер никогда напрямую не настаивал на воздержании, а я и не спрашивала: мало ли. На входе в бар у меня до сих пор всякий раз проверяли возраст, и это было хорошо. Каждый такой случай подпитывал мою веру. Впрочем, моя вера не нуждалась в подпитке.
Теперь, когда Уилт опять сделался смертным, наши интересы разошлись. Его увлекали политика, злоупотребления местных властей, государственные скандалы. Он читал газеты. Состоял в профсоюзе автомехаников и говорил, что не так уж важно, закончилась война или нет. Убитые останутся убитыми, а навидался он их предостаточно. Войны так хорошо служат целям корпораций и политиков, что всегда будет следующая и следующая, пока не настанет день, когда очередной президент или премьер-министр придумает способ развязать войну, которая не закончится никогда. Уилт сказал, что надеется умереть до этого дня. Порой я задаюсь вопросом, получилось ли у него.
Однажды, ещё обитая в Вечном, он отвёз меня к океану, чтобы мы постояли на кромке воды и вообразили бесконечную жизнь. Теперь, когда Уилт заговаривал о политике, я, вместо того, чтобы слушать его, представляла шум океана. Корпоративные кукловоды, конгрессмены с их охотой на ведьм, продажные профсоюзы — все до единого утопали в рокоте морского прибоя.
Тем не менее я встречалась с Уилтом, когда бы он ни попросил. В основном из благодарности, потому что он купил мне бессмертие. Любовь теперь была не для меня, как и контактные зоопарки. Я по-прежнему любила секс, и порой так сильно хотела интимной близости, что сон не шёл. Но я бы не легла в одну постель с Уилтом, даже если бы моя жизнь не стояла на кону. «Наконец-то для меня нашлась пара. Я влюбился в карликовый дуб», — ещё школьницей прочла я в одной книге о Торо, писателе, который умер больше ста лет назад и оставил тот дуб печальной вдовой.
На момент моего приезда в женском общежитии было шесть детективов Эрла Стэнли Гарднера, когда-то принадлежавших Мэдди. Я прочла их по несколько раз, но теперь больше не читаю, особенно истории про убийства. Мне даже музыка перестала нравиться. Я всегда считала, что искусство отображает красоту, и что красота вечна. Теперь же увидела, что музыка отображает веяния времени. Ты делаешь фотографию, и она отображает определённое мгновение, которое никогда не вернётся. Идёшь в библиотеку, а все книги на полках — только о смерти, даже те, где речь якобы о рождении, возрождении, воскрешении из мёртвых или реинкарнации.
Только мир природы предстаёт вечным. Город окружали горы Санта-Круз, что означало стволы деревьев поперёк ручьёв, призрачные отпечатки медвежьих лап в глубине леса, дикие ягоды, каменные завалы, мхи, землетрясения и бури. Сразу за почтой находилась поляна, где брат Портер проповедовал, занимался сексом и продлевал срок наших жизней. Такие кольца секвой образуются, если самое старое дерево посреди погибает. Брат Портер заставил нас обнести секвойи полукруглой стеной, чтобы больше напоминало церковь, и эти секвойи росли прямо как свечи — взгляд по их стволам поднимался до самых звёзд. Когда брат Портер впервые взял меня на поляне, и я, глядя в небо, лежала среди запахов глины и лавра (а также брата Портера), мне в голову пришла мысль: сколько бы я ни прожила, это место вечно будет для меня прекрасным.
Я разговаривала всё меньше и меньше. Вначале мой разум пытался восполнить утрату эмоций, выуживая из памяти случайные мгновения прошлого: рекламные слоганы, старые песни, туфли, которые я когда-то носила, мамины украшения, вкус однажды съеденного муравья. Как-то виденный сон, где меня окружала еда больше меня по размеру и куски хлеба, огромные будто матрасы — вроде бы хороший сон, но мне так не казалось. Воспоминания отрывочные и разрозненные. Приятно было думать, что моё последнее смертное впечатление — рекламный ролик зубной пасты. Прощай, всему этому[4]!
Затем я приспособилась. Бывало, дни проходили мимо, а я их даже не замечала. Время дерева.
Так что это проявлялось не только с Уилтом, мне стало сложнее общаться с людьми в целом, и, нет, это не жалоба. Я никогда не возражала против нашей обособленности от прочего мира, и меня не интересовали суетные, быстротечные жизни его обитателей.
В Вечном я заранее знала, кто что скажет.
1) Уинифред пожалуется на артрит.
2) Джон предскажет суровую зиму. Причём скорчит из себя великого знатока народной мудрости, будто он просто читает приметы: мохнатые гусеницы появились рано или уродились особо пушистыми, или ещё что-нибудь в этом духе. Он напомнит, что не всегда жил в Калифорнии, и поэтому знает, каковы настоящие зимы. Заявит, что калифорнийцы не узна́ют холод, даже если его увидят.
3) Фрэнки скажет, что не обязана заклеивать нашу почту скотчем и не собирается больше этим заниматься вместо нас, поэтому мы должны приносить её уже заклеенной.
4) Анна пожалуется, что дети отказываются с ней разговаривать, так как она потратила их наследство на бессмертие. Их отказ порадоваться за мать — доказательство того, что они никогда её не любили.
5) Гарри посоветует укрыться улыбкой, как зонтиком[5].
6) Брат Портер удивится, почему пассаж приносит так мало денег. Затем добавит, что никого не обвиняет, мы, конечно, не прикарманиваем, просто странно, почему это туристы тратят всего ничего.
7) Китти похвастает, сколько парней клеилось к ней сегодня в пассаже. Её личный рекорд равнялся семнадцати. Послушать Китти, так ей это не нравилось.
8) Гарри скажет: раз уж жизнь подкидывает лимоны, надо сделать из них лимонад.
9) Винсент начнёт говорить, что его часы вроде спешат, и спросит у каждого, кто ещё их носит, сколько времени. То, что время обычно незначительно отличалось, неизменно его увлекало и служило хорошим предлогом для ещё по меньшей мере часа разговоров.
10) Фрэнки сказала бы, что её никто никогда не слушает.
Разговоры такого рода ничего не требовали в ответ. Катились и катились, будто океанские волны.
Уилту всегда удавалось меня рассмешить, и это не изменилось тоже, просто теперь шутки доходили до меня дольше. Порой я уже в Вечном осознавала всю глубину его остроумия.
Что было дальше?
Сначала часть, которую вы и так знаете. В один день одной весны — в день, когда канадские гуси опять пролетали над нашими головами, и мы в пассаже собирали деньги с туристов, и меня в энный раз захватило наблюдение за перелётными птицами, — этот клин, эти трубные крики, ощущение первозданности, дух дикости в воздухе — брат Портер отвёл Китти в кольцо-церковь и там умер.
Китти вначале подумала, что убила его слишком бурным сексом, хотя любая другая на её месте сразу бы догадалась о правде по крикам и пене у него изо рта. Понаехала полиция и прошлась по городу, как армия Шермана. Перевернув всё вверх дном, они в итоге нашли внутри одного из ничейных абонентских ящиков целлофановый пакетик крысиной отравы, а на почтовых весах — недопитый кубок гавайского пунша со следами яда.
Каждый в Вечном видел, почему это не убийство. Как напомнила Фрэнки Фрай, она никак не могла знать, что брат Портер умрёт от пунша. В её голосе звучал такой праведный пыл, что все мы почувствовали, насколько уступаем ей в крепости веры, ведь иначе сами бы отравили Брата Портера много лет назад.
Но за пределами Вечного нас никто не понимал. Адвокаты Фрэнки отказались строить на этом защиту, взамен сделали ставку на невменяемость и приплели к делу всю подноготную нашего городка. Вытащили на свет череду давних поджогов, хотя те вообще никак не касались их подзащитной и полностью прекратились в тот день, когда брат Портер вышвырнул своего сынка с глаз долой. Джеб выступал на процессе свидетелем обвинения и сделал такое ангельское личико, что не передать. Когда оглядываюсь назад, вижу, что было большой ошибкой давать бессмертие четырнадцатилетнему мальчишке. Обладая им, он вёл себя, как придурок, а без него просто стал придурком постарше.
Адвокаты Фрэнки так напирали на её избыточный вес, что довели бедняжку до слёз. Они устроили позорный спектакль и показали, как плохо нас понимают. Да у Фрэнки было всё время мира на похудение, если она вдруг захочет иметь талию. Тоже мне, нашли к чему прицепиться.
Защита не могла определиться то ли Фрэнки сумасшедшая сама по себе, то ли все мы чокнутые. Порой её адвокаты склонялись к первому, порой ко второму, поэтому сложно сказать, чем было вызвано их решение не вызывать меня к трибуне: то ли тем, что из-за меня мы все казались ещё более невменяемыми, то ли наоборот. Китти свидетельствовала безукоризненно. Очаровала весь суд и с собственной подачи получила от прессы титул Червонной королевы[6].
Уилт сумел продать свои три года среди бессмертных одному журналу и до цента вернул те две с половиной штуки, что на меня потратил. Мне тогда было не до радости, но за него я порадовалась. Даже не виню его за то, как выглядела в статье. Вот уж не ожидала, что меня назовут кокетливой. Я давно не замечала, как себя веду в тот или иной момент.
Казалось бы, процесс должен заинтересовать мою мать даже без меня за свидетельской трибуной, так что я очень удивилась её молчанию. Пришлось мысленно вернуться вспомнить, когда от неё приходило последнее письмо. То ли пять, то ли десять лет назад. То ли двадцать, то ли два года. Вероятно, она умерла, рано или поздно этим неизбежно закончилось бы, хотя... вроде бы ей было ещё рано, но, возможно, я просто потеряла счёт её годам. С тех пор от неё так и не пришло весточки. Видимо, я догадалась верно. Уж не сигареты ли свели её в могилу? Она любила говорить, что курение убивает бактерии.
Во время процесса Вечный не покинул ни один бессмертный. Отчасти мы были так ошеломлены, что держались вместе. Отчасти — многочисленные дела и возможности заработать деньги.
Пассаж заполонили туристы и репортёры. Последние не только вынюхивали сенсации, но и, как водится, были не прочь их создать.
