конкретность и реальность фантазии. Те «фантастические» приборы и механизмы, о которых пишет автор, в большинстве своем либо находятся уже на грани осуществления, либо представляются вполне осуществимыми с точки зрения ближайших перспектив развития нашей техники.

Это и увлекает мысль читателя, толкает это на самостоятельные размышления, возбуждает желание самому работать над осуществлением таких же или подобных им замыслов.

С таким сопровождающим не удивительно, что в том же 1947 году ОХОТНИКОВА приняли в Союз писателей СССР.

Рецензией «Рассказы о научном подвиге» на книгу оперативно отреагировал 13 сентября 1947 года в «Литературной газете» Виктор Шкловский, чьи работы начала века (но не середины) цитируются до сих пор:

— Это совсем молодая книга, автору в литературе полтора года. Но его книга нового качества, потому что здесь техника рассказана человеком, который ее создает.

Книга интересна тем, что она ставит реальные технические вопросы, хотя и не решает их во всей сложности.

Она познавательна. Ее цель — не чистая занимательность, а показ человека техники и науки, показ его научного подвига.

В 1949-м Шкловский в «Новом мире» написал и о второй книге ОХОТНИКОВА – «В мире исканий», назвав рецензию «В мире находок»:

— Наша страна — это страна предвидения и плана: мы знаем свой завтрашний день, и к завтрашнему дню у нас реалистическое отношение.

Лучшая фантастика у нас — это план, и наши планы обычно перегоняют по своему размаху фантастику наших писателей. То, что называется у нас научной фантастикой, — это литературные произведения, заключающие в себе все элементы фантастики, но имеющие в своей основе подлинное научное знание.

Одна из целей наших книг по научной фантастике — это показ создания изобретения.

Но вернемся к книге первой. На нее отозвался в «Огоньке» (№29 за 1947 год) и Лев Славин, автор пьесы «Интервенция» и соавтор сценария фильма «Возвращение Максима»:

— Автор обычно исходит из реально существующего в науке и технике положения и отсюда удаляется в область научной фантастики. Удаляется не на много – на шаг или на два. Но уже это небольшое продвижение в сферу воображаемого дает ему возможность построить занимательное повествование.

Как и всякая здоровая научная фантастика, рассказы В. ОХОТНИКОВА неизбежно содержат в себе ценный познавательный элемент: научные предвосхищения автора основаны на современных достижениях техники.

Ближний прицел

С одной стороны, в этих откликах уже сформирована суть фантастики ближнего прицела: популяризация научных достижений, лучшая фантастика — это [народнохозяйственный] план, отход от реально существующих достижений лишь на шаг или на два — «фантастические» приборы и механизмы, находящиеся либо уже на грани осуществления, либо представляющиеся осуществимыми в самой ближайшей перспективе.

С другой, все трое вышеупомянутых – авторы с устойчивой литературной репутацией и не только официозной. С ярким литературным прошлым и с не столь ярким, но устойчивым литературным настоящим (фильмы по сценариям Шкловского и Славина получили в 1941 году Сталинскую премию). Не критики, не штатные рецензенты.

И это удивительно. Отозвавшихся такого высокого ранга не было на вышедший годом ранее первый сборник рассказав Владимир НЕМЦОВА «Шестое чувство» — тоже в недавнем прошлом изобретателя с аналогичной тематикой. При том, что литературный уровень первых рассказов Немцова выше.

Сравните два начала.

Вадим ОХОТНИКОВ «Электрические снаряды»:

— Каждый удар, равномерно отбивавший секунды, подчеркнуто гулко разносился под опустевшими сводами старинного институтского здания. Раньше этот привычный стук никому не казался таким громким. Он терялся в говорливом шуме студенческой толпы. И только на закате хлопотливого дня, отражаясь многократно от высоких сводов бесконечных коридоров, он дополнял ту неуловимую торжественность, которой была наполнена вечерняя тишина старого здания.

Владимир Немцов «Шестое чувство»:

— Небо, пески, саксаул, белые пятна селений, серебро листвы. Тонкие линии арыков и дорог, скупая зелень полей, желтый луг, стада и снова небо, пески, саксаул. Все это я вижу в окно самолета, который летит на юг. Мотор монотонно гудит, и ветер шуршит по обшивке воздушного вагона. Я тороплюсь, и мне кажется, что самолет бессильно повис в воздухе, а его черная тень застыла внизу на песке.

Возможно Лавренёв, Славин и Шкловский были знакомы с ОХОТНИКОВЫМ через кино. Виктор Борисович так и пишет в рецензии:

— Лет двадцать назад на канале Грибоедова, около Ленинградского оперного театра, встретил я молодого человека – Вадима ОХОТНИКОВА.

Тогда кино только что заговорило. Заговорил экран, и я даже был огорчен этим: я потерял условность кино. Я не знал тогда еще, что в технике нет остановок, отступлений, что, только преодолевая старое и понимая новое, мы идем вперед.

Вадим ОХОТНИКОВ изобрел тот тип прибора, преобразующего электрические колебания в световые (электромагнитный модулятор), который в Америке появился много позднее. Авторское свидетельство было получено им в 1930 году.

Потом я узнал, что ОХОТНИКОВ стал военным изобретателем, что он заслуженный деятель техники, что он во время блокады работал в Ленинграде, и вот теперь я читаю его книгу «На грани возможного».

Недостатки

Рецензенты отметили и недостатки.

Лев Славин:

— Конечно, в научно-фантастических произведения главное место принадлежит фабуле. Однако нельзя пренебрегать характеристиками людей. Между тем частенько автор, написав рядом с именем своего героя: «приземистый и широкоплечий человек с загорелым лицом» или «высокий сухопарый человек в круглых роговых очках» — ограничивает этим моральную и физическую характеристику.

Виктор Шкловский:

Есть у ОХОТНИКОВА и ошибки. Ошибочно написан рассказ «Электрические снаряды». Самая завязка рассказа интересна: люди изобретают одну машину, а оказывается изобретенной другая, изобретение переосмысливается в процессе создания. Но детектив, введенный в рассказ, не нужен, непонятно, почему герои – советские люди – не сговорились друг с другом сразу, зачем нужны те недоразумения, которые, очевидно, должны создать внешнюю занимательность вещи.

Действительно, автор добавил интригу, пустив читателя по ложному следу.

Зоя, дочь профессора Леонтьева, изучавшая электрические напряжение в атмосфере, обнаружила, что снаряды, которыми гитлеровцы обстреливают Ленинград, несут электрический заряд. Она зафиксировала показания приборов в рабочую тетрадь и ушла домой до утра. Но рано утром увидела в своем рабочем окне свет фонарика и обнаружила, что тетрадь пропала. С информацией о необыкновенных снарядах она пробилась к генералу, а когда возвращалась в лабораторию, недалеко разорвался снаряд, тяжело ранив некоего ефрейтора, успевшего ей сказать, что за нею следят.

Параллельно мы видим человека, который унес тетрадь и он ведет себя странно: не шпион ли? В конце концов, выясняется, что все это – недоразумение, он — бывший коллега и забрал тетрадь, посчитав, что лаборатория эвакуирована. Работает он в центре по изучению траектории снарядов по звуку. В итоге создана совместная установка, позволяющая точно определять месторасположение гитлеровских орудий, из которых обстреливают город.

Казалось бы, почему бы и не ввести такой поворот? Тем более, что повествований со шпионами или вредителями было тогда немало.

Но в другом рассказе сборника – «История одного взрыва» — похожая схема. Рассказчик – лейтенант Воронов – остался с механиком Петей на территории эвакуированного НИИ. Упаковывали оставшуюся мелочь, ждали отправки. В один из вечером недалеко раздалась серия взрывов, в помещении, где они были – окна остались целы, а вот внутри помещений несколько плафонов разбились и неожиданно рядом упал немецкий «Юнкерс». Вечером лейтенант услышал: кто-то в здании ходит. Чуть не схватил незнакомца, но тот успел убежать, утащив часть стекла от разбитых плафонов. Потом заметил его у разбитого самолета, проследил до одного из зданий и увидел его вместе со своим Петей. Подозревал уже самое худшее, и только в конце рассказа разъяснилось, что незнакомец – кандидат физ.-мат. наук Богуцкий, занимающийся проблемами резонанса: не просто так «Юнкерс» упал во время взрыва.

Во всех библиографиях указано, что рассказ ранее под названием «Разговор по существу» был опубликован в журнале «Техника-молодежи» №4 за 1946 год. Но это не тот рассказ, хотя есть и оставшиеся в эвакуированном НИИ двое, и взрыв, и упавший самолет, и явление резонанса. Но Воронов здесь – комендант, а Петр Сергеевич – научный сотрудник. И никакой ночной погони за незнакомцем, подозрений по поводу Петра и прочего вредительско-шпионского антуража. Да и такого персонажа, как замкнутый и нелюдимый Богуцкий, из-за свойств характера которого и возникла вся псевдо-детективная линия, нет и в помине. Инженеры из соседнего НИИ открытые, даже веселые: «У нас тут одна деталь удрала без спросу и ворвалась к вам во двор». Устройство, позволяющее сбивать вражеские самолеты, в журнале – иной конструкции: как раструб граммофона, направленный вверх. «Иерихонская труба» называют его в разговоре. Даже схема нарисована.

В книге 1947 года – более сложная, но невнятная конструкция с отсеками и отражателем без всяких библейских ассоциаций.

То есть прямо по Шкловскому: интрига в «Историю одного взрыва» искусственно введена для занимательности.

Кстати, исчезнувший из рассказа комендант Воронов появляется в другом произведении сборника – «Напуганной молнии», где успешно отражает саперной лопатой шаровую молнию. И здесь как раз есть некоторый юмор (пусть и незамысловатый), исчезнувший из переделки «Разговора по существу».

Еще одна схема, используемая ОХОТНИКОВЫМ: научный (инженерный) коллектив, который тщетно пытается добиться результата, но достигает его только с помощью соседнего подобного коллектива. Это произошло в «Электрических снарядах», где центр по изучению траектории снарядов по звуку смог решить задачу только с помощью исследований дочери профессора Леонтьева, изучавшей атмосферное электричество. В «Истории одного взрыва» странный Богуцкий (и его предшественники из «Разговора по существу») создали свой аппарат с помощью грампластинки Пети (Петра Сергеевича). В «Шорохах под землей» неожидаемый успех группы кандидата физ.-мат. наук Шабалина, испытывающего метод разведки подземных недр радиоволнами, — результат исследования его конкурента Петренко, изучавшего недра звуковыми волнами.

Автоматы писателя

Самый удачный рассказ сборника (да и в творчестве ОХОТНИКОВА в целом) — «Автоматы писателя» — единственное его произведение, переведенное на английский и трижды на этом языке изданное. Последний раз – в лондонском омнибусе «Невероятный выбор» («Out of This World Choice») 1972 года, составленном Амабель Уильямс-Эллис и Мэйбл Оуэн, рядом с «Уинтроп был упрям» Уильяма Тенна, «Кто заменит человека?» Брайана Олдисса и «Негодяем» Джона Браннера. Сборник составлен из произведений двух альманахов «Out of This World» под номером два и пять этих же составителей (в пятом – 1965 года – как раз и печатался рассказ ОХОТНИКОВА).

В январе 1989 года Аркадий Стругацкий в интервью областной молодежной газете Ростова-на-Дону «Комсомолец» на вопрос о возможности использования техники в писательском труде тоже вспомнил его:

— Нетушки, нетушки! Вот у В. ОХОТНИКОВА (писателя в целом весьма слабого) есть один неплохой рассказ: технарь, решивший стать писателем, изобретает все более сложные агрегаты для этого. В конце концов он вспоминает, что Пушкин писал гусиным пером…

Пожалуй, рассказ актуален и сейчас, как о попытках писать с помощью искусственного интеллекта.

Изобретатель

В трех из пяти рассказов сборника «На грани возможного» 1947 года рассказывается о технических разработках в области звука – чем Вадим ОХОТНИКОВ сам занимался в течение нескольких лет.

В предыдущей публикации я уже рассказывал о его участи в работах по созданию звукового кино в конце 1920-х – начале 1930-х годов.

В «Электрических снарядах» речь идет о лаборатории в Ленинградском политехническом институте в начале войны, где и работал ОХОТНИКОВ с 1936 года.

В автобиографии, опубликованной в первом номере фэнзина «Шалтай-Болтай» за 2009 года (скан оригинала автобиографии за подписью Вадима ОХОТНИКОВА и его неопубликованные снимки, со ссылкой на внука писателя, мне прислал издатель фэнзина Андрей Тужилкин) говорится так:

— В 1936 году Всесоюзное Общество Изобретателей /ВОИЗ/ оборудовало для меня экспериментальную лабораторию на территории ленинградского Политехнического института – личную лабораторию изобретателя. В ней я вел разработку и моделирование ряда изобретений, в том числе оборонного значения. Там, например, согласно моему авторскому свидетельству был впервые построен аппарат для записи звука на эластичную ленту, покрытую магнитным порошкообразным слоем – это был первый прототип современного магнитофона, прибора получившего сейчас широкое применение в электронно-вычислительной технике, в кибернетике, на радиовещании и в быту.

(Уточню лишь, что институт стал Политехническим с 1940 года, а с 1934-го по 1940-й именовался Индустриальным).

— В 1938 году моя лаборатория была передана в ведение Наркомата Обороны СССР, в Ленинградский АНИОП КА и я начал работать исключительно над оборонными изобретениями. В годы Великой отечественной войны, во время блокады Ленинграда, когда здание лаборатории было повреждено и лишилось электроэнергии, моя лаборатория продолжала работать в мастерских 2-го спецотдела НКВД. Для проведения полигонных и боевых испытаний приходилось вылетать из Ленинграда под Тихвин и Череповец. За работы над изобретениями, направленными на выполнение заданий военного совета Ленинградского фронта мне была объявлена благодарность, а позже, уже в Москве, вручена медаль «За оборону Ленинграда».

В сборнике документов «Постановления Военного совета Ленинградского фронта. Часть 1 (август 1941 г. — март 1942 г.)», изданном Санкт-Петербургским институтом истории РАН в 2023 году, удалось найти следующий документ:

Так что возможно, у «Электрических снарядов» есть реальная предыстория. Но вернемся к автобиографии:

— В декабре 1942 года моя лаборатория была переведена из блокированного Ленинграда в Москву, в НИИ-627. Здесь я продолжал работать над рядом изобретений, направленных на усиление боеспособности Красной Армии и частей партизанского движения. По представлению главного Инженерного Управления КА в 1944 году был награжден орденом «Трудового красного Знамени».

Из военных изобретений ОХОТНИКОВА в открытом доступе удалось найти лишь два патента:

Писатель

В октябре 1945 года, по ходатайству ЦК ВЛКСМ Вадим ОХОТНИКОВ был переведен на работу в журнал «Техника–молодежи» на должность научного редактора журнала. В первом номере журнала за 1946 год опубликован его очерк «Автомобиль-малютка», в четвертом номере – рассказ «Разговор по существу», в 5/6 и седьмом – «Электрические снаряды».

А в следующем, 1947-м, вышла книга «На грани возможного». Ее название стало одним из определений «фантастики ближнего прицела»

Александра Шорина (уже было создано и «Союзкино», забирающее под себя кинематографию).

А «Путевка в жизнь» была снята в конкурирующей киностудии «Межрабпомфильм», имеющей дореволюционные традиции. До 1928 года это было частное советско-германское акционерное общество «Межрабпом-Русь». Немецкую часть представляло кинобюро организации «Международная рабочая помощь» («Межрабпом»), сохранившее некоторое, но уменьшающееся влияние и после реорганизации.

Межрабпомфильм звуковое кино будущее связывал с инженером Павлом Тагером.

Как написал К. Гладков в статье «Этапы развития звукового кино в СССР» («Пролетарское кино» №5/6 за 1931 год), «Двое наших изобретателей начали работать над вопросами звукового кино. Ставшее, к сожалению, в наших условиях обычным секретничание с лабораторными разработки препятствовало увязке работы обоих конструкторов хотя бы даже в области, где легче всего было бы договориться. Поэтому мы в свое время явились свидетелями появления на свет двух различных советских систем звукозаписывающей аппаратуры, до того различных, что в них не было двух одинаковых гвоздей».

Номер журнала целиком посвящен звуковому кино. Вот цитата из передовой статьи:

— Нелепая и «вредная» вражда двух записывающих систем (тт. Тагера и Шорина. В эту «вражду» уже втянута система тт. ОХОТНИКОВА – Машковича и рисует втянуться система проф. Чернышева), возникшая меньше всего по вине самих изобретателей, все еще продолжается... Киноорганизации и отдельные производственники спорят о преимуществах той или иной системы, причем, как правило, «каждый кулик хвалит свое болото»... Спор о преимуществах той или иной системы записи, основанный почти исключительно на том, понравилась или нет такая-то запись при проекции – не деловой спор, а именно «вкусовщина», точнее говоря, демагогия... Мы обязаны установить, во всех ли условиях и при всех ли требованиях данная система одинаково хороша, или, быть может, одна система более пригодна для одних требований, другая для других, обязаны сделать из этого выводы. Ничего подобного киноорганизации до сих пор не сделали. Не сделан даже простой эксперимент одновременной съемки одного и того же объекта разными записывающими системами (если не ошибаемся, у Союзкино нет ни одного записывающего аппарата Тагера, а у Межрабпомфильма – аппарата Шорина).

В этом же номере «Пролетарского кино» – «Состояние мировой кинопромышленности»: в Англии в 1930 году выпущено 116 полнометражных звуковых художественных фильмов, при этом на 31 декабря 1930 года насчитывалось 5166 театров, из которых 3151 были оборудованы звукоустановками, а в САСШ в 1931/1932 предполагается выпустить 458 полнометражных звуковых фильмов.

На соседних страницах Юлий Лисс, на тот момент заместитель председателя правления Союзкино, сообщает: «в нашем Советском союзе на 160 миллионов населения на 23 000 киноустановок имеется всего 6 звуковых кинотеатров» («Первые шаги звукового кино»).

А в уже упомянутой статье «Этапы развития звукового кино в СССР» сказано так:

— Суммируя всю историю нашего звукового кинопроизводства до начала 1931 года, можно констатировать следующее: производством звуковых фильм занимается звуковой цех Московской кинофабрики с тремя павильонами, 1 аппаратом доисторического происхождения, 2 «взятыми в долг» микрофонами и ½ инженера; Ленинградская фабрика-павильон, 3 аппарата такого же качества, как и московский, удовлетворительные кадры, 3 микрофона (не считая одного «подпольного», не входящего в инвентарный список); ателье Киевской фабрики с одним старым и одним новым аппаратом, «засекреченными» кадрами и оборудованием, по «агентурным» сведениям – тоже не особо богатым; Белгоскино, которое вообще ничего не имеет кроме самодеятельного аппарата конструкции ОХОТНИКОВА и лампового стеклянного завода (Белгоскино своими средствами кустарно выдувает и откачивает лампочки модуляторной системы ОХОТНИКОВА); Межрабпом, имеющий кажется 12 аппаратов, из них работают 3, остальные настраиваются со скоростью одного аппарата в полгода, и, наконец, Востоккино, ничего пока не имеющее, кроме штата.

Удивительно, что звуковые фильмы снимать все же удавалась, правда, не в таком количестве, как за рубежом.

Тем более, что «В 1930 году СССР практически прекратил ввоз иностранных фильмов, технической аппаратуры и кинопленки. Такие лозунги, как «экономическая независимость» и «Делай из советских материалов советскими инструментами!», доминировали в обсуждениях на темы кинематографа и прогресса в области обретения звука; советское звуковое кино должно было оставаться «отечественным» и свободным от иностранных патентных обязательств» (Лиля Кагановская «Голос техники. Переход советского кино к звуку 1928 – 1935»).

Кагановская с ноткой скепсиса сообщает о звуковом приоритете «Путевки в жизнь», и несколько раз подчеркивает «первость» фильма «Одна» Григория Козинцева и Леонида Трауберга, который, по ее же словам, вышел на экран 10 октября 1931 года – то есть позже премьеры «Путевки...»

Со сроками непонятности есть. В частности, в майско-июньском (№5/6) номере «Пролетарского кино» отдельных аналитических статей удостоились и «Путевка в жизнь» и «Одна», до премьеры которой было еще далеко. Возможно, существовал предварительный закрытый просмотр.

Но есть фильм, который, несомненно, вышел раньше «Путевки...» — «Энтузиазм (Симфонии Донбасса)» Дзиги Вертова. В титрах стоит 1930 год, премьера — 2 апреля 1931 года. Он документальный и, как и «Одна», озвучивался по системе Шорина.

Если подходить еще более строго, и до Вертова были звуковые фильмы. В частности, полноформатный документальный фильм Абрама Роома «План великих работ», который Вертов обвинил в плагиате и из-за которого ему, по словам Кагановской, пришлось несколько месяцев ждать звуковую камеру.

Был и художественный фильм – «Земля жаждет» Юлия Райзмана, снятый на Востоккино как немой в 1930-м и озвученной Московской фабрике звуковых фильмов еще до выхода майско-июньского выпуска журнала «Пролетарское кино» 1931 года.

Каждый из вышеназванных фильмов кто-то да называл первым советским звуковым.

Замечу, что звук, который мы слышим при сегодняшнем просмотре «Путевки в жизнь» или «Симфоний Донбасса» — не тот звук, который был первоначально, а очищенный и улучшенный.

Александр Шорин в марте 1941-го (за полгода до смерти) получил Сталинскую премию I степени «за изобретение метода и аппаратуры для механической записи на плёнку и воспроизведения звука» (Шорин внедрил две системы – оптическую «Кинап» и механическую «Шоринофон»).

Павел Тагер (система «Тагефон») отмечен в 1935 году орденом Ленина, а в 1950-м — Сталинской премией третьей степени— за руководство, разработку и внедрение нового метода звукозаписи кинофильмов с использованием противофазной программы.

Если очень кратко, оптическая фонограмма Шорина имела переменную ширину дорожки записи, а фонограмма Тагера – переменную оптическую плотность.

Белгоскино

В первом номере журнала «Пролетарское кино» за 1931 год — репортаж звукооператора В. Беервальда «Звуковая лаборатория Белгоскино»:

— В августе 1929 г. дирекцией ленинградской фабрики Белгоскино на основании решений производственного совещания фабрики была предоставлена возможность двум сотрудникам фабрики — зав. электроцехом В. ОХОТНИКОВУ и оператору А. Машковичу — произвести некоторые опыты по осуществлению своих изобретений в области звукового кино.

Несмотря на очень примитивную обстановку, какую могла дать для этой цели фабрика, и ограниченность средств, вскоре были получены первые результаты, позволившие дирекции делать дальнейшие затраты.

Указанные сотрудники были освобождены официально от своей основной работы, и для лаборатории было отведено специальное помещение в верхнем этаже фабрики.

Началась упорная работа, где много сил приходилось тратить не столько на эксперименты, как на изготовление нужного для работ оборудования.

Приходилось самостоятельно строить усилители, высоковольтные аккумуляторные батареи, небольшую студию и многое другое.

Экспериментальная работа очень скоро показала нежизненность многих патентных заявок и, наоборот, выделила некоторые из них, представляющие большой практический интерес. Центральной работой лаборатории являлась разработка нового способа записи звука на пленке, нигде до сих пор еще не применявшегося.

Необычайная простота принципа, на котором работал звукозаписывающий аппарат, позволила получить удовлетворительные результаты в очень убогой и совершенно нелабораторной обстановке. К состоявшейся в августе в Москве производственно-технической конференции, лабораторией были засняты на аппарате собственного изготовления небольшие куски с музыкальными отрывками, речью, шумом и пр. Был записан симфонический оркестр, исполнявший первую часть «Неоконченной симфонии» Шуберта.

На конференции т. ОХОТНИКОВ сделал краткую информацию о работе лаборатории. На следующий день состоялась демонстрация записанных звуковых кусков.

Американский киноспециалист Джоэ Коффман, ознакомившись с работами ОХОТНИКОВА и Машковича, был поражен простотой, построенной аппаратуры и изъявил желание сняться, так как признался, что не верит в возможность вообще записывать звук, пользуясь такими простыми аппаратами.

Ва следующий день Джоэ Коффман был снят произносящим речь о значительных перспективах самого простого, из всех виденных им, способов звукозаписи и утверждал, что это совершенно оригинальный способ, нигде еще практически не применяющийся.

Правление Союзкино срочно ассигновало валюту для патентования работ тт. ОХОТНИКОВА и Машковича за границей и осуществляет это решение через БРИЗ.

В 8-м номере журнала «Техника кино и телевидения» за 1979 год опубликована заметка «К 50-летию звукового кино Белоруссии». В целом она повторяет информацию из «Пролетарского кино», но уточняет одну деталь биографии: Вадим Дмитриевич с 1926 года работал заведующим электроосветительного цеха на кинофабрике Белгоскино в Ленинграде (официально белорусская кинофабрика художественных фильмов «Советская Белорусь» открылась в здании бывшего театра «Кривое зеркало» на канале Грибоедова в 1928 году, так что ОХОТНИКОВ начал работать еще на строящейся киностудии, как он и отмечает в автобиографии в фэнзине «Шалтай-Болтай» №1 за 2009 год).

Вадим ОХОТНИКОВ и Андрей Машкович (ушел из жизни в 1934 году) вместе и каждый по отдельности получили ряд патентов на разработки, связанные со звуком в кино (их система называлась «Рекордер»).

И не только со звуком.

О том, как технически появился в кино звук, ОХОТНИКОВ рассказал в брошюре «В мире застывших звуков» 1948 года, где, в частности, сообщил, что с помощью его «модулятора света были сняты картины «Переворот», «Слава мира», «Возвращение Натана Беккера», «Первая любовь» и другие».

«Переворот» — альманах короткометражек, показывающие разные возможности звука: выступление человека, песенные, музыкальные номера и прочее. С аналогичных сборных солянок начинали свои первые кинопоказы и Шорин с Тагером.

«Слава мира» 1932 года — первый звуковой художественный фильм производства Белгоскино. События в нем проистекают в одном из западноевропейских государств с профашистской диктатурой, против которой борется рабочий класс.

Сообщают также, что по системе ОХОТНИКОВА на ленинградской кинофабрике снят фильм Сергея Герасимова «Люблю ли тебя?» (1934). Фильм не сохранился.

Если посмотреть на другие фильмы кинофабрики «Советская Белорусь», то «Первый взвод» Владимира Корш-Саблина, премьера которого состоялась в феврале 1933 года, и фильм «Поручик Киже» Александра Файнциммера (1934 год) снимались с системой Тагефон. А в титрах фильма «Совершеннолетие» Бориса Шрейбера 1935 года указано: «звук записан на аппарате «Кинап» системы А.Ф.Шорина».

Что произошло с «Рекодером», информации нет. В начале 1933 года Союзкино превратилось в Главное управление кинофотопромышленности при СНК СССР.

Как написал сам Вадим ОХОТНИКОВ в автобиографии, опубликованной в первом номере фэнзина «Шалтай-Болтай» за 2009 год, «с течением времени и по сию пору в эксплуатационной практике звукозаписи на кинопленку во всех странах мира прочно заняли место системы близкие по принципу к моей, или являющиеся ее конструктивным видоизменением».

Уход Вадима ОХОТНИКОВА из «Советской Белоруси» в 1936 году, возможно, связан с основательной чисткой этой площадки. Толчком стала статья «Беспризорная киностудия» 2 июля 1936 года в газете «Правда»:

— Фабрика работает в Ленинграде, будучи совершенно оторванной от белорусской обшественности, от политических, художественных и литературных сил Белоруссии. Трест Белгоскино находится в Минске и «руководит» своим единственным кинопроизводственным предприятием по почте. Судьба производства решается людьми, которые даже не пытаются близко подойти к его работе.

Пренебрежение судьбами небольшой сравнительно национальной студии играет отрицательную роль. Понятно, что сюда после такого отношения уже не хотят итти на работу люди высокой квалификации. Так создалось положение, при котором на фабрику нет притока свежих сил ни местных, ленинградских, ни национальных. белорусских, о привлечении которых никто не проявил нужной заботы. В итоге мы не можем назвать даже двух мало-мальски заметных кинокартин производства Белгоскино.

В Белоруссии на публикацию отреагировали. 10 августа 1936 года, начальник управления по делам искусств при СНК БССР Пасюкевич адресует на имя первого секретаря ЦК КП(б)Б Николая Гикало и председателя СНК БССР Николая Голодеда следующую докладную записку:

— Основные вопросы работы кино–студии, национальные кадры и тематика на протяжении 10–летнего своего существования совершенно не разрешены. Всего в кино–студии 81 творческий работник: из них 10 режиссеров по художественным фильмам — один белорусс некто т. Бахар и тот уже 3-й год в простое и Оршанский родом из Белоруссии, знающий БССР (еврей). Из 8 художников — ни один не знает Белоруссии. Из 14 операторов нет ни одного белорусса, а знающих Белоруссию 1 — 2 человека. Из 20 актеров имеется 10 белоруссов, которые получены сейчас из выпуска кино–техникума в Ленинграде (Белорусское отделение), еще нигде не снимались и по мнению руководства студии никуда негодны, как актеры (Вячеслав СЕЛЕМЕНЕВ и Людмила СЕЛИЦКАЯ «Сага о Соловье» в издании «Беларусь сегодня» от 14 января 2006 года).

Проверка финансово–хозяйственной деятельности киностудии показала перерасход средств и переплаты.

17 сентября 1936 года Совнарком БССР и ЦК КП(б)Б приняли постановление «О работе Белгоскино и кино–студии «Советская Белорусь» в Ленинграде», в котором признали «совершенно правильной» критику в «Правде». Получил выговор и лишился должности допускавший «грубое отношение к творческим кадрам» и «создание семейственности в аппарате Белгоскино» его директор Галкин. Директор же киностудии Матусов и его заместитель Зиновьев, не сумевшие «по большевистки наладить производство высоко–художественных фильмов на национальной тематике» и допустившие «засорение классово–чуждыми, консервативными и рваческими элементами режиссерского и актерского состава, а также... растранжиривание государственных средств» были сняты со своих постов (там же).

Продолжение следует.

и журнал в целом. Но это все же история советской фантастики. Поэтому представляю ее здесь:

Текст вполне разборчивый. Так что в качестве расшифровки дам лишь два фрагмента – один из начала статьи и последнюю пару абзацев:

«Экспериментально-исследовательская работа в области звукового кино в настоящее время имеет два фронта. Первый фронт – эта работа над самой техникой звукового кино и второй – это необходимость приспосабливаться к существующему у нас уровню радиотехники и смежных областей. В то время как за границей имелся и имеется значительный выбор микрофонов, ламп, репродукторов нужного качества, применявшихся в радиовещании, у нас лишь только теперь, в связи с развитием звукового кино, все это начинает появляться».

«Следует остановиться также и на будущих кадрах киноработников для звукового кино. Здесь дело обстоит, вероятно, только немного лучше, чем год назад. Вспомните безусловно верные призывы, раздававшиеся на звуковой конференции по поводу необходимости всем работникам кинематографии и, вероятно, режиссерам в первую голову, взяться за учебник физики и проч. На ленинградских, например, товарищей, этот призы произвел весьма слабое впечатление. Достаточно сказать, что краткосрочные курсы по звуковому кино имели очень жалкий вид и большая аудитория собралась только единственный раз, когда один товарищ делился своими впечатлениями о заграничных картинках и иллюстрировал это граммофонными пластинками. В этом сказываются, повидимому, воспитанные дореволюционной кинематографией взгляды многих товарищей на технику, как на нечто второстепенное. В то время как по всей стране несутся лозунги – техника решает все, за овладение техникой, многие наши киноработники продолжают разыгрывать из себя бар, надеясь, что этими вопросами будет интересоваться кто-либо другой, конечно, человек нижестоящий.

Такие товарищи, иногда посещающие нашу лабораторию, всегда поражают нас своей технической безграмотностью и неспособностью понять и хоть сколько-нибудь оценить или покритиковать нашу работу. Обыкновенно такие люди обязательно ждут от экспериментальной работы каких-то внешних и больших эффектов и только мешают серьезной работе».

Продолжение следует.

В продолжении будет подробно рассказано, чем занимался в 1929 – 1931 годах Вадим ОХОТНИКОВ в связи со звуковым кино и какая жесткая борьба тогда шла между тремя создававшимися советскими системами записи звука в кино.

радио; даже встречи стали крайне ограниченными: и ходить по городу было опасно, и люди менялись так неожиданно и зачастую так страшно, что со многими старыми знакомыми приходилось знакомиться заново, проявляя при этом максимальную осторожность.

Об этом ГРОМОВА написала свой роман – реалистический — «Линия фронта – на востоке». Первая часть опубликована в 1958 году, а от второй в 1961-м потребовали кардинальной переделки, дабы фашисты выглядели звероподобнее, а подпольщики героичнее. Она отказалась. В этой второй части немало как раз о том, как страшно и неожиданно менялись люди во время оккупации. Полностью роман напечатан лишь в 2025 году и пока малым тиражом.

Начинается он со взрывов Крещатика:

— Появились бледные, с остановившимися глазами люди, засыпанные известковой и кирпичной пылью, израненные, изрезанные, кое-как наспех перевязанные бинтами или кусками полотна. Некоторые, задыхаясь, тащили корзины, чемоданы, узлы с вещами, схваченными наспех, иногда поразительно ненужными, неуместными сейчас.

Поэт Наум КОРЖАВИН, в школьные киевские годы ходивший в литкружок при газете «Юный пионер», который вела Ариадна ДАВИДЕНКО (это девичья фамилия ГРОМОВОЙ), вспоминал в мемуарах о конце 1930-х – начале 1940-х:

— Сблизились мы и с Ариадной Григорьевной, стали бывать у нее дома. Муж ее оказался очень интересным и необычайно образованным человеком, по любому возникающему вопросу у него можно было получить самые исчерпывающие и при этом нетривиальные сведения. По профессии Адочкин муж был журналист, но я почему-то считал, что он «только» фотограф, и это сбивало меня с толку. По дикости я тогда еще не знал, что бывают фотографы экстра-класса, художники, впрочем, и сама Адочка, несмотря на молодость, была вполне ему под стать. Мне повезло, что с самого начала сознательной жизни я встретил таких людей.

Мужа Ариадны Григорьевны расстреляли немцы. Причем даже не за то, что он был евреем — хотя он был им,— а как заложника за несколько дней до «окончательного решения» еврейского вопроса в Киеве. Когда стали взрываться здания на Крещатике, немецкие солдаты ворвались в дом, где они жили, и увели всех мужчин. Так это случилось.

В интервью 1967 года газете «Комсомолец Татарии» (Казань) Ариадна ГРОМОВА упоминала о своем участии в киевском подполье в период оккупации:

— Я работала по изготовлению документов, была связной. Меня арестовали. По пути в Освенцим мне удалось бежать из эшелона. В Кракове с двумя девушками. Через линию фронта сразу перейти не сумела. Пока пробиралась в Киев, арестовывали еще. Вот такие подробности. А первая моя книга вышла в 58-м году — роман о киевском подполье. Как видите, совсем не фантастика.

Досконально об этом периоде ее жизни рассказано в предыдущем материале на основе архивных документов. Ариадна ГРОМОВА не играла в подполье ведущую роль, а была одной из тех, кто привлекался к работе. Но арест, допросы, отправка в лагерь, побег, второй арест и еще один побег действительно случились. И оставили несмываемый след в душе.

«В круге света»: отклики

Повесть «В круге света» впервые опубликована в антологии «Фантастика, 1965 год. Выпуск 2», составленной Аркадием Стругацким.

18 января (московский выпуск) 1966 года в «Известиях» появилась знаковая статья Владимира Немцова «Для кого пишут фантасты?», ставшая пробным шаром для мартовской «Записки отдела пропаганды и агитации ЦК КПСС о недостатках в издании научно-фантастической литературы». Атака была на так называемую «социальную» или «философскую» фантастику. В том числе и на Ариадну ГРОМОВУ:

— Передо мной повесть А. ГРОМОВОЙ «В круге света». Франция. Война. Фашистский лагерь смерти, где томятся французские патриоты. Главный герой повести, обладающий большой гипнотической силой, на расстоянии внушает своим товарищам стойкость во время пыток, заставляет их помогать другим, более слабым. Этот «супермен» гипнотизирует даже фашистских палачей, чтобы они меньше изощрялись в пытках. Гипнотическое внушение помогает устраивать побеги, доставать бланки для справок.

Повесть, изобилующая натуралистическими подробностями, описывающими болезненную психику, написана в стилевой манере с явным влиянием Кафки. Но дело не в стиле, а в самом подходе к теме. О борьбе и страданиях французских — да и не только французских — патриотов написано много книг как писателями, так и самими участниками борьбы. Об этом повествуют пьесы и кинофильмы. Из них мы знаем и верим, что любовь к родине, непреклонная воля к победе вдохновляли патриотов на подвиги. Какой же нужно обладать бестактностью, чтобы в эту священную борьбу привносить телепатические бредни, превращать их в оружие победы!

Пафос и передергивание – стандартный набор Владимира Немцова. Телепатический талант главного героя повести Клода Лефевра не стал оружием победы и не спас от провала попытки побега и пыток в гестапо.

Писателю Анатолию Днепрову, судя по внутренней рецензии, повесть тоже не понравилась: патологическими ужасами и аналогией с хемингуэевскими романами.

Ни Хемингуэй, ни Кафка не имеют ничего общего с повестью. Она действительно необычна для советской фантастики и по форме, и по сути.

По мнению Леонида Геллера, на тот момент — профессора русской литературы Лозаннского университета, «В круге света» — одно из немногих произведений, включая сюда и американскую НФ, где научно-фантастическое допущение определяющее влияет на форму повествования: экспериментатор нащупывает электродами разные уголки памяти — отсюда смятая хронология, нелогичные ассоциации, контрасты настроения, возрастающая нервозность тона, ощущение беспокойства, проскальзывающее в подсознании... Клод Лефевр, осужденный на смерть законами жизни, но не автором, — трагический герой, его история — трагический сюжет, редчайшее в советской литературе явление» (Леонид Геллер «Вселенная за пределом догмы», Лондон, 1985 год).

Стругацкий

Аркадий Стругацкий во внутренней рецензии 1964 года заявил, что повесть — «выдающееся явление в советской, да и – не боюсь я этого слова – в мировой фантастике».

Разделю отзыв Стругацкого на две части: с одной из них частично соглашусь, со второй – категорически нет.

— Лагерь для военнопленных, страшный Маутхаузен, гестапо, пытки, пытки, пытки и... борьба. Человек боролся, но он не был активным борцом, не был коммунистом. Это был буржуа по воспитанию и мировоззрению, хотя и прекрасный человек с чистой душой и огромной, сверхъестественной чуткостью к добру и злу. Человек боролся не за идею. Он боролся за друзей, во имя ближайших друзей. И в этой борьбе он надломился. Когда война кончилась, и он оказался на свободе, он повис в вакууме. Зажили рубцы на теле, кое-как залечена отбитая печень, вправлены выломанные ребра. Но душа человека не зажила. Она кровоточит и пронизана дикой болью, словно ее продолжают ранить ежедневно и ежечасно. Человек искалечен войной. Сколько их таких осталось после войны с выломанными душами, изуродованной моралью, свихнувшихся от ужаса на всю жизнь!

Это первая часть рецензии. Во второй начинается идеология. Дескать, с активными, идейными борцами слома не происходит:

— Разоблачению, глубокому художественному анализу психологии такого напуганного человека и посвящена повесть ГРОМОВОЙ... Одно-единственное фантастическое допущение (да и фантастическое ли?) – герой повести наделен мощными парапсихологическими свойствами – позволило ей в сравнительно небольшом и концентрированном объеме безжалостно и последовательно разрушить идею «Круга Света», эту рафинированную и интеллектуализированную модификацию древней как мир и особенно страшной в наше время мещанской идейки «моя хата с краю». Особую убедительность художественной аргументации громовской атаки на эту идею придает тот факт, что Клод Лефевр – отличный человек, прекрасный товарищ, нежный муж и заботливый отец. Но он мещанин, как бы он ни кричал о своей ненависти к мещанству. Ибо в наше интересное время можно быть либо борцом-коллективистом, то есть коммунистом, либо сусликом-мещанином... Отчаянная тяга изувеченной души Клода Лефевра к любви, к тесной связи с родными и близкими, ко ограждению их от бурь времени закономерно оборачивается деспотизмом, моральным обнищанием... гибелью.

В начале 1960-х Стругацкие считали мещан основным тормозом движения к светлому будущему. Наиболