Перечитывая классику советской фантастики
Электрический ветер завязан пустыми узлами,
и на красной земле, если срезать поверхностный слой,
корабельные сосны привинчены снизу болтами
с покосившейся шляпкой и забившейся глиной резьбой.
Александр Еременко.
Разноликие тройняшки
Повесть Севера ГАНСОВСКОГО «Часть этого мира» в Советском Союзе публиковалась трижды: в 1973 году в номерах с 4-го по 7-й журнала «Химия и жизнь», в 1974 году в 14-м выпуске «Сборника Научной Фантастики» издательства «Знание» и в 1981 году – в сборнике «Человек, который сделал Балтийское море» «Библиотеки советской фантастики». Как заметил Алексей Никольский (Pirx) в статье «Драматургия Севера ГАНСОВСКОГО», все три публикации отличаются друг от друга, особенно молодогвардейский сборник 1981 года:
— Ни одна из книг ГАНСОВСКОГО не подвергалась столь мощному редакторскому (если не сказать цензурному) воздействию, как эта. Все вошедшие в сборник произведения уже были опубликованы ранее, но их редакция в данной книге претерпела изменения, и подчас существенные, по сравнению с первопубликациями...
В первую очередь в связи с громкими политическими событиями 1980 года в Польше попало под раздачу само имя центрального персонажа: дабы не создавать ненужных ассоциаций с лидером профсоюза «Солидарность» Лехом Валенсой главный герой повести в авторском сборнике стал именоваться не Лех, а Лэх.
Следом пострадал сын (он же вторая голова) Сетеры Кисча: носивший в журнальном варианте имя Парт («Ребёнка назвали Партом, потому что он родился как бы партеногенезом»), в сборнике издательства «Молодая гвардия» он потерял первую букву имени и стал прозываться Арт (а «как бы партеногенез», соответственно, превратился в бессмысленный «артеногенез»). С большой долей уверенности можно предположить, что редактор углядел в имени Парт нежелательные и опасные намёки на коммунистическую партию и поэтому потребовал имя изменить.
Наконец бдительный редактор потребовал чётко написать, что действие происходит «там, у них», в капстране. В результате изначально задуманная как не имеющая чёткой географической локализации страна (о чём свидетельствует и намеренно не идентифицируемый по национальностям набор имён большинства персонажей цикла — Чисон, Пмоис, Скрунт, Ви Лурд, Тутот, Грогор) получила «железную» привязку в виде уточнения «у нас в ФРГ».
От себя добавлю, что из-за усиленного внимания редактора на идеологическую составляющую (помимо указанных Алексеем Никольским есть еще ряд микропедалирований: в частности, в разговоре Леха с Кисчем появились «капиталисты» и «буржуазный строй», которых в предыдущих изданиях не было), пропущены некоторые смысловые несуразности:
– Да, послушайте! Чуть не забыла. А вы случайно не шишка?
– Какая шишка?
– Ну, может быть, опухоль?
– Что за опухоль?
– Какой-нибудь чин. Крупный делец, который явился навести наконец порядок и переделать все по-своему.
Не знаю, откуда и кто вытащил эту опухоль, но в предыдущих публикациях ее нет.
К сожалению, в переизданиях нашего времени, включая и последнее, 2024 года, в серии «Фантастика и фэнтези. Большие книги», сохранились и артеногенез, и ФРГ и опухоль. Разве что вернули имя Лех, потому что в других произведениях цикла («Доступное искусство», «Три шага к опасности») фигурирует тот же герой, и его зовут Лех.
Идеология
«Химии и жизни» и издательству «Знание», понятно, тоже было важно показать, что публикуемые ими произведения не выходят за пределы идеологической парадигмы. Для этого у них существовала уже отработанная технология, первоначально связанная с научным комментированием фантастических произведений. В свое время Виктор Шкловкий поехидствовал по поводу «Человек-амфибии», изданной в 1938 году вместе с послесловием профессора ЛГУ Антона Немилова: «Получилась странная амфибия: чисто-фантастический роман, к которому пришиты жабры научного опровержения».
Сборники НФ издательства «Знание» в начале 1960-х тоже начали сопровождать аналогичными комментариями: см. два пилотных выпуска серии — «Новая сигнальная» и «Черный столб». Это было время, когда определение «антинаучно» было чревато даже для фантастического произведения. В какой-то мере наука в течение десятка-полутора лет и была идеологией советского общества. Так что трансформация научных преди- и послесловий в откровенно идеологические была закономерна. Они были необходимы в случае неоднозначности произведения. Самый наглядный пример — предисловие Ивана Ефремова, позволившее напечатать «Хищные вещи века»:
— В повести братья Стругацкие продолжают в более резкой, почти гротескной форме ту же борьбу против буржуазной идеологии.
То, что редактор «Молодой гвардии» забил внутрь текста, редактор «Химии и жизни» вынес в послесловие:
— Мы разделяем надежду героя новой повести Севера ГАНСОВСКОГО «Часть этого мира», с которой он покидает ее страницы, пытаясь вырваться из всех мыслимых и немыслимых кругов ада, где техника давно вышла из-под контроля разума, где поезда и эскалаторы идут в никуда, а человек не только потерял право принимать решения самостоятельно, но уже и не знает толком про себя самого — он это или, строго говоря, не он…
Но есть одно фундаментальное основание для оптимистического взгляда на развитие цивилизации. Человечество знает, что в реальном мире существует и другая его часть, и в ней идеалы разума и могучая техника не расстаются: они шествуют рука об руку. В этой — нашей части мира революция научно-техническая и революция социальная неразделимы.
Это же послесловие Валентина Рича перекочевало в НФ-14. Забавно, что даже в краткой аннотации к сборнику указано наличие комментария, подчеркивая тем самым его значимость.
Интерпретации
В очерке Сергея Снегова «Памяти Севера ГАНСОВСКОГО» (1991) сильна биографическая часть, опирающаяся на до сих пор неопубликованные работы ГАНСОВСКОГО «Автобиография» и «Государственная неполноценность», но анализ ряда произведений вызывает, мягко говоря, вопросы. Их Снегов явно не перечитывал:
— Вершиной такого художественно-философского неприятия уродливого развития НТР является «Часть этого мира». Общество достигло такого развития, что люди свободно меняются интеллектами и телами, почти каждый представляет собой не единичную личность, а целый их конгломерат и может соответственно называться многими именами. Лех, который одновременно Кисч, а также Пмоис, попадает к старому приятелю, тоже Кисчу, который вместе с тем и Лех и Пмоис, да еще и владелец двух сидящих на одной шее голов. В фундаменте этого общества — в буквальном смысле, то есть в обширном, полном механизмов, подземелье — расположена Схема, чудовищное переплетение машин, трубопроводов и кабелей. Схема — автоматизированный гигантский завод, творящий все достижения и обеспечивающий мучительные «удобства» копошащимся на его поверхности людям. Обстоятельства складываются так, что Лех — Кисч — Пмоис вынужден бежать из высокоцивилизованного общества и попадает в Схему, где его пытается спасти местная девушка Ниоль и преследует стража с грозным псом, почти сказочным чудовищем. Многочасовые метания в безмерно запутанном, автоматизированном аду принадлежат к лучшим страницам из всего, написанного Гансовским. Их с полным основанием можно отнести к самым сильным образцам мировой фантастической литературы. Драматургические скитания многоличностного Леха завершаются выходом на природу и возвращением к нормальному человеческому существованию...
Уже в самой повести дается картина духовного возрождения многоличностного человека, когда он вырывается из тенет механизированного существования. Все становится простым и естественным в окружении простых вещей, существующих сами по себе, а не в качестве винтика автоматизированного мира. И Лех — Кисч — Пмоис освобождается от надоевшей ему многоипостасности — теперь он просто Лех. И загадочная Ниоль, мчавшаяся за ним в аду механизмов и трубопроводов, отныне только влюбленная в него девушка. И страж подземелий свирепый пес превращается из грозного врага в мирного друга и слугу, крепко привязанного к бывшему беглецу, а ныне своему хозяину. А некий встреченный ими Грогор, ранее их выбравшийся из механизированного общества, с рвением отдается примитивному, запретному в машинной цивилизации искусству — выращивает овощи и плоды, сеет зерно, строит себе жилище.
Чуть ли не все вышенаписанное – мимо! И «практически каждый» в этом мире отнюдь не представляет собой конгломерат личностей, и «Схема» — не автоматизированный завод, а человеческая бюрократическая процедура, и Ниоль в Леха не влюблена, и пес не страж подземелий, а наоборот – до дури боится их, и самостоятельно выращивать овощи не запрещено, и не на природу выбрался Лех из «автоматизированного ада», а на поверхность, где «ни кустика, ни деревца», а только хаос строительного хлама и гектары мусора.
Согласиться можно разве, что это «самое сложное сюжетное произведение» ГАНСОВСКОГО, и с тем, что «метания в безмерно запутанном, автоматизированном» мире действительно «можно отнести к самым сильным образцам мировой фантастической литературы».
Повесть по ощущению — докиберпанковый киберпанк: «Нейромант» вышел лишь через 10 лет. Строгого определения киберпанка нет до сих пор. Жанр, если можно его так назвать, размыт: в классических «Зеркальных очках» есть рассказы, которые не укладываются даже в эти размытые границы.
Я уже как-то цитировал бывшего редактора фэнзина «Nova Express» Лоуренса Персона
— Будущее — это не «одна хрень за другой», а всякая хрень одновременно. Киберпанк не только осознал эту истину, но и принял ее. Перефразируя председателя Брюса, киберпанк привнес технологическую экстраполяцию в ткань повседневной жизни.
Разве это не о «Части этого мира»?
Еще одна перекличка: Роберт Шекли «Координат чудес» и «Оптимального решения». Тоже на уровне ощущения. Первый роман написан раньше Гансовского, второй позже. Переведены на русский уже после. Прямой похожести нет: ГАНСОВСКИЙ не выходит за грань абсурда – даже с диким племенем искусствоведов, но искусно балансирует на этой грани.
Повесть Севера ГАНСОВСКОГО обычно понимают как подавление человеческой личности под напором мира, супермеханизированного и бюрократизированного до самодостаточности.
Валентин Рич пишет в послесловии, что «никакое самое изощренное насилие не смогли уничтожить в людях чувство справедливости и стремления к свободе». Но нет в повести никакого насилия. Даже следа его. Рич, возможно, имеет в виду «Три шага к опасности» из того же цикла с пересекающимися персонажами. Но и там все насилие происходит в гипнотическом сне и необходимо оно в нем для драматического эффекта, дабы достигнутое казалось результатом противостояния реальной опасности.
Функционал не задавил в «Части этого мира» ничего человеческого. Сотрудники спрятанного под землей засекреченного института без малейшего пафоса по поводу свободы и справедливости договариваются о встречах в гимнастическом зале, озабочены будущим «мальчишки» Парта (Арта), пропускают к ученым в нарушение инструкций их знакомых, если на их взгляд, пришел человек нормальный (но для любой комиссии из центра попытка попасть на объект превращается в ситуацию из кафкианского «Замка»), болтают с собственной прослушкой, пьют кофе в буфете, предназначенном исключительно для начальства, когда таковое там отсутствует. Тутот из Надзора, который днем преследовал Леха, а теперь оказавшийся с ним в одном номере отеля, по ночам, по его словам, мысленно спасает тех, за кем гоняется в светлое время суток, и увлеченно рассказывает о своей коллекции икон (в молодогвардейском варианте — коллекции открыток). Ну, прямо классическая ситуация вненаходимости по Алексею Юрчаку. Хотя речь ни в коем случае не идет об СССР — даже в какой-либо завуалированной форме.
Единственный человек полностью ограничивающийся собственным функционалом (одним из двух функционалов, второй – служащий отеля – не отнимает много времени) – тот, кто супермеханизированному миру противостоит — Грогор. Он со звероподобной серьезностью строит мир вне технологий: выращивает фрукты и овощи, разводит свиней, шьет одежду и пр. и пр. и пр. Это отнимает у него столько времени, что ни на что другое сил не остается.
Молодогвардейский вариант кардинально отличается от двух предыдущих прежде всего тем, что здесь все разложено по полочкам и разъяснено, черное четко отодвинуто от белого.
Сейчас невозможно понять, что является первоначальным авторским текстом, сокращенным в «Химии и жизни» (обычно журнальные публикации всегда страдают от недостатка выделенного объема), а что появилось по редакторскому требованию «Библиотеки советской фантастики». Но в двух предыдущих вариантах текста квалифицированный читатель вполне способен сделать те же выводы, что прямым текстом разжеваны в варианте третьем:
— Надежда возлагается не на исключения. Не на отпавших, как Грогор, одичавшие искусствоведы. Даже не на городишко, отрекшийся от новшеств технологии. Это лишь симптомы, но не самая суть. Надежда в таких, как Ниоль и ее друзья, начальник геологической экспедиции, Лэх, сумевший полюбить столь странное дитя. Вот здесь, в этой среде, вырастает новое и противостоит навязанным сверху угнетающим ритуалам прибыли…
Ортега-и-Гассет
Когда Лех встретился с Сетером Кисчем (или Кисч встретился с Лехом), между ними состоялся следующий диалог:
— Другими словами, «я» – это то, что органы чувств видели, слышали, ощущали и что потом в мозгу переработалось особым для каждого образом.
– И все? Никакой тайны? Божественной искры, которую нужно беречь?.. Получается, что все люди, которые ходят, что-то делают, не более как сгущения той же действительности? Но только в символах?
– Тайна в самом механизме жизни, в сути мышления. Не знаю, насколько она божественна. Ну а личность – никуда не денешься – внешний мир, переработанный в образы. Поэтому Роланд и говорит: «У человека нет природы, у него есть история».
– Какой еще Роланд?
– Гильемо Роланд, перуанский философ.
Фраза, на самом деле, принадлежит испанскому философу Хосе Ортеге-и-Гассету и одна из самых известных у него. Впервые она прозвучала в лекции 1934 года «Положение науки и исторический разум», а позже вошла («человек не имеет природы, то, что он имеет... история» или в другом переводе «человек обладает не природой, а... историей») в ключевую его работу «История как система» 1935 года.
Вот другой пример. Во время экскурсии по своим плантациям Грогор говорит Леху и Ниоле:
— Попробуйте в городе хоть одну службу остановить на недолгий срок. Подачу воды или, скажем, уборку мусора. Через месяц сто миллионов погибнет.
А теперь откроем часть 11-ю «Размышлений о технике» Ортеги-и-Гассета:
— Если бы техника внезапно пришла в упадок, сотни миллионов людей прекратили бы существование.
И еще. В самом конце Лех возвращается в мегаполис и размышляет:
— Возможно, разум сегодняшнего человека не отдельная секция, лишь этим днем и этим местом обусловленная, а сфера, куда вошли опыт и чаяния разных стран и сотни столетий. Как-никак у большинства современников есть представление о подлинной человечности. Не всегда удается поступать, как идеал диктует, но он здесь (этого последнего предложения нет в молодогвардейском варианте – mif1959).
Вот Ниоль, например, помнит о Хагенауэре. Тот в своем заштатном Зальцбурге и думать не думал, а не пропало доброе, переходит из века в век.
Но если так, тогда рембрандты, моцарты, пушкины не зря бодрствовали по ночам, бескорыстно добиваясь совершенства, исступленно замазывая, перечеркивая, чтобы приняться снова. И те, которые в себя чуму из пробирки, грудью на амбразуру, тоже живут ([,опять встают с нами в битве за Человека] – эта фраза есть только в молодогвардейском варианте — mif1959). Ничего не пропало, и понятно теперь, в чем их непреходящая заслуга, этих донкихотов…
Разве это не парафраз из «Истории как системы»:
— Индивид в своей человечности аккумулирует уже установленный способ быть человеком, он должен не изобретать этот способ, а просто располагать им, исходить из него в своем индивидуальном развитии. Для него бытие начинается не с нуля, а с некоторого позитивного баланса, к которому он добавляет свое собственное бытие...
Пусть читатель попробует рассмотреть свою жизнь на свету. Спрашивая себя, почему его жизнь идет именно таким образом, а не другим, он обнаружит, что... он таков, каким является потому, что, в конечном счете, таково общество, в котором он живет, таков «коллективный человек». И в свою очередь образ этого общества будет прояснен, когда человек откроет внутри себя то, чем это общество было раньше, во что оно верило, что чувствовало, предпочитало и т. д. То есть когда он увидит свое собственное и непосредственное, действующее и живое «сегодня» в свете всего человеческого «вчера». История — это система, система человеческих опытов, образующих уникальную и непреклонную цепь...
Образ рембрандтов, моцартов и пушкиных, не зря бодрствовавших по ночам, у ГАНСОВСКОГО получился наглядней – ну, на то он и писатель.
Вряд ли Север Феликсович в оригинале читал Ортегу-и-Гассета, а на русском к тому времени появились лишь фрагменты «Дегуманизации искусства». Но в конце 1960-х – начале 1970-х вышло несколько работ Азы Зыковой в «Вопросах философии». Константин Долгов опубликовал в 1972 году статью «Философия культуры и эстетика Хосе Ортеги-и-Гассета» (в книге «О современной буржуазной эстетике. Вып. 3»), где, в частности, подробно разбирал и «Историю как систему». Были защищены несколько диссертаций.
Такое было время. Все мы тогда изучали западную философию XX века по разоблачающим ее книжкам, современное западное искусство по Михаилу Лифшицу, массовое кино по Александру Кукарину, а англо-американскую фантастику по В. Гакову.
Мальчишки
Есть в «Части этого мира» и второй план: глубинная причина первоначальной поездки Леха к Кисчу. Начинается повесть с обсуждения супругами Лехом и Роной рекламной листовки пенсионного фонда «Уверенность» и в первую очередь поистине гениальной фразы из нее:
— МЫ ДУМАЕМ, РЕШАЕМ ЗА ВАС. Однако при этом у вас постоянно будет о чем разговаривать с близкими.
Далее следует:
– Меня очень устраивает, что будет, о чем разговаривать. – Рона взяла листок из рук Леха. – А то, с тех пор как мальчики уехали, у нас с тобой одна тема – телевизионные программы ругать. Но это вечером. А так по целым дням молчим. Будь у нас, о чем говорить, мы бы и горя не знали.
Их сыновья уехали на учебу куда-то далеко, и родители – им 47 и 45 лет – впервые остались одни:
— Людей кругом – трудно протолкнуться, но все они только прохожие, проезжие. Перед толпой стоишь, как перед глухой стенкой. Когда ты уезжал ребят проведать, я за две недели рта не раскрыла, чтобы слово произнести. Если во мне есть что-нибудь человеческое, его показать-то некому.
Они оба ощущают некоторую пустоту, потерю смысла, который их наполнял лет 20. Отсюда и метания и попытки обрести какую-то иную опору. И неуходящие мысли о сыновьях: на протяжении повести Лех постоянно – фразой-другой — вспоминает о них. И в разговоре с Кисчем: «У нас дома о тебе часто говорили. Имеется, мол, такой счастливец, у которого увлекательная работа, путешествия, природа, который свободен и благоденствует. Ребятам ставили тебя в пример». И когда блуждает в подземелье: «Ребят вот жалко, мальчишек. Много им придется еще доказывать кому-то, объяснять, когда они попробуют поступать по-человечески ([и наткнутся на враждебное удивление] – эта часть фразы есть только в молодогвардейском сборнике — mif1959). А потом тоже уснут где-нибудь под машиной». И прощаясь с Ниолью: «Хорошая собака. Жена ее полюбит. А мальчики-то…». Мальчики – увы – будут приезжать только ненадолго на каникулы.
Не технократический мир подавляет Леха и его жену, а их быстрая сдача сложностям этого мира после отъезда детей. В размышлениях на последних страницах, он понимает, что не технология виновата в его проблемах – глупо было бы сломать самолета крылья, кольца магнитным поездам, зажечь лучину вместо электричества – надо жить в этом мире, находя опору в себе и других.
P.S. Иллюстрации к повести из журнала «Химия и жизнь». Художники — разные.
цитировать
свернуть ветку
