радио; даже встречи стали крайне ограниченными: и ходить по городу было опасно, и люди менялись так неожиданно и зачастую так страшно, что со многими старыми знакомыми приходилось знакомиться заново, проявляя при этом максимальную осторожность.

Об этом ГРОМОВА написала свой роман – реалистический — «Линия фронта – на востоке». Первая часть опубликована в 1958 году, а от второй в 1961-м потребовали кардинальной переделки, дабы фашисты выглядели звероподобнее, а подпольщики героичнее. Она отказалась. В этой второй части немало как раз о том, как страшно и неожиданно менялись люди во время оккупации. Полностью роман напечатан лишь в 2025 году и пока малым тиражом.

Начинается он со взрывов Крещатика:

— Появились бледные, с остановившимися глазами люди, засыпанные известковой и кирпичной пылью, израненные, изрезанные, кое-как наспех перевязанные бинтами или кусками полотна. Некоторые, задыхаясь, тащили корзины, чемоданы, узлы с вещами, схваченными наспех, иногда поразительно ненужными, неуместными сейчас.

Поэт Наум КОРЖАВИН, в школьные киевские годы ходивший в литкружок при газете «Юный пионер», который вела Ариадна ДАВИДЕНКО (это изначальная — от родителей – фамилия ГРОМОВОЙ), вспоминал в мемуарах о конце 1930-х – начале 1940-х:

— Сблизились мы и с Ариадной Григорьевной, стали бывать у нее дома. Муж ее оказался очень интересным и необычайно образованным человеком, по любому возникающему вопросу у него можно было получить самые исчерпывающие и при этом нетривиальные сведения. По профессии Адочкин муж был журналист, но я почему-то считал, что он «только» фотограф, и это сбивало меня с толку. По дикости я тогда еще не знал, что бывают фотографы экстра-класса, художники, впрочем, и сама Адочка, несмотря на молодость, была вполне ему под стать. Мне повезло, что с самого начала сознательной жизни я встретил таких людей.

Мужа Ариадны Григорьевны расстреляли немцы. Причем даже не за то, что он был евреем — хотя он был им,— а как заложника за несколько дней до «окончательного решения» еврейского вопроса в Киеве. Когда стали взрываться здания на Крещатике, немецкие солдаты ворвались в дом, где они жили, и увели всех мужчин. Так это случилось.

В интервью 1967 года газете «Комсомолец Татарии» (Казань) Ариадна ГРОМОВА упоминала о своем участии в киевском подполье в период оккупации:

— Я работала по изготовлению документов, была связной. Меня арестовали. По пути в Освенцим мне удалось бежать из эшелона. В Кракове с двумя девушками. Через линию фронта сразу перейти не сумела. Пока пробиралась в Киев, арестовывали еще. Вот такие подробности. А первая моя книга вышла в 58-м году — роман о киевском подполье. Как видите, совсем не фантастика.

Досконально об этом периоде ее жизни рассказано в предыдущем материале на основе архивных документов. Ариадна ГРОМОВА не играла в подполье ведущую роль, а была одной из тех, кто привлекался к работе. Но арест, допросы, отправка в лагерь, побег, второй арест и еще один побег действительно случились. И оставили несмываемый след в душе.

«В круге света»: отклики

Повесть «В круге света» впервые опубликована в антологии «Фантастика, 1965 год. Выпуск 2», составленной Аркадием Стругацким.

18 января (московский выпуск) 1966 года в «Известиях» появилась знаковая статья Владимира Немцова «Для кого пишут фантасты?», ставшая пробным шаром для мартовской «Записки отдела пропаганды и агитации ЦК КПСС о недостатках в издании научно-фантастической литературы». Атака была на так называемую «социальную» или «философскую» фантастику. В том числе и на Ариадну ГРОМОВУ:

— Передо мной повесть А. ГРОМОВОЙ «В круге света». Франция. Война. Фашистский лагерь смерти, где томятся французские патриоты. Главный герой повести, обладающий большой гипнотической силой, на расстоянии внушает своим товарищам стойкость во время пыток, заставляет их помогать другим, более слабым. Этот «супермен» гипнотизирует даже фашистских палачей, чтобы они меньше изощрялись в пытках. Гипнотическое внушение помогает устраивать побеги, доставать бланки для справок.

Повесть, изобилующая натуралистическими подробностями, описывающими болезненную психику, написана в стилевой манере с явным влиянием Кафки. Но дело не в стиле, а в самом подходе к теме. О борьбе и страданиях французских — да и не только французских — патриотов написано много книг как писателями, так и самими участниками борьбы. Об этом повествуют пьесы и кинофильмы. Из них мы знаем и верим, что любовь к родине, непреклонная воля к победе вдохновляли патриотов на подвиги. Какой же нужно обладать бестактностью, чтобы в эту священную борьбу привносить телепатические бредни, превращать их в оружие победы!

Пафос и передергивание – стандартный набор Владимира Немцова. Телепатический талант главного героя повести Клода Лефевра не стал оружием победы и не спас от провала попытки побега и пыток в гестапо.

Писателю Анатолию Днепрову, судя по внутренней рецензии, повесть тоже не понравилась: патологическими ужасами и аналогией с хемингуэевскими романами.

Ни Хемингуэй, ни Кафка не имеют ничего общего с повестью. Она действительно необычна для советской фантастики и по форме, и по сути.

По мнению Леонида Геллера, на тот момент — профессора русской литературы Лозаннского университета, «В круге света» — одно из немногих произведений, включая сюда и американскую НФ, где научно-фантастическое допущение определяющее влияет на форму повествования: экспериментатор нащупывает электродами разные уголки памяти — отсюда смятая хронология, нелогичные ассоциации, контрасты настроения, возрастающая нервозность тона, ощущение беспокойства, проскальзывающее в подсознании... Клод Лефевр, осужденный на смерть законами жизни, но не автором, — трагический герой, его история — трагический сюжет, редчайшее в советской литературе явление» (Леонид Геллер «Вселенная за пределом догмы», Лондон, 1985 год).

Стругацкий

Аркадий Стругацкий во внутренней рецензии 1964 года заявил, что повесть — «выдающееся явление в советской, да и – не боюсь я этого слова – в мировой фантастике».

Разделю отзыв Стругацкого на две части: с одной из них частично соглашусь, со второй – категорически нет.

— Лагерь для военнопленных, страшный Маутхаузен, гестапо, пытки, пытки, пытки и... борьба. Человек боролся, но он не был активным борцом, не был коммунистом. Это был буржуа по воспитанию и мировоззрению, хотя и прекрасный человек с чистой душой и огромной, сверхъестественной чуткостью к добру и злу. Человек боролся не за идею. Он боролся за друзей, во имя ближайших друзей. И в этой борьбе он надломился. Когда война кончилась, и он оказался на свободе, он повис в вакууме. Зажили рубцы на теле, кое-как залечена отбитая печень, вправлены выломанные ребра. Но душа человека не зажила. Она кровоточит и пронизана дикой болью, словно ее продолжают ранить ежедневно и ежечасно. Человек искалечен войной. Сколько их таких осталось после войны с выломанными душами, изуродованной моралью, свихнувшихся от ужаса на всю жизнь!

Это первая часть рецензии. Во второй начинается идеология. Дескать, с активными, идейными борцами слома не происходит:

— Разоблачению, глубокому художественному анализу психологии такого напуганного человека и посвящена повесть ГРОМОВОЙ... Одно-единственное фантастическое допущение (да и фантастическое ли?) – герой повести наделен мощными парапсихологическими свойствами – позволило ей в сравнительно небольшом и концентрированном объеме безжалостно и последовательно разрушить идею «Круга Света», эту рафинированную и интеллектуализированную модификацию древней как мир и особенно страшной в наше время мещанской идейки «моя хата с краю». Особую убедительность художественной аргументации громовской атаки на эту идею придает тот факт, что Клод Лефевр – отличный человек, прекрасный товарищ, нежный муж и заботливый отец. Но он мещанин, как бы он ни кричал о своей ненависти к мещанству. Ибо в наше интересное время можно быть либо борцом-коллективистом, то есть коммунистом, либо сусликом-мещанином... Отчаянная тяга изувеченной души Клода Лефевра к любви, к тесной связи с родными и близкими, ко ограждению их от бурь времени закономерно оборачивается деспотизмом, моральным обнищанием... гибелью.

В начале 1960-х Стругацкие считали мещан основным тормозом движения к светлому будущему. Наиболее ярко это проявились в «Стажерах» 1962 года. И в «Хищных вещах века» 1964 года они еще держались этой позиции. Не только они одни. В декабре 1961-го – феврале 1962-го Институт общественного мнения «Комсомольской правды» под руководством Бориса Грушина проводил опрос. Среди других задавался вопрос «От каких пережитков прошлого, бытующих ныне, необходимо освободиться молодым семьям?». 37,8% — каждый третий – ответил: от мещанства (Борис Грушин. Четыре жизни России в зеркале опросов общественного мнения. Эпоха Хрущева», 2001 год).

Проблема лишь, что повесть Ариадны ГРОМОВОЙ не укладывается в концепцию борьбы с обывателем. Пара-тройка фраз про мещанство в тексте смотрятся инородно.

В конце повести выясняется, что не только «мещанин» Клод Лефевр лезет в мозги своим родным и пытается менять их, но и его друг – Робер Мерсеро, идейный боец, инициатор сопротивления в нацистском лагере, тоже без спроса лезет в мозги Клода – с благой целью: ради дружбы — и именно ему, а не Клоду говорит их третий товарищ: «эти твои шутки здорово попахивают лагерем. На более высоком уровне, да эсэсовцам бы до этого ни в жизнь не додуматься...».

Так что или Аркадий Натанович увидел в повести то, чего там нет, или попытался замазать глаза цензуре.

Другая критика

Всеволод Ревич в «Перекрестке утопий» пишет, что «Ариадна ГРОМОВА вслед за милыми, но бесконфликтными "Глегами" пишет новаторскую повесть "В круге света", где утверждает ценность и автономность каждого человека, его способность силою воли сопротивляться безумию окружающего мира».

Игорь Бестужев-Лада в предисловии к 14-му и 15-му томам «Библиотеки современной фантастики» заявил, что «фантастическое «зерно» сюжета позволяет вести психологический анализ философии крайнего индивидуализма такими приемами, которые недоступны «обычной» повести того же плана».

По прошествии двух поколений, в 2020 году, Мария Елиферова опубликовала на сайте «Горький» статью «Апокалипсис вчера, сегодня, завтра: «В круге света» Ариадны ГРОМОВОЙ» с подзаголовком «Об одном незаслуженно забытом фантастическом романе 1960-х».

Она признает, что «по устройству повествования это один из самых необычных фантастических романов 60-х»:

— Перед нами и не сюжет ядерного постапокалипсиса, и не сюжет о телепатии — это психологическая драма о травме сепарации. Истинная история Клода — это история самоуверенного абьюзера, считающего, что любовь к близким дает ему моральное право насильственно навязывать им то, что, по его мнению, хорошо и правильно. В свое оправдание он беспрерывно повторяет мантру об «ответственности», не замечая, что его гиперопека раздражает людей, а иногда и напрямую калечит им жизни, как в случае с его дочерью. Клоду приходится выслушать неприятное откровение: его любовь — в действительности эгоизм.

В целом, как в известной притче, критики делали вывод об общей концепции повести — один по хвосту, другой по хоботу, третий по ноге. Когда фантастика рассматривается как идея, облечённая в художественную форму, произведение, построенное по иному принципу, просто не считывается.

Война

На мой взгляд, лишь Леонид Геллер приблизился к сути:

— ГРОМОВА не занимается описанием послеатомного мира, причин катастрофы, сюжет ограничен или, вернее, расширен до переживаний человека, на практике испытывающего, способна ли любовь и дружба спасти мир. Научно-фантастические предпосылки создают условия для опыта, в результате которого рождается новый вопрос: допустимо ли вмешательство во внутренний мир человека? Повесть ГРОМОВОЙ — не только история принудительного исправления людей для их же блага; в еще большей степени это рассказ об отравлении лагерной памятью.

Отравлены все, кто лагерь пережил — и идейный борец Робер и мещанин-индивидуалист Клод. Как у Варлама Шаламова:

— Убежден, что лагерь — весь — отрицательная школа, даже час провести в нем нельзя — это час растления. Никому никогда ничего положительного лагерь не дал и не мог дать. На всех — заключенных и вольнонаемных — лагерь действует растлевающе.

У ГРОМОВОЙ лагерь – концентрированная война. В начале повести Клод вспоминает детство, отца, вернувшегося с первой мировой, развод родителей, разговор с отцом:

— Клод, мой мальчик, война это такая штука... тебе этого не объяснишь. Но она человека всего переворачивает. Она тебя убивает. А если ты все-таки остался в живых, приходится вроде как заново на свет рождаться. И все по-другому. А твоя мама, она этого не понимает. В тылу никто этого не понимает.

И разговор с матерью:

– Они все вернулись из окопов какие-то чудные, — говорила она, — но у других это прошло понемногу, а ему, видишь, с работой не повезло, вот он и озлился.

И опять с отцом:

— Ты на меня никогда не сердись, ладно? Я ведь не виноват, что война была. И никто не виноват. Только — или бы уж всем воевать, чтобы все друг друга понимали, или никому. Никому-то, оно, конечно, лучше…

На войне, а особенно в концлагере нет цветного спектра. Все черно-белое: друг и враг, жизнь и смерть. Так проще принимать решения. Повесть Ариадны ГРОМОВОЙ в том числе и о том, что, в жизни гражданской простых и правильных решений нет. Военный опыт в мирное время как ящик динамита в кладовке с вещами.

Одиночество

Но если ты был на войне (в лагере), она тебя уже не отпустит. Даже снова проживая памятью самые свои счастливые дни с Валери в 1937-1938 годах, Клод теперь видит незамеченные ими тогда признаки надвигающейся войны, а значит, не в силах воспроизвести всю полноту тогдашнего их счастья. Пропало чувство безоблачности.

Ариадну ГРОМОВУ война не отпустила.

«В круге света» пронизано невыносимостью одиночества. Чувства, очень знакомого автору.

Станислав Лем вспоминал:

— Квартира Ариадны ГРОМОВОЙ во время каждого моего пребывания в Москве превращалась в нечто вроде штаба, где все время было полно народу, где составлялись планы на ближайшие дни, просматривались последние издания, переводы, статьи («Книга друзей», 1975, стр.252).

Приехавший в начале 1960-х из Ленинграда в Москву Рафаил Нудельман писал о том, как впервые попал на встречу писателей в редакции фантастики издательства «Молодая гвардия»:

— Потом семинар как-то незаметно распался на группки, и обнаружилось, что Аркадий и несколько других едут к Громовой; взяли и меня. По дороге «заскочили» в большой магазин на Краснопресненской, взяли коньяк и колбасу, прошли на Большую Грузинскую, и с тех пор так оно и пошло на долгие месяцы – встречи на семинаре или в редакции у Клюевой, возбужденные разговоры о делах и очередных планах, а затем – магазин, Большая Грузинская, допоздна у Громовой, коньяк и колбаса... Громова пылко теоретизировала, Аркадий шумно витийствовал, заполняя собою весь четырехугольник между стеллажом с книгами и стеной, к которой был приткнут накрытый стол, язвительный худолицый Мирер подавал едкие реплики, улыбаясь тонкогубым, умным ртом... я прислушивался, разинув рот на правах новичка... (Рафаил Нудельман «Встречи и расставание»).

Спустя год-два на аналогичных встречах в квартире переводчицы Евдокимовой впервые побывал Кир БУЛЫЧЕВ, тогда еще не писатель, а лишь переводчик:

— Здесь я и увидел фантастов. Главная фигура на этих сборищах — Ариадна Громова. Она была по натуре Главной Женщиной. Ариадна приходила и садилась в кресло. А за креслом стояли ее молодые оруженосцы — Шура Мирер и Рафа Нудельман. Первый — начинающий фантаст, один из лучших в нашей стране; второй — критик, переводчик и соавтор Ариадны. Аркадию Стругацкому, который тоже заходил раз или два, почетного места не доставалось, потому что он был начинающим и еще не понимал, насколько велик.

В тех же «Встречах и расставании» Нудельман утверждает:

— То было время напряженных нравственных и социальных поисков, и «наша группа» сложилась именно вокруг убеждения, что фантастика в этих поисках может сыграть едва ли не ведущую литературную роль.

Тоже, в какой-то мере, светлый круг... Но времена изменились и группа распалась.

Во второй половине 1970-х Ариадна ГРОМОВА много и сильно болела – об этом пишет Нудельман в письмах Станиславу ЛЕМУ. О том же вспоминает Галина Щербакова, прославившаяся повестью «Вам и не снилось» подруга Ариадны ГРОМОВОЙ:

— Последние годы она очень болела. Я стеснялась спрашивать о ее болезни, видя, сколько она пьет таблеток, обезболивающих и успокоительных. Но она никогда не была одна. Квартира кишела разным людом: чуть свихнутым водопроводчиком и барышней, влюбленной в «Мастера и Маргариту» и мечтающей забеременеть на Патриарших прудах, пижоном, одетым haute couture, и девушками, исполняющими индийские танцы на пространстве в два квадратных метра. Здесь были экстрасенсы и нумерологи. Все они говорили громко и исключительно о себе, а в углу, на диване, свернувшись в комочек, сидела мудрая больная женщина, которая их всех любила. Она звонила мне в этом гаме по телефону и просила приехать и помыть кота. И я ехала, злясь и любя одновременно. И мыла кота, и выносила мусор, и смеялась над ней, и плакала сразу. Но понимала главное: она не может без этой толчеи вокруг себя, но и толчея не может без нее. Она, толчея, вся из себя разная и никому на белом свете не интересная. Но не Ариадне.

Ариадна ГРОМОВА не выносила одиночества. Эта значимая деталь в повести «В круге света» автобиографична. Возможно, она, как и болезни, – наследие роковых сороковых.

Проницательный Станислав Лем в сентябре 1984 года так писал Урсуле Ле Гуин:

— Вчера, о чудо, мне позвонил из Гамбурга Рафаил Нудельман: я думаю, Вы, возможно, слышали что-то об этом человеке, он еврей-эмигрант из России, живет сейчас в Израиле, издает там русский журнал для примерно 1000 русскоязычных евреев... А его подруга и моя русская переводчица Ариадна ГРОМОВА (она потеряла мужа, еврея, в Киеве в Украине, когда немцы убили там всех евреев в Бабьем Яру) тоже умерла [в 1981 г.] от дозы сомниферы. Но я думаю, что даже если это не было самоубийством, она умерла от печали в одиночестве, так как всех русских или нерусских ее друзей, знакомых и так далее, как, например, Нудельмана, покойный Андропов либо вынудил уехать за границу, либо посадил в какой-нибудь Гулаг.

Тот самый эшелон, который в Освенцим, ее все же догнал.

на украинском сайте «Бабий Яр: человек, власть, история», созданном общественной организацией «Комитет по увековечиванию памяти жертв Бабьего Яра» (на всякий случай уведомляю, что ни сайт, ни общественная организация не фигурируют ни в одном запрещающем списке РФ) в разделе «Советское подполье в оккупированном Киеве. Борьба и гибель» собственноручные показания Ариадны Григорьевны ДАВИДЕНКО (это девичья фамилия ГРОМОВОЙ), которые она дала в 1944 году (со ссылкой на единицу хранения в ЦДАГОУ — Центральном государственном архиве общественных объединений Украины, куда были переданы, в частности, в 1991 году от КГБ Украины 34 тыс. архивно-следственных дел репрессированных органами ГПУ-НКВД-КГБ в 1920-1950 гг. в Киеве и в Киевской области).

Обращаю внимание, что сразу же после освобождения Киева соответствующие органы на протяжении нескольких месяцев тщательно и жестко проверяли выживших участников подполья. Поэтому в отчете Ариадны ДАВИДЕНКО в большом количестве указаны фамилии людей, которые могли подтвердить ее слова.

Об этой «расчистке» и в целом о киевском подполье, можно прочитать в очень информативной статье Льва Симкина «Два капитана» («Новый мир» № 10 за 2013 год).

Копия отчета Ариадны ДАВИДЕНКО про ее деятельность на оккупированной территории Украины

— В Киеве я осталась не по заданию, а по причинам личного характера, случайно. Связей с подпольем в день прихода немцев у меня не было никаких.

25 сентября 1941 г. немцы расстреляли моего мужа, это выбило меня из колеи на три месяца, я болела довольно тяжело нервным расстройством. Оправившись от заболевания, я стала искать работу. Но найти ничего не удалось, а сама я организовать группу не надеялась ни на организаторский талант свой, ни на опыт рассчитывать, по-моему, было нельзя, а самое главное людей подходящих не встречалось.

С января по май 1942 г. я ходила по селам, искала партизанские отряды. Была в Макаровском районе, в Кочереве, в районе ст. Гребенки, но ничего не нашла. В Киеве тоже ничего не наклевывалось. Настроение у меня было самое паршивое, тем более, что и ждать-то становилось труднее. Началась принудительная мобилизация в Германию и с апреля пришлось прятаться.

20 июля 1942 г. ко мне подошел на улице человек, лицо которого мне было очень знакомо. Но после заболевания у меня пострадала память и я не могла вспомнить кто это. Он сказал, что мы встречались в редакциях, назвал несколько общих знакомых-журналистов, сказал также, что зовут его Яша. Позднее в разговоре, мне показалось, что я вспомнила его фамилию, спросила – не Мельник ли его зовут. Он улыбнулся и сказал – «Конечно». Но я теперь расспросила у газетчиков и знаю, что Мельник совсем другое лицо и в подполье никогда не был, а этого человека никто не может угадать. Он был среднего роста, худощавый, волосы, кажется, темные, говорил медленно, как будто слегка заикался. Мы с ним долго говорили, сидя на скамейке в сквере возле здания б/штаба КОВ, на ул. Чкалова. Он «прощупывал» меня, я настолько измучилась ожиданием, что отвечала откровенно, – как я теперь понимаю, чересчур откровенно для Киева. Но он подумал и сказал:

«Предлагаю Вам работу. Работа Вам, вероятно, не понравится, т.к. характер у вас романтический и горячий, но вы уж пока романтику оставьте в стороне и делайте дело.

Он мне предложил пойти на биржу труда, устроиться в отдел рабочих карточек, постараться войти там в доверие и ждать распоряжений. Потом посмотрел на меня и добавил:

– Рабочая карточка сейчас – главный документ, они нам очень нужны, так что не считайте эту работу несерьезной. Если попадетесь – верный расстрел, как и на всякой другой работе, это я добавляю для романтики, чтобы вам веселее было жить. А кроме того вы немецкий знаете, и других работников по этому делу нет.

На другой день я уже работала на бирже. Там я показала знание немецкого языка настолько, чтобы сделаться контролером над выпиской рабочих карточек, таким образом я получала больше возможностей доставать чистые бланки и ставить на них печати. Через несколько дней ко мне пришла Вера – высокая, смуглая девушка, с темными волосами. Она сказала, что пришла от Яши и передала мне список на 6 или 7 фамилий. Я выписала рабочие карточки по данному списку и на другой день передала их Вере. Вера приходила ко мне раз 5–6 за время с конца июля по конец августа, приносила списки – один раз большой, на 25–30 фамилий, но большей частью от 5 до 15 фамилий.

Один раз Вера принесла чемодан и сказала, что если она не придет за ним до конца дня, надо отнести его по адресу – Б. Васильковская, номер, кажется, 26, кв. 7. Я отнесла чемодан, взяла пожилая женщина, что в нем было, я не знаю. В другой раз Вера попросила сказать человеку, который зайдет ко мне в течение дня и спросит, не видела ли я Веру, что на завтра все будет готово по тому же адресу. Ко мне зашел высокий блондин, лет 25. Я передала ему эти слова.

Я пожаловалась Вере, что тут очень скучно работать, тем более, что никого из своих не видишь, все как-то стороной проходит, просила нельзя ли мне поручить еще что-нибудь. Но она мне возразила, что моя работа нужна и очень ценится, а совмещать ее с участием в боевых делах нельзя. Она обещала, впрочем, «поговорить с товарищами», но на следующей раз передала строгий приказ работать и подчиняться дисциплине.

В конце августа Вера перестала приходить. Я очень заволновалась, но не у кого было даже справиться в чем дело.

В это время моя знакомая, Антонина Жукова обратилась ко мне с просьбой спасти от ареста, спрятать двух ее знакомых. Она считала, что у меня есть связь с подпольной организацией. Я сказала, что связей у меня никаких нет, но с людьми этими хочу увидеться.

Оба они были летчики, майоры, преподаватели Московской летной академии. Один из них Иван Петрович Поликарпов (называл он себя Валентин Петрович Добровольский), по его словам – очутился в Киеве следующим образом. В мае 1942 г., под Харьковом его самолет был поврежден, и, планируя, опустился на территории противника далеко за линией фронта, в лесу. При посадке самолет разбился, спутники майора были убиты, сам он был оглушен и сломал ногу, его подобрал и выходил лесник, он долго лежал, потом пытался перейти через фронт, ходил даже с цыганским табором, но пробиться на ту сторону не мог, в селах скрыться было тоже трудно, тем более, что украинский язык он знал плохо. Поэтому он добрался до Киева, где жил перед войной и работал в штабе ВВС. Другой Александр Петрович Семенов (настоящего имени не знаю), под Киевом в сентябре 1941 г. попал в плен, потом он с группой других военнопленных убил немца часового и бежали. Семенов, по его словам, скрывался в Дарнице, потом перешел в Киев. Оба они хотели перейти линию фронта, уйти из Киева. Тоня Жукова познакомила их с одной девушкой Людой Гниденко, которая говорила о себе, что она недавно пришла из Москвы. Но ее разговоры оказались сплошным враньем и Тоня вместе с этими летчиками решила, что Люда провокатор и что она донесет в гестапо. Поэтому надо было срочно менять место жительства, они жили у Тони, на Львовской, 30.

Валентин говорил, что он работал в штабе ВВС, сестра одной моей знакомой, Будзинская, работала там машинисткой, их свела и Будзинская сразу же узнала майора.

Ребята ночевали у меня и я не знала, что с ними делать. Квартира у нас была не надежная, да и очень тесная, тут их тоже держать не годилось.

Я пошла к своей знакомой, Александре Игнатьевне Беловой. Она мне еще раньше, при встрече, говорила, что она и ее подруга Ольга Михайловна Присецкая занимаются распространением прокламаций. Я к ней относилась с некоторым недоверием, т.к. она рассказала мне об этом без всякой цели. Но сейчас, не имея никаких связей, я решила обратиться, к ней, тем более, что машинистка штаба Будзинская, о которой я упоминала, – ее родная сестра.

Соблюдая всякие предосторожности, я познакомила Белову с летчиками, она им поверила и познакомила их с другими, в частности со Стасей Дзембовской, работавшей в подпольной организации и связной с Житомиром через своего мужа. Дальше дела и связи Валентина, конечно, вышли из-под моего контроля. Но и Валентин с Александром давали мне разные поручения и делились со мной планами. Они сказали мне, что для перехода через фронт им нужна спутница – женщина, знающая немецкий язык, «чтобы придать этому путешествию семейный вид». Я согласилась их сопровождать, так как на биржу ко мне никто не являлся и я думала, что моя связь с организацией оборвана. Меня, впрочем, предупредили, что вероятно мне придется пойти обратно через линию фронта с поручениями и держать связь с теми, к кому меня пошлют, так что работа мне, как будто бы была обеспечена.

Но через некоторое время Валентин и Александр стали поговаривать о том, что лучше остаться в Киеве, работать здесь. Рабочие карточки у них были (я им добыла). Они ходили свободно, стали все лучше и лучше одеваться. Поведение их становилось все более загадочным. От меня они понемногу отдалялись.

В начале октября была арестована, и, по слухам, вскоре расстреляна Тоня Жукова (говорили, что за брата партизана Владимира Жукова). В конце октября были арестованы Белова, Будзинская, Дзембовская. Эти аресты и поведение летчиков очень обеспокоили меня. Я решила, что эти люди провокаторы, что таким образом часть вины лежит на мне, т.к. я служили передаточным звеном и стала ждать ареста. Но прошел весь ноябрь, меня никто не трогал. Александр совсем исчез с горизонта, Валентин появлялся редко.

В середине октября на биржу пришла девушка. Она назвала себя Таней, напомнила про Веру и спросила согласна ли я продолжать эту работу. Я согласилась, т.к. ни летчикам, ни Беловой об этой работе не говорила и не думала, чтобы за мной в этом направлении была слежка. Таня тоже ходила ко мне довольно долго, до конца января, правда реже, чем Вера, но зато обычно с большими списками, так что даже трудно было всю эту массу пропустить, да еще в скором темпе. К счастью, в это время на бирже шла перемена старых карточек и легче было орудовать с новыми бланками. Но в комнате работало 60–70 девушек, без конца посетители, разговоры, розыски затерянных списков. Только счастье, самообладание, да еще установившаяся репутация спокойной добросовестной работницы в десятках случаев спасли меня от провала.

Тут еще произошла в нашем отделе такая история, одна из контролеров, Лена (фамилии не помню) продала какому-то спекулянту за сколько-то – 5 или 10 тыс. рабочую карточку и попалась. Несмотря на то, что за нее очень хлопотал зав. отделом, немец Цоймер, – она попала из гестапо в концлагерь на СЫРЦЕ. После этого за отделом стали больше следить, работать стало еще труднее.

Но об этом я не говорила Тане и работа моя прекратилась не из-за этого. Меня, как раз тогда, когда я перестала ждать ареста, вдруг вызвали в гестапо, правда через переводчика, без официального ареста. Я, конечно, не думала оттуда живой выйти, но на допросе быстро поняла, что о моей работе ни по той, ни по другой линии ничего неизвестно, а что вызвали меня, очевидно, по показаниям Беловой. Спрашивали кто такие «эти агенты советского правительства, эти летчики», где я с ними познакомилась, какие поручения они мне давали, почему я их познакомила с Беловой, кто такая Белова и т.д. Я решила все отрицать, заявила, что они не летчики и не офицеры, а просто бывшие военнопленные, что я им помогала только найти квартиру, поэтому и познакомила с Беловой, т.к. думала, что она имеет свободную комнату и т.д. Сказала также то, что в сущности, думала, что эти люди, по моему, работают в гестапо.

Против ожидания, меня без всяких предисловий выпустили и я прямо из гестапо пошла на биржу. О работе меня ни слова не спросили, однако я сочла нужным предупредить Таню о том, что меня вызывали в гестапо. Она пришла на следующий раз очень расстроенная и сказала, что мне велено уходить с биржи и даже, по возможности, менять адрес и уезжать из Киева; впрочем, если у меня семья, то ее тогда расстреляют за меня. Семья у меня была. Я спросила – а куда же мне уходить с биржи и найдется ли для меня какая работа. Таня ответила, что ей ничего об этом не сказано, но что она спросит и передаст мне. Я ждала ее весь февраль, но никто ко мне не пришел. Тогда я ушла с биржи.

Я понимала, что в Киеве мне нечего и пытаться работать, но в партизанском отряде, если бы меня и приняли, то я была бы полезна разве что при штабе, т.к. очень близорука и стрелять не умею.

Тут я связала свою судьбу с инвалидом отечественной войны, лейтенантом Гордениным, он ослеп вследствие ранения и находился в Киеве в очень плохом состоянии. Это еще больше осложнило возможность выбраться из Киева, да и родных оставлять на расстрел не годилось.

Так тянулось до июня. В июне ко мне подошла на улице, вернее прошла навстречу мне девушка, (кажется это была Таня, я не успела даже вглядеться) и проходя шепнула мне: – Уезжай из Киева, идут аресты.

Я решила попробовать, авось про меня забудут, и уехала с мужем в село Денгофовку (Тетиевский район, Киевской области). Там я месяц проработала переводчицей на сахарной фабрике, даже друзья успели завестись, особенно дружили мы с доктором Горьким, он и тогда был связан с отрядом Жоры Золотого, действовавших в этих местах, а позднее совсем ушел в партизаны.

Но вскоре родные сообщили мне, что за мной приходили из политического отдела полиции и грозили арестовать их, если я через неделю не явлюсь. Мне пришлось явиться, и меня сейчас же арестовали.

Ночь я провела в полиции, на утро меня отправили в гестапо. Сидела я в камере № 52 около двух недель. Узнала, что передо мной в этой же камере сидела Люда Гниденко, арестованная вместе с Валентином Добровольским и Лена Поляк, работавшая на бирже. Обо мне много говорили еще до моего прихода, так что заочно все были со мной знакомы. Из подпольщиков там сидели Наталья Леонидова, Любовь Волченецкая, Ольга Федорец – радистка. Кроме того, часть заключенных была арестована «за знакомства» и случайно, хотя и по делам организации. Например, Нина Щербакова была арестована, т.к. работала в лаборатории, где была подпольная группа, хотя она и не знала об этой группе. Татьяна Маковская сидела за то, что поздоровалась с партизаном, своим старым знакомым, она, конечно, не знала, что он подпольщик, но ее вместе с ним арестовали на улице. Маковская и Щербакова находятся сейчас в Киеве.

Разгром организации казался полным. Вначале Леонидова и Волченецкая, знакомые со многими нитями организации, поговорив со мной, сказали, что все эти люди, если они их правильно угадали, сидят, предательство страшное, выдает Кучеренко и, очевидно, меня, как и их, ждет расстрел. Но меня не вызывали целую неделю и тогда девчата стали говорить, что, видимо, обо мне мало известно и будет концлагерь.

Но с допроса я вернулась вообще очень веселая, т.к. о работе меня снова не спрашивали, а только о всяких знакомствах, в том числе мне назвали несколько неизвестных мне фамилий, одна, кажется, Пылаев, потом Вериченко и еще другие. Я сказала, что никого не знаю. Потом спросили о Добровольском, я повторила то, что говорила при вызове полгода назад, т.е., что он был в плену, потом вернулся в Киев, никаких поручений мне не давал и т.д.

Когда меня вызвали из камеры с темной бумажкой, Леонидова мне сказала: «В концлагерь». Я попрощалась: «До свиданья на Сырце», но меня из гестапо повели на Львовскую, 24, в тюрьму пересыльного пункта и сказали, что поеду в лагерь в Германию. Комиссия хотела меня освободить по состоянию здоровья и дала направление в больницу, но следователь сказал мне, что если меня освободит комиссия, то он обязан вернуть меня в гестапо. Поэтому я отказалась ложиться в больницу и поехала.

До Перемышля удрать было трудно, да и компании подходящей не было. В Перемышельском лагере побег сорвался в последнюю минуту и я с двумя девушками – Ниной Абдулаховой из Ростова и Нелей Крапивой из Кременчуга бежали из эшелона в Кракове. Мы долго ходили по Польше, пытались перейти польско-украинскую границу. В Бродах нас снова арестовали, отвезли во Львов, там мы снова бежали из лагеря. Но переходы, аресты и побеги девушкам в общем надоели, они заявили, что дальше не пойдут и я их устроила на работу в селе Дорнфельд (7 клм. от ст. Щержец, Львовско-Стрыйская ж.д., 35 клм. к югу от Львова), сама же я 22 сентября 1943 г., в разгар паники среди немцев, добралась до Киева. Пряталась в это время там было легко.

Еще в камере гестапо я уговорилась с Леонидовой, что в случае побега я пойду в отряд Науменко, в Черниговскую область. Она рассказала мне как добраться, как говорить с командиром, просила рассказать о ее судьбе. Наташа сказала, что там мне найдется куча работы при штабе – и в газете, и переводчицей, что туда и мужа вполне можно взять. Так что, идя в Киев, я думала пробыть там нелегально день-два и добираться до ст. Козелец, а оттуда в леса.

Но к концу сентября Черниговская область была уже целиком занята советскими войсками, отряд Науменко само собой, переменил местопребывание. По лесам ходили партизаны, но они принимали только мужчин с оружием. В Киеве существовали отдельные группы, переправлявшие людей в леса, в одной из таких групп работала моя подруга – Юля Морозова, но и эти группы уже сворачивали свою деятельность и уходили в партизанские отряды.

К тому же, здоровье у меня настолько расшаталось за время прогулок по Польше и тюрем, что в маленьком отряде, в боевой группе я была бы балластом, поэтому мне пришлось остаться в Киеве, где я и встретила приход Красной Армии.

ДАВИДЕНКО

Давиденко Ариадна Григорьевна,

Киев, Михайловская, 24/24.

ЦДАГОУ, ф. 1, оп. 22, спр. 355, арк. 200–208

P.S. Фото из архива Ариадны ГРОМОВОЙ в «Центральном государственном архиве города Москвы»

Тут ведь нужны особые способности. Воображение, то-се… Это мало у кого встречается. У тебя, например, едва ли что-нибудь получилось бы… Стилистика не та…

— Ну, если бы я действительно захотел… — медленно сказал АНЧАРОВ, обдумывая ситуацию.

— А что ж, попробуй. У меня есть месяц до сдачи сборника. Там как раз не хватает листа. Лист за месяц сможешь создать?

— Наверно, смогу, но я… У меня другие планы…

— Хватит трепаться! Через месяц даешь мне печатный лист. Место я тебе оставляю, так что ежели не сдашь, ты меня подведешь, понял?

Через месяц он принес три листа с хвостиком, и рассказ «Сода-солнце» был впервые опубликован в молодогвардейском сборнике «Фантастика. 1965» (цитирую по книге Юрия Ревича и Виктора Юровского «Михаил АНЧАРОВ. Писатель, бард, художник, драматург»).

Всеволод Ревич познакомился с Михаилом АНЧАРОВЫМ в 1964 году и был его преданным поклонником. Он первым, например, откликнулся рецензией на «Теорию невероятности» («Юность», 1965 год № 8 и 9) в «Литературной газете» от 9 октября 1965 года.

(«Сода-солнце», конечно, не рассказ, а повесть, а один из соавторов книги о Михаиле АНЧАРОВЕ – Юрий Ревич – сын Всеволода Александровича).

Главные герои трех фантастических повестей АНЧАРОВА – «Сода-солнце», «Голубая жилка Афродиты» и «Поводырь крокодила» — те же самые, что и в трех реалистических – «Золотой дождь», «Теория невероятности» и «Этот синий апрель»: поэт и бывший клоун Гошка Панфилов по прозвищу Памфилий, физик Алеша Аносов и художник Костя Якушев (он же Костя да Винчи).

Понять значит упростить

Борис Стругацкий в «Комментарии к пройденному», вспоминая обстоятельства создания повести «Волны гасят ветер» (1984), признался:

— А вот с эпиграфом получился маленький конфуз. Афоризм этот придумал БН, лично, экспромтом, в разгаре некоей полемики, все обстоятельства которой я великолепно помню до сих пор. Придумал — и восхитился собственной выдумкой, ибо почудилась ему в этой максиме поистине Гёделевская глубина и нетривиальность. «Понять значит упростить» — как, однако, сказано!

АН это тоже понравилось, афоризм было решено приписать нашему легендарному писателю Дмитрию Строгову («Толстому XXI века»), придуманному нами еще в 1960-м, и, приписав, сделать его эпиграфом. А несколько лет спустя я совершенно случайно узнал, что это, оказывается, слова из повести Михаила АНЧАРОВА — кажется, «Самшитовый лес». А может быть — «Сода-солнце». О, это был тяжелый удар! Это была проблема! Однако отказываться совсем от такого замечательного эпиграфа показалось нам тогда невыразимо жалко, а заменять имя выдуманного двадцать лет назад Строгова на имя всем известного Михаила АНЧАРОВА — как-то нелепо: повесть именно с таким эпиграфом была уже опубликована, и не раз. И мы решили оставить все как есть.

Действительно, в главе «Разве это собеседник?» повести «Сода-солнце» Гошка Панфилов говорит повествователю:

— У Шекспира есть выражение: понять – значит простить. Но не кажется ли вам, что понять – значит упростить?

Абзацем ниже формула повторена еще раз.

В «Соде-солнце» фраза связана с базовой идеей Панфилова: для того, «чтобы человеку понять самого себя, ему надо как-то стать сложнее собственного мозга». Акт творчества непознаваем, потому что в этот момент «наш мозг и физиологически и энергетически сложнее обычного мозга». Далее он рассуждает о том, что «природой создан инструмент, намного превосходящий нужды своего обладателя», в рамках эволюционной теории необъяснимый:

— Обнаружилась странная вещь. Оказалось, что мозг человека... при каких-то неизученных и неуследимых условиях способен к акту творчества, о механизме которого я уже высказывал догадку: это непосредственное осознание законов и их возможных комбинаций для создания ценностей, не имеющих прецедентов в природе. Я не знаю, нужна ли для этого мутация вида или достаточно внутривидового изменения, чтобы произошел скачок, равный осознанию человеком своей способности мыслить отвлеченно. Я знаю только одно. Что если сейчас бывают моменты творчества и это самые счастливые для человека моменты, когда он на мгновение вступает в гармонию с собой, с миром и с законами, им управляющими, то только нехватка какого-то последнего условия мешает ему жить в этой гармонии все время... Нужен какой-то последний толчок. Наука должна найти его... Мы сейчас люди стебля, но уже завязывается зерно.

Создается впечатление, что давнее и напрочь забытое (что нередко бывает) чтение сборника Михаила АНЧАРОВА 1968 года в «Библиотеке советской фантастики» оставила более глубокий след, чем заметил сам Борис Натанович. Эти идеи вполне сопоставляемы с идеями «Волны гасят ветер». У Стругацких речь идет о другом, но сходство налицо.

Более того, В главе «Привет тебе, Аврора. Рассказывает Аносов. Крах третий» следующей повести «Голубая жилка Афродиты» «понять – значит упростить» говорит уже физик Алеша Аносов (в главе «Ваш ученый стиль» третьей повести трилогии – «Поводырь крокодила» фраза повторяется вновь).

А начинается повествование в «...жилке Афродиты» с рассказа Кости Якушева:

— Что же заведует в мозгу вдохновением? Ежели оно есть, должен быть и механизм. Первая сигнальная система заведует сношениями с внешним миром, рецепторы — глаза, уши и прочее. Вторая заведует речью. Опять не годится. Описать свои ощущения может каждый, а изобрести нечто новое — только некоторые. И тогда мне пришло в голову, что должна существовать третья сигнальная система, заведующая вдохновением, то есть особым способом мышления, которое отпущено многим, но возникает редко. И в эти моменты человек добивается результатов, которых ему никаким другим путем не добиться.

В «Волнах гасят ветер», напомню, речь идет о третьей импульсной системе, которая позволяет выйти на принципиально другой уровень развития:

— Открыть в человеческом организме третью импульсную систему могли бы и сотню лет назад, но инициировать ее оказалось возможным только в начале нашего века, а удержать людена на спирали психофизиологического развития, провести его от уровня к уровню до самого конца… то есть, в ваших понятиях, воспитать людена – это стало возможным совсем недавно…

То есть произведения АНЧАРОВА, может быть, и забыты сегодня, но образы их и идеи не ушли бесплодно, а, пусть в ином виде, прорастают у других авторов.

Валентин Лившиц, лично знавший многих бардов, в том числе Александра Галича, с 1957 года живший на одной лестничной клетке с Михаилом АНЧАРОВЫМ и друживший с ним, рассказывает, «как начал писать песни и исполнять их под гитару великий Александр Аркадьевич Галич».

Он как-то столкнулся у одной дамы с Михаилом АНЧАРОВЫМ — оба они тогда были знакомы по «киношным» делам:

— В номере у дамы стояло пианино, и Галич (игравший на рояле) решил, что Мишина "песенка спета". Галич сел к пианино и спел несколько песен Вертинского и русских романсов (своих у него тогда ещё не было). Тогда, Миша сходил за гитарой. В результате АНЧАРОВ остался с дамой, а Галич ушел к себе в номер.

Затем Галич приехал домой в Москву, снял с антресолей гитару и начал писать песню. По свидетельству жены Галича (Ангелины), сказав при этом: "Если АНЧАРОВ может, я тоже это смогу". Ну а чем всё это закончилось, знают все. Должен сказать, что первая песня Галича "Леночка" ("Весенней ночью Леночка стояла на посту…") очень напоминает по своему балладному построению песни Миши АНЧАРОВ. Это дает мне право сказать, что правда во всей этой истории, рассказанной мне АНЧАРОВЫМ, несомненно, есть.

Не буду утверждать, что так оно и было на самом деле. Абсолютно точно лишь известно, что АНЧАРОВ начал исполнять свои стихи под гитару раньше, чем практически все известные барды (разве что кроме Булата Окуджавы) и они просто вынуждены были на него оглядываться, когда начинали. И привожу эту историю лишь в связи с тезисом, что ничего не бывает зря и все осуществленное, если оно того стоит, имеет продолжение.

Фантастика

В упоминавшемся специальном выпуске газеты «Менестрель» Всеволод Ревич высказал такое мнение об анчаровской «фантастике»:

— «Жилка» еще менее походила на привычные образцы, а завершение трилогии — «Поводырь крокодила» — было и вообще ни на что не похоже. Еще при первом чтении «Сода-солнца» у меня зародилось подозрение, впоследствии полностью подтвердившееся. Никакой фантастики он не читал... Свою фантастику он изобретал, так сказать, на голом месте. Просто ему казалось, что она должна быть вот такой (опять цитирую по книге Юрия Ревича и Виктора Юровского).

В последней части «Голубой жилки Афродиты» Костя Якушев (все три друга – разные ипостаси автора) рассказывает:

— Я читал тогдашние фантастические романы и, пропускай межпланетные битвы, обледенения планет и кибернетические ужасы, все эти хлесткие выводы из недостоверных данных, искал в этих монбланах выдумок те места, где автор рассказывает, как, по его мнению, выглядит хорошая жизнь.

Основная масса прогнозов по части хорошей жизни, если отбросить камуфляж и увертки, сводилась либо к безделью, либо к экзаменам. Безделье в этих случаях обеспечивалось автоматикой, а экзамены — услужливыми стихийными бедствиями, а также авариями все той же автоматики, то есть все той же тренировкой, а вернее сказать — дрессировкой личности на предмет встречи с неожиданными неприятностями, без которых авторы не представляли себе хорошей жизни. Мне казалось, что все это можно было назвать хорошей жизнью только по недоразумению.

Речь идет о романах о будущем. И замечание Якушева очень даже не тривиальное.

Судя по фантастической трилогии, АНЧАРОВ фантастику читал. Или другой вариант: читал немного, но у него была так развита интуиция, что он проницательно угадывал типовые и даже нетиповые сюжеты НФ. Ну, ведь никак не мог он ничего слышать в СССР в 1965 году про «Конец детства» Артура Кларка, где воплощена изначальная идея Соды-солнца (Гошки Панфилова), что у образа дьявола есть реальный прототип.

А вот «Уровень шума» Рэймонда Джоунса осенью 1964 года в «Науке и жизни» читать мог: там описана идея, сходная с панфиловскими «таблетками творчества».

Разве в диалоге с Будахом вышедшей в 1963 году повести Стругацких «Трудно быть богом» («Сделай так, чтобы больше всего люди любили труд и знание, чтобы труд и знание стали единственным смыслом их жизни!» Да, это мы тоже намеревались попробовать, подумал Румата. Массовая гипноиндукция, позитивная реморализация. Гипноизлучатели на трех экваториальных спутниках") не заложена вся концепция эксперимента физика Алеши Аносова из «...жилки Афродиты» о генераторе, способном глушить синусоиду бесчеловечности и ее дальнейший «марсианский» переворот на 180 градусов с ретрансляцией со спутников?

С другой стороны, тот же Аносов размышляет о том, что «исполняются наши желания, и мы опять несчастны, так как чаще всего результаты нас не удовлетворяют. И очень часто мы испытываем счастье тогда, когда мы этого вовсе не ожидаем. То есть удовлетворены какие-то наши глубинные желания, о которых мы и понятия не имели».

Разве эта идея не стала одной из главных для другого всем нам известного произведения о походе к Золотому Шару?

Дождь – Теория – Апрель

Сергей ЧУПРИНИН в справочнике «Оттепель. Действующие лица» проницательно заметил:

— Фанаты А. действуют... проводят конференции, выпускают его книги и магнитоальбомы, пишут о нем статьи и книги. Так что забытым А. не назовешь, хотя… Спроси у подавляющего большинства сегодняшних читателей: имя, конечно, знают твердо, но содержание и смысл его книг, сценариев, пьес и песен помнят уже совсем не твердо.

А ведь «АНЧАРОВ, — как сказано одним из его биографов, — был квинтэссенцией «оттепели» 1960-х, ее крайним радикально-романтическим крылом».

ЧУПРИНИН цитирует статью Юрия Ревича 2013 года «Немножко более великий» к 90-летию со дня рождения Михаила АНЧАРОВА.

Слова Юрия Ревича о радикально-романтическом крыле – на самом деле парафраз из публикаций его отца. Например, статьи «Несколько слов о песнях одного художника, который заполнял ими паузы между рисованием картин и сочинением повестей» 1997 года:

— Наивно думать, что шестидесятники представляли собой единый монолит. АНЧАРОВ находился на радикально-романтическом фланге. Может быть, в его позиции было немало прекраснодушия, но я бы не стал его за это упрекать. Если бы в жизни не было бы ожидания алых парусов, то насколько она была бы унылее. (Недаром Грин был любимым писателем Михаила).

Как сказано в «Теории невероятности», «романтика – это тоска по великому».

Михаил АНЧАРОВ в прозе 1960-х провалился между поколением воевавших и этот свой опыт трансформировавших в новую фронтовую прозу и поколением 20-летних. Будучи из первых он начал писать как вторые:

— Этой весной у меня наступила пора любви. Я совсем юный. Мне сорок лет.

В текущих обзорах о нем писали, а в итоговых, анализирующих тренды и исключения из них, – уже нет. В линию молодежной исповедальной прозы в силу возраста он не укладывался. Да и поздно присоединился. У этой волны уже были зачинатели, продиктовавшие моду и двинувшиеся дальше, – Анатолий Кузнецов, Василий Аксенов и Анатолий Гладилин.

АНЧАРОВ писал не хуже. Более того, многие ранние произведения зачинателей устарели, а его, пожалуй, нет.

В основательном постсоветском двухтомнике «Современная русская литература: 1950 – 1990-е годы» Наума Лейдермана и Марка Липовецкого Михаил АНЧАРОВ не упомянут. Нет АНЧАРОВА и в диссертации 2004 года Татьяны Садовниковой «Исповедальное начало в русской прозе 1960-х годов: на материале жанра повести», хотя автобиографичности у АНЧАРОВА достаточно.

Лев Аннинский, положительно отзывавшийся чуть ли не на каждую книгу АНЧАРОВА, в двухтомнике «Ядро ореха. Распад ядра» тоже его проигнорировал. Понятно, что в первый том, заканчивавшийся 1963-1964 годами, АНЧАРОВ и не мог попасть, но во второй АННИНСКИЙ включил более поздние статьи о тех, кто стал явлением литературы 1960 и об их последующих судьбах, а значит, посчитал, что АНЧАРОВ таким явлением не стал.

Зато Аннинский отметил АНЧАРОВА как зачинателя авторской песни в книге «Барды», где коснулся и писательской ипостаси:

— Человек воюющего поколения стечением обстоятельств сдвинут к следующему поколению: к невоюющим. К неповрежденным мечтателям. Мечту он продолжает носить в сердце, и оно обугливается. Мирная литературная судьба у АНЧАРОВА прикрыла эти горящие угли. Он стал профессиональным писателем, выпустил несколько книг прозы... Могу только сказать, что благополучие его писательской судьбы проблематично. Хотя успех был.

Успех

Юрий Ревич в статье к 90-летию, демонстрируя популярность в конце 1960-х АНЧАРОВА, высказал достаточно сомнительный комплимент:

— Школьницы моего поколения зачитывались ранней прозой АНЧАРОВА так, что сегодняшним авторам «женских романов» остается только завистливо вздыхать.

«Теория невероятности» побила по читательским откликам «Историю одной компании» Анатолия Гладилина, начавшуюся в «Юности» 1965 года почти в тех же номерах. Некоторые критики считают, что повесть Гладилина указывает на спад волны исповедальной молодежной прозы. Волны, в которую АНЧАРОВ только-только вклинился.

Владимир Березин в рецензии на книгу Юрия Ревича и Виктора Юровского отметил стиль повестей АНЧАРОВА:

— Он работает с манипулятивной сентиментальностью — а уж сентиментальности у АНЧАРОВА хоть отбавляй. Для студентов Литературного института я бы прочитал специальный курс, как нужно работать с мужской сентиментальностью. А перед нами особый род сентиментальности немолодых, но ещё сильных людей, красивого поколения с дырками на пиджаках от снятых орденов, которые лет пятнадцать было носить не принято.

«Нежность» – одно из любимых слов в книгах Михаила АНЧАРОВА.

У этой сентиментальности есть истоки. В отличие от других шестидесятников, которые прониклись литературными штудиями Хемингуэя, Ремарка и Сэлинджера, на АНЧАРОВА повлияла манера Вильяма Сарояна. В «Теории невероятности» даже есть фрагмент-трибьют ему.

Эксперимент

Я уже упоминал эксперимент физика Алеши Аносова, связанный с его идеей, что Человека отличает от животного человечность – она же этика, душевность, сострадание, милосердие, нежность, совесть, взаимопонимание. Но не все наделены ею в равной степени:

— Если можно записать энцефалограмму, то ее можно и воспроизвести. Можно построить генератор, способный передавать на расстояние прихотливую звенящую энцефалограмму человечности, и она будет накладывать свою синусоиду на весь спектр человеческих биотоков, и вызывать резонанс, и отзываться эхом в человеческой душе... Разве вся педагогика, воспитание, школа, семья с самого нашего детства не занимаются тем же самым? Только они это делают словами, звуками, красками, которые вызывают образы, а я обойдусь без промежуточного звена и, стало быть, смогу проще дойти до больших глубин и сделать рефлекс человечности устойчивым, как потребность.

Но, как подумал далее Аносов, найти идеал человечности? И решил:

— Моя задача: смонтировать генератор, способный глушить синусоиду бесчеловечности... Не нужно создавать единого эталона человечности и тем тормозить ее эволюцию. А нужно глушить бесчеловечность и тем тормозить ее эволюцию.

На первом же этапе, чтобы определить, что такое норма, Аносов привлек прилетевшего на Землю инопланетянина, который, в сущности, от человека ничем, вроде бы, не отличался – ни внешне, ни внутренне. А тот сообразил: если его желания можно транслировать с уже имеющихся спутников на все человечество, которое будет воспринимать их как свои, то грех этим не воспользоваться.

— Мещанин. Вот кого он мне напоминает. Озверелого мещанина. Резерв фашизма. Самый загадочный феномен предыдущей исторической эпохи. Последний социально исторический тип» (так думает Аносов по этому поводу).

Эксперимент провалился. Как, во всяком случае, нам, читателям, кажется. И не должен иметь продолжения. Ну, еще бы: после попытки взять под контроль человечество...

Но в следующей повести «Поводырь крокодила», события которой проистекают по прошествии многих лет, ученые тоже проводят некий эксперимент. Очень секретный и поддерживаемый на серьезном уровне:

– Минуточку... – резко сказал ученый.

Он достал рацию, щелкнул кнопкой и сказал негромко:

– Первый говорит... Да... Это я... Заблокируйте кафе... Глухая защита. Максимальная... Снимете, когда уйду...

– Продолжайте, – сказал знаменитый. – Необходимы предосторожности...

Голос его гулко отскакивал от невидимого купола, накрывшего придорожное кафе.

Абзацем ранее рассказывается, как приборы в лаборатории ученого обнаружили, что откуда-то из эфира начали поступать остросюжетные видения, связанные с событиями вокруг Леонардо де Винчи, Шекспира, Бетховена и других гениев, а с люди, наблюдавшие эти видения, понимали, что жизнь их шла не так, и в сущности, надо начинать ее сызнова – ПО-НАСТОЯЩЕМУ.

Завязано все это с началом «цепной реакции творчества», а значит и Золотого века.

Не тот ли это самый эксперимент – и уже массовый и всеобщий, о котором говорилось в «...жилке Афродиты»? И в этот раз, похоже, удалось найти идеал в виде образов, транслируемых неназванным главным героем, в котором узнается постаревший Гошка Панфилов.

Золотой век

В посмертном «Перекрестке утопий» 1998 года Всеволод Ревич повторяет свои слова о радикально-романтическом фланге АНЧАРОВА, а далее продолжает:

— Какое-то время он был не одинок. Стругацкие в «Полдне», Аксенов в «Коллегах», даже Войнович в ранних рассказах отразили не столько ту жизнь, которая их окружала, сколько ту, которую они хотели бы видеть не в далекой дали «Туманностей», а сейчас, сегодня. У большинства оптимизм долго не продержался.

«Какое-то время» — это период, когда в публичном поле слово «коммунизм» вновь обрело романтичный ореол, когда бытие противостояло быту, а декларируемые идеалы 1920-х вновь засияли надеждой — ведь не просто же так склонялись в пыльных шлемах комиссары и дедовская сабля рубила полированную мебель.

Это было время, когда сияющие дали еще не превратились в зияющие высоты, а авторы концепции о «социализме с человеческим лицом» не ударились фейсом о танки.

И даже партия в главном программном документе указала на коммунизм как ближайшую цель. Но если коммунизм – от каждого по способностям, то эти способности должны наличествовать. Этим и озаботился Гошка Панфилов со товарищи. Каждый человек – потенциальный творец, надо лишь разбудить его, поверить в него. Как в официантку Семину. И тогда она (или он) расцветет. Точнее, нет каждого, а есть этот конкретный и неповторимый. Вроде буберовского «Я и Ты» вместо «я и оно». Конкретный человек, конкретная ящерка – эта и никакая другая.

Золотой век наступил в три ноль-ноль. Но мог тут же закончится, потому что случайно раздавили ящерку. Эту конкретную, уже знакомую ящерку. И приезжий вместе с официанткой срочно находят замену, засовывая в спичечный коробок другую: «Она жива!». Лишь бы люди не потеряли веру.

Профессор Кельнского университета Вольфганг Казак в 1976 году опубликовал «Лексикон русской литературы XX века», дополненные издания которого вышли в 1986-м и 1992-м (в России издан в 1996 году), где представил биографии более 600 русскоязычных писателей. В том числе и Михаила АНЧАРОВА:

— Его произв. присуща философская направленность и религиозная основа, а иногда близость к жанру научной фантастики... Творчество А. отмечено верой в духовные основы человеческого бытия и в истину, которую невозможно постичь только разумом... В романе «Этот синий апрель (1967) содержится идея постижения жизни как чуда, человека — как отдельной вселенной, а счастья — как трансцендентного опыта. В этом же смысле герой романа «Теория невероятности» всеми своими помыслами и делами устремлен к метафизической цели; это дает ему возможность воспринимать чудесное, постигать божественное начало, которое и представляет собой эту цель.

Михаил Леонидович очень удивился бы такой характеристике. Он был глубоко советским человеком. Но, как видите, вера в его концепции действительно играет огромную роль. Вера в Человека:

– Спросите меня – верующий ли я, – сказал он ей.

– Вы верующий? – покорно спросила она.

– Да, – ответил приезжий.

– Как странно, – сказала она. – Совсем не похоже. А во что вы веруете?

— Я верю в то, что, пока в глубине души вы знаете, то вы красавица, ничто не потеряно... Вы красавица, вы же знаете это?..

Энцефалограмма

В повести затушевано, каким образом случился Золотой век. Очень, похоже, с помощью лаборатории ученого. Никак иначе он бы не появился. Через образы гениев человечества, транслированные «неизвестным поэтом» Гошкой Панфиловым.

Спустя год в другом произведении другой человек и на иной планете разрушил центр, управляющий излучателями. Несмотря на всю будущую пользу и намерение использовать их только с самыми добрыми и необходимыми побуждениями.

сопровождают тексты о фильме. Данные эпизоды не прошли проверку кодексом Хейса, но для рекламной кампании студия решила их оставить.

Все не так

Когда очень жарким давним летом я сам оказался в Нью-Йорке, то, увидев вентиляционную решетку метро, понятно, сразу же встал на нее, памятуя о... Но при проходе поезда оттуда пошел такой жар, который выдержать было трудно. Нет никакой прохлады из решеток над метро — это выдумка. Как и температура в 451 градус, при которой якобы загорается бумага.

В книге интервью Кэмерона Кроу «Знакомьтесь — Билли УАЙЛДЕР» (есть русский перевод) режиссер на вопрос «Значит, вы уже тогда знали, что эта сцена будет знаменитой?» ответил так:

— Да, я знал наперед. Ее очень хорошо приняли. Но я ужасно сглупил, потому что нам нужен был рекламный образ для этого кино, и я не додумался, что та сцена, в которой она пытается придержать юбку, — это то, что нужно! Ее растиражировали! Наделали фигурок на продажу. А рекламу для фильма мы сделали какую-то скучную. У нас была уйма интересных идей для разной рекламы, но этой среди них не было.

Его слова противоречат фактам: картонная МОНРО над кинотеатром еще до премьеры и фотографии, распространенные «20th Century – Fox» (студия указана как правообладатель).

Недавно в США вышла посмертная книга фотографа Сэма ШОУ «Дорогая Мэрилин. Неизвестные письма и фотографии». Он был назначен фотографом фильма и сделал все официальные снимки для студии над решеткой метро (на самом деле фото от «20th Century –Fox» были сняты позже при пересъемках данной сцены в Голливуде). И был автором самой идеи о решетке метро. Более, того: именно ему поручили тогда создать ключевое рекламное изображение для фильма:

— Менеджеру по производству Джону Грэму потребовалось несколько дней, чтобы получить разрешение на перекрытие улицы, а также на то, чтобы техник запустил ветровую машину под тем местом, где Мэрилин встанет на решетку... Ветровая машина должна была имитировать проходящий поезд метро, чтобы создать ветер, развевающий ее юбку... Я отвечал за фотосъемку... Мы все решили, что концепция снимков с развевающимися юбками должна стать основой рекламы — прямолинейной и простой, без каких-либо ухищрений. Прямолинейной.

Она и была таковой. Один лишь Билли УАЙЛДЕР, похоже, кампанию не заметил. Или не захотел замечать.

Джин Д. Филлипс в книге с остроумным названием "Some Like It Wilder: The Life and Controversial Films of Billy Wilder" (при переводе каламбур теряется) пишет:

— Во время съемок этой сцены на натуре царил настоящий хаос. УАЙЛДЕР выбрал для съемок раннее утро, когда, предположительно, улицы будут пусты. Но Гарри Бранд, неутомимый руководитель отдела рекламы «20th Century – Fox», разместил в газетах столичного региона объявление, что Мэрилин МОНРО будет сниматься на этом месте в два часа утра в четверг, 15 сентября. В результате около двух тысяч поклонников собрались, чтобы посмотреть, как снимается голливудская суперзвезда. Толпу удерживали за баррикадами, но, тем не менее, она была шумной и недисциплинированной.

Никчемный фильм

В 2011 году Скотт МАЙЕРС представил несколько отрывков из интервью с режиссером Билли УАЙЛДЕРОМ, в том числе и слова, которые широко растиражированы:

— Это был никчемный фильм, и я вам скажу почему: сегодня его следовало бы снимать без цензуры. Если муж, оставшись один в Нью-Йорке, пока жена и ребенок уехали на лето, не заводит роман с этой Девушкой, то ничего не происходит. Но в те времена так нельзя было, поэтому я был просто загнан в угол. Фильм совсем не получился, и я ничего не могу сказать по этому поводу, кроме того, что жалею, что снял его.

Сценаристом «Зуда седьмого дня» вместе с Билли УАЙЛДЕРОМ был Джордж АКСЕЛЬРОД, автор исходной бродвейской пьесы. Чрезвычайно успешной и самой долгоиграющей немузыкальной пьесой 1950-х годов. Пьеса была до того модной, что в предыдущем фильме УАЙЛДЕРА «Сабрина» сыгранный Хамфри Богартом Лайнус заказывает два билета на спектакль «Зуд седьмого года».

20 февраля 1953 года очень популярный тогда «Голливудский репортер» сообщил, что продюсер (и агент Мерилин МОНРО) Чарльз К. Фельдман приобрел права на экранизацию пьесы за 255 000 долларов. Отмечалось, что фильм не мог быть выпущен раньше 31 января 1956 года, поскольку пьеса все еще пользовалась большим успехом на Бродвее. 4 мая 1955 года тот же «Голливудский репортер» отметил, что компания Fox (с которой Фельдман заключил договор о фильме) заплатила АКСЕЛЬРОДУ и продюсерам пьесы дополнительные 175 000 долларов за право выпустить фильм в июне 1955 года, а не в январе 1956 года, как было первоначально оговорено в контракте (для сравнения укажем, что права на бродвейскую пьесу, по которой поставлена «Сабрина», были выкуплены — но еще до ее театральной премьеры — за 75 000 долларов).

Сценарий существенно отличался от спектакля. Джордж АКСЕЛЬРОД в интервью Пэт Макгиллиган вспоминает:

— Я был в полном восторге от Билли. Но у нас получился не очень хороший фильм. Вдобавок к ужасной проблеме с офисом Брина, пьеса просто не была адаптирована. Клаустрофобный элемент пьесы — вот что делает её удачной: парень, запертый в маленькой квартире, и его воображение, вырывающееся за её пределы. Когда пространство пьесы открывают, она теряет напряжение. Некоторые истории Бог не задумывал как фильмы. У каждой истории есть своя идеальная форма. Секрет адаптации в том, чтобы попытаться взять сердце — генетический код пьесы — и перенести этот код в другой формат. При этом сохраняя целостность оригинального кода. Но суть «Семилетнего желания» в том, что парень заводит роман с девушкой, пока его жена в отъезде, и чувствует себя виноватым. И это чувство вины забавно. В фильме он не мог завести роман, но всё равно чувствовал себя виноватым; так что, чёрт возьми, сама идея не имела никакого смысла.

Бродвейская пьеса действительно остроумно обыгрывала вопросы секса. И он произошел в третьем акте. Не прямо на сцене, конечно. Но однозначно. Билл УАЙЛДЕР мечтал это продемонстрировать хотя бы одной деталью: на утро горничная обнаруживает в постели заколку. Увы — ему не дали. Впрочем, в том варианте, что получился в итоге, когда Девушка без имени (а имени у нее нет ни в пьесе, ни в фильме) спит в кровати главного героя — Ричарда Шермана, а он сам проводит ночь в гостиной на диване, заколка бы ни о чем не свидетельствовала.

Кинообозреватель Босли Кроутер 4 июня 1955 года, сразу же после премьеры, так написал в «Нью-Йорк таймс»:

— Джордж АКСЕЛЬРОД, написавший пьесу и сотрудничавший с режиссером Билли УАЙЛДЕРОМ над сценарием, очевидно, хотел, чтобы главными героями были комические переживания персонажа, которого играет мистер Юэлл. Мучения этого бедняги, разрывающегося между мыслями о жене и непосредственными импульсами своего либидо составляют основную суть пьесы. Они придали ей ритм и характер.

Но мистер УАЙЛДЕР позволил мисс МОНРО в её обтягивающих платьях и откровенном поведении затмить мистера Юэлла. Она является центром внимания в фильме. Возможно, это даже к лучшему, поскольку в тревогах мистера Юэлла присутствует определенная скука. Хотя некоторые из его кризисов взрывоопасны, но в надуманной, фарсовой форме, а в ситуациях, в которые он постоянно попадает, есть однообразие и повторение. И, надо сказать, цвет и экран CinemaScope не придают интригующего вида его простой и клоунской внешности.

Кроутер не одинок: все мы, если до сих пор и смотрим «Зуд седьмого дня», то в первую очередь из-за Мерилин МОНРО. И Билли УАЙЛДЕРА, конечно. Кстати, по данному фильму – и даже больше, чем по пресловутой «Квартире» — очень видно, как много взял Эльдар Рязанов у УАЙЛДЕРА.

Что касается раскритикованного Кроутером Тома Юэлла: именно он блистал в голливудском спектакле, получив за роль премию «Тони». А за фильм – еще и «Золотой глобус» 1956 года, в то время как максимум Мерилин МОНРО за «Девушку» — номинация на премию Британской академии кино и телевидения.

Кодекс Хейса

Упоминаемый АКСЕЛЬРОДОМ «офис Брина» — это Администрация производственного кодекса (Production Code Administration, или PCA) под руководством (с 1934 по 1954 год) Джозефа Брина. Именно он следил за соблюдением Кодекса Хейса (Motion Pictures Production Code), принятого в 1930 году Ассоциацией производителей и прокатчиков фильмов (MPPDA), и выдавал (или не выдавал) сертификат на прокат. Ко времени съемок «Зуда седьмого года» Брина уже сменил Джеффри Шёрлок – с ним и пришлось взаимодействовать.

По данным Американского института киноискусства (см. AFI Catalog of Feature Films), итогом требований PCA стало, в частности, сокращение эпизода поездки жены главного героя Хелен и писателя Тома Маккензи на телеге с сеном, а три кадра, где юбка Мерилин МОНРО развевается от ветра из метро, превратились в два – надо полагать, на третьем она и была в полный рост.

Помимо PCA кинопроизводители были вынуждены согласовывать свои работы и с Католическим легионом благопристойности, который присваивал фильмам рейтинг:

— A: морально приемлемо,

— B: отчасти аморально,

— C: Не приемлемо.

В последнем случае просмотр фильма не рекомендовался зрителям-католикам. С Легионом тоже пришлось поработать, в результате чего вырезан эпизод, в котором Девушка, принимая ванну с пеной, застревает пальцем ноги в кране, а сантехник случайно роняет гаечный ключ в пену и вынужден шарить в мыльной воде, чтобы его найти.

По требованию Легиона в фильме появилась и та самая фотография из ежегодника "U.S. Camera": мы ее видим, когда Ричард Шерман показывает журнал в офисе доктору Брюбейкеру. Первоначально ее на экране не было и зрители домысливали изображение, понятно, в каком направлении: двух лет не прошло после скандала с появлением цветных фото обнаженной Мерилин МОНРО в декабре 1953 года в первом номере журнала «Playboy». В окончательном варианте фильма Девушка на снимке — в бикини.

30 июня 1955 года (уже после премьеры) Легион благопристойности присвоил фильму рейтинг «B» за «легкомысленное и фарсовое изображение супружеской верности». Но разве не того же обещал официальный слоган фильма: «Это щекочет и дразнит»?

Абрикосовая, только теплая

В бродвейском спектакле жара тоже присутствует, но не играет сюжетообразующую роль, как в фильме. Здесь же она искажает пространство и является движителем Девушки и в случае с решеткой над метро, и в стремлении в квартиру Ричарда с кондиционерами, и даже в единственном ее внутреннем монологе про вентилятор.

В пьесе некоторое искажение реальности, ожидание чего-то связано больше с тем, что послезавтра – день рождения у Ричарда (39 лет), а вчера было у Девушки (22 года). Когда это послезавтра наступает, она его поздравляет с днем рождения, и они прощаются, освобождаясь от наваждения.

В самом конце фильма звучит практически постмодернистский диалог с Томом Макензи:

— Я готов сражаться в любом суде, потому что могу объяснить все: и лестницу, и тосты, и блондинку на кухне.

— Подожди Дикки, успокойся, какая еще блондинка?

— Ты хочешь это знать? А, может, это Мэрилин МОНРО!

На кухне действительно находилась Мерилин МОНРО.

В спектакле она тоже упоминается, но в другом месте и в другом контексте: в разговоре с доктором Брюбейкером Шерман показывает будущую обложку его книги, на которой маньяк нападает на полураздетую молодую женщину, имеющую формы, как они оба говорят, Мерилин МОНРО. На тот момент еще никто не знал, что та будет сниматься в этом фильме.

Сексуальный фарс

На обложке, показанной в пьесе доктору, кстати, сказано: «Горячее, чем отчет Кинси».

Альфред Кинси с соавторами выпустил две научные книги «Сексуальное поведение у мужчин» (1948) и «Сексуальное поведение у женщин» (1953), взбудоражившие США. Приведенные в этих книгах социологические опросы показали, что примерно 50% всех женатых мужчин имели внебрачные связи в какой-то момент своей семейной жизни. Среди выборки 26% женщин имели внебрачные связи к сорока годам. В фильме Кинси не упомянут, но зачитываемые куски из рукописи доктора Брюбейкера пародируют его текст.

Тема секса в Америке в 1950-е стала широко обсуждаема. Подтверждение тому – стремительный старт журнала «Плейбой». Пьеса АКСЕЛЬРОДА точно попала в тренд.

Многие характеризуют героиню, сыгранную Мерилин МОНРО, как «прелесть какую дурочку». В пьесе Девушка не столь наивна и непосредственна. В фильме она простодушно рассказывает Ричарду, что держит нижнее белье в холодильнике, о том, как пыталась заснуть в ванне с холодной водой, но кран капал, она заткнула его пальцем ноги и он застрял, пришлось вызвать сантехника, и ей было неудобно, потому была без педикюра. А на музыку Сергея Рахманинова задумчиво откликнулась словами: «Это же классическая музыка, не так ли? Я поняла, потому что там никто не поет».

Единственное свидетельство ее якобы глупости – то, что она все это говорит соседу снизу. Не было бы этих слов, не было бы повода так судить о ней.

А сосед снизу — вице-президент в издательской фирме, выпускающей дешевые 25-центовые книги в мягких обложках. Чтобы привлечь внимание массового читателя необходима яркая обложка и интригующее название. Этим и занимается Ричард Шерман, поручая секретарше увеличить на обложке декольте у «Маленьких женщин» Луизы Олкотт, а в разговоре с доктором Брюбейкером предлагая название «О сексе и насилии» для его книги вместо изначального «О человеке и бессознательном».

В те годы книги в мягких обложках продавались на вертикальных металлических стойках, нередко вращающихся, на автобусных станциях, в супермаркетах и аптеках. Отсюда и фраза Шермана доктору, что тот эту обложку скоро увидит в каждой аптеке Америки.

Ричард, ревнуя жену к писателю Тому Маккензи, презрительно отзывается о его творчестве: «Ужасный писатель. Его последняя книга... Вся эта пульсирующая вниз волна (All that downwardly pulsating)... волосы разметавшиеся по подушке».

Но разве не в том же духе выстроена им в воображении первая встреча с Девушкой: на Ричарде красный атласный халат, на ней вечернее платье. Он играет на рояле Второй фортепьянный концерт Рахманинова, она говорит, что каждый раз, слушая эту мелодию, становится сама не своя, а он: «Сейчас я тебя поцелую быстро и страстно». Ну, прямо роман Тома Маккензи.

В реальности, поставив пластинку Рахманинова, Шерман быстро убедился, что идея неудачна.

Аналогичным образом в разговоре с воображаемой Хелен, он рассказывает, как целовался с ее лучшей подругой на пляже, на них накатывала волна, и мы видим сцену, аналогичную той, что происходила с Бертом Ланкастером и Деборой Керр в фильме «Отсюда в вечность».

Хелен и говорит ему: «Ты слишком много читаешь книг и слишком много смотришь кино».

Почти по Чехову

Никто из многочисленных рецензентов фильма не ответил на главный вопрос: зачем он рассказывает о своих якобы любовных победах жене? Путь даже воображаемой.

Перед этим он говорит себе: я выгляжу так же как и в 28 лет, а вот Хелен – увы! – стареет.

На самом деле Хелен — 31, а вот Ричард уже не выглядит на 28. Стареет не она, а он. Жизнь проходит: один день похож на другой и ничего яркого, как обложки выпускаемых им книг, похоже, уже не будет. И он пытается убедить – прежде всего, себя, что еще вполне ого-го. Но за флажки уже никогда не выйдет.

Особенно показателен псевдодиалог, когда они с Девушкой пришли из кинотеатра. Он готовит на кухне коктейли, рассуждая о психоанализе, о котором только что прочитал в рукописи доктора Брюбейкера, типа мы с вами не просто так встретились, ничего просто так не бывает, это все наши скрытые желания. В то время, как она, сидя в комнате перед кондиционером, размышляет, что купленный накануне вентилятор слабоват. Никаких чувств к этому возрастному дяденьке у нее нет, опасений по его поводу тоже. Он милый. Завтра – ответственная работа, не хотелось бы появляться там, проведя ночь в жаре и поту; а может, попросить разрешения переночевать в его квартире, где кондиционеры в каждой комнате: я бы никого не стеснила.

И Ричард только что рассуждавший в духе «Вы... привлекательны. Я... чертовски привлекателен. Чего зря время терять?», на ее слова о том, что она могла бы у него заночевать, тут же празднует труса: а вдруг кто-то увидит — это же будет скандал. И выпроваживает ее.

Опять же ни один рецензент не обратил внимание, что она говорит в ответ:

— Я понимаю. Человек не остров (l understand. No man is an island).

Но это же знаменитые слова из "Обращения к Господу в час нужды и бедствий" Джона Донна. Сказанные удивительно к месту.

Не надо переоценивать Девушку. Это произведение Донна в 1950-е годы фигурировало в США в школьной программе. Как и обязательные для начальных уроков музыки «китайские палочки» (chopsticks).

Кстати, в исходной пьесе Девушка вполне осмысленно подхватывает и слова Ричарда о Сартре. «Это уж слишком», — посчитали сценаристы и упоминание Сартра убрали. Но ее ответ на эту реплику остался.

Когда они вышли из кинотеатра, посмотрев «Тварь из Черной лагуны», Девушка говорит: «В конце фильма мне было жаль это существо. Оно выглядит пугающе, но не настолько плохо. Просто нуждается во внимании. Ему нужно было почувствовать себя любимым. Желанным».

Ранее в этот день Шерман строил страшные картины о том, как о его неудачной попытке поцеловать Девушку разойдутся слухи. В его воображении она рассказывала о нем как о набросившейся на нее «твари из Черной лагуны». То есть в своем отзыве о фильме Девушка проницательно поставила точный диагноз Ричарду — не хуже доктора психологии: за всем его псевдо-мачизмом стоит неуверенность в себе.

— Как вообще можно ревновать такого как я – человека с портфелем, который выпьет чуть-чуть, и засыпает, – горько замечает Ричард. — В прошлое Рождество я вернулся домой после корпоративной вечеринки со следами помады на воротнике. Хелен спросила: «Что это у тебя на воротнике? Клюквенный соус?» Знаете, кто меня поцеловал? Старая миссис Брэди. По правде говоря, ни одна симпатичная девушка меня не хочет. Они хотят Грегори Пека.

И в ответ слышит самый большой монолог Девушки в фильме:

— Ты думаешь, все девушки — дурочки. Ты думаешь, девушка идет на вечеринку и там встретив какого-то парня в нарядном полосатом жилете, расхаживающего взад-вперед с видом «я так красив, что ты не устоишь передо мной», тут же теряет голову? Она не сделает такой глупости. Но если там, в углу, окажется другой, который, возможно, нервничает, стесняется и немного потеет. Поначалу вы не обратите на него внимания, но затем почувствуете, что он добрый, отзывчивый и заботливый. И всегда будет с тобой нежен и мил. Вот такой человек заслуживает внимания. На месте вашей жены я бы обязательно вас ревновала.

Вечером в его квартире появляется Том Маккензи в шикарном полосатом жилете и снисходительно говорит с ним: «Дикки» (в оригинале еще оскорбительнее: «Dickie-boy»). И получает удар в челюсть.

В самом конце фильма Девушка целует Ричарда, отправляющегося к супруге и сыну, и останавливает поползновение стереть от греха подальше ее помаду с губ, говоря, что это послание его жене: «Не вытирайте ее. Если она подумает, что это клюквенный соус, скажите, что у нее вместо мозгов вишневые косточки».

Она дала ему то, что ему действительно было нужно. И это не секс.

P.S. Цитаты из фильма взяты по русскому дубляжу, скорректированному по оригиналу.

полукружием внизу идет надпись «Space cadet»). У героев «Капитана Видео» совсем иная одежда.

Источником ошибки стала фраза из фильма, прозвучавшая, когда Ричард Шерман вернулся домой и почувствовал, что в квартире стало как-то пусто:

— Сейчас, когда все уехали, стало спокойно. Нет «Привет, Дуди». Нет «Капитана Видео». Запаха готовки нет (в российском дубляже сказано по-иному: «ни «Howdy Doody» , ни капитанских фильмов»).

«Howdy Doody» — часовая детская телевизионная программа, в которой участвовала деревянная кукла-марионетка, изображавшая мальчишку.

Чуть позже, споткнувшись о роликовый конек, Ричард в поисках второго снова вспоминает о «Капитане Видео» (в русском дубляже он говорит иное: «не сомневаюсь, что он где-то притаился и поджидает меня. А ну-ка, появись капитанский ролик, куда ты подевался?").

Но никто не заметил, что «Космический кадет» тоже упоминается в фильме, но не закавыченный. Когда Ричард в воображаемом разговоре с женой представляет сцену соблазнения его подругой жены на берегу моря, с накатывающими волнами, он отметает этот соблазн:

— Этому не бывать. У меня есть преданная доверяющая мне жена дома. И веснушчатое лицо маленького космического кадета (and a freckle-faced little space cadet).

Опять же-таки в российском дубляже переведено не точно: «она ждет меня с веснушчатым космонавтом».

Интересно, что в одних публикациях говорится, что «Том Корбетт, космический кадет» основан на романе Роберта ХАЙНЛАЙНА «Космический кадет», в других, что не имеет к нему никакого отношения. На самом деле все сложнее,

Цикл был задуман Джозефом Грином ещё в 1945 году. Как выяснил Джеффри Толле, поработав с сыном ГРИНА, представившем ряд документов, Джозеф ГРИН на протяжении ряда лет тщетно пытался пробить сценарий радиошоу «Космические кадеты» (были варианты названия как «Космический патруль» или «Космическая академия»), пока, наконец, студия «Rockhill Studios» не согласилась этим заняться, решив делать не радиошоу, а телевизионное. Но к этому времени – в 1948 году – Роберт ХАЙНЛАЙН печатает роман «Космический кадет». В 1950 году «Rockhill Studios» покупает у ХАЙНЛАЙНА право на название «Space Cadet» и использует это право в рекламных целях.

Как минимум первый сезон, начавшийся 2 октября 1950 года, в сериале были использованы только наработки самого Джозефа ГРИНА.

Осенью 1951 года начинается выпуск газетного комикса «Том Корбетт, космический кадет» .

А в 1952 году вышла первая книга из вселенной сериала «Приготовьтесь к Марсу!», которая уже написана под сильный влиянием «Космического кадета» ХАЙНЛАЙНА . Как и последующие книги, да и комиксы. Эд Пиппин на сайте https://heinleinsociety.org опубликовал тщательное исследование об этом. Кстати его статья начинается со слов:

— В первой половине 5-го десятилетия 20-го века детей в Соединенных Штатах Америки охватило странное явление. На их головы надевались странные куполообразные предметы, и развился странный язык с такими фразами, как: «Вперед, космическая крыса!… Ты полон космического газа!!… Охлади свои реактивные двигатели!!!… и… берегись этого марсианского песчаного вездехода!!!!!»

Cын Ричарда Шермана в начале фильма «Зуд седьмого года» стреляет из бластера в негра-носильщика со словами:

— Он — межпланетный шпион. Я превратил его в пыль.