— Теперь, когда брат Портер умер, не появились ли у вас сомнения? — обычно спрашивали они, точный выбор слов мог отличаться, впрочем, смысл всегда оставался одним и тем же. — И если, да, ну, не означает ли это, что игра окончена?
Назойливость прессы утомляла, зато, как и все остальные, они платили за гавайский пунш, и все мы знали, что брат Портер не стал бы вытеснять их из города.
Назвать защиту Гарри защитой не поднимается язык.
— Все они мучились от бессонницы, — выдал он. — Должен же был кто-то им показать, что такое крепко спать по ночам.
Политики обвинили в четырёх новых смертях чрезмерно снисходительный приговор Фрэнки Фрай и поклялись больше не допускать подобной ошибки. Гарри получил пожизненное.
***
Почему я до сих пор здесь?
Все остальные либо умерли, либо уехали, и теперь всё это — я. Последняя бессмертная, город Вечный, население — один человек. Я переехала в большой особняк брата Портера и теперь заправляю почтой, а заодно и всем остальным, что даю себе труд поддерживать на плаву. Государство платит мне жалование, бонусы и пенсию, о которой ещё пожалеет, если я проживу вечно. Впрочем, власти твёрдо уверены, что у меня не получится.
Пассаж закрыт, если не считать автоматов с порнографией, посещение которых нынче стоит четвертак и не требует от меня никаких усилий, кроме как выгребать денежки. После того как построили семнадцатую автостраду, люди уже не приезжают столь часто, и всё же время от времени случаются покупатели. Они приобретают какую-нибудь открытку и просят поставить на неё почтовый штамп Вечного.
Когда шумиха поутихла, за мной приезжал Уилт.
— Я тебя сюда привёз, стало быть, мне тебя и увозить.
Он всегда не понимал, почему я отказываюсь оставлять город. Прожил бы здесь с моё, понял.
Сначала я попробовала простой ответ.
— В меня выстрелил Гарри Кэппс. Прямо в сердце. Должна была умереть, но не умерла.
Но затем я попробовала объяснить снова, потому что истинная причина была не в этом, а если я кого в своей жизни и любила, так это Уилта.
— Кто позаботится о секвойях, если я уеду? — спросила я у него. — Кто позаботится о горах?
Он меня всё равно не понял, хотя и сказал обратное. Не знаю, как бы я уехала, даже если бы захотела. Он и я... мы стали такими разными. Возврата ко мне прежней не существовало. «А как же сама вечная жизнь?» — наверное, спросите вы. Что ж, эта часть всегда, всегда интересовала меня меньше всего.
На этом я завершаю свой рассказ. Нет ни одного вопроса, на который я бы уже не отвечала снова и снова, и снова. Вечность.
[1] Дух Сент-Луиса (англ. Spirit of St. Louis) — одноместный самолёт с одним двигателем, который был сконструирован специально для первого беспосадочного одиночного перелёта из Нью-Йорка в Париж (на расстояние 5810 км). Полёт через Атлантику состоялся 20—21 мая 1927 года.
[2] В Сан-Квентине находится тюрьма.
[3] Секретное кольцо-дешифратор (англ. secret decoder ring) — это детская игрушка (кольцо с шифром), которая часто разыгрывалась как приз в радиошоу 40-х годов.
[4] Отсылка к «Прощай, всему этому» (англ. Good-Bye to All That) — автобиографии британского поэта, романиста и литературного критика Роберта Грейвза, впервые опубликованной в 1929 году, когда автору было 34 года. Книга имела успех и стала обязательной для школьного чтения в англоязычных странах, классикой литературы. Представляет собой классические мемуары, описывающие жизнь в английской школе, службу в армии во время Первой мировой войны и последующие годы. Книга написана с сатирой и тёмным юмором, отражая разочарование потерянного поколения. Грейвс позже признался, что писал эти воспоминания ради денег, чтобы покинуть Англию.
[5] Отсылка к песне Let a Smile Se Our Umbrella (On a Rainy Day), написанной Пьери́но Рональдом «Пе́рри» Ко́мо, американским певцом и телезвездой 1940—1950-х.
[6] Червонная королева (англ. Queen of Hearts) — королева сердец, поскольку на червах изображены сердца.
Об этом рассказе
Действие рассказа «Вечный» разворачивается в вымышленном городе-коммуне, но его прототип существовал в действительности. В горах Санта-Круз (Калифорния) с 1920-х по 1940-е годы было поселение под названием Холи Сити (англ. Holy City — Святой Город).
Его создал Уильям «отец» Райкер, фигура во многом схожая с героем Фаулер — такой же харизматичный лидер, мистик и, одновременно, предприимчивый шоумен. Холи Сити, как и вымышленный Вечный, представлял собой причудливый гибрид религиозной общины, утопии и придорожной достопримечательности. В нём были свои храм, почта, автозаправочные станции, зоопарк и даже ресторан, рассчитанные на туристов, едущих по шоссе. Была даже радиостанция с неприлично звучащим названием KFQU (на слух FQU «Эф-кью-ю» почти идентично fuck you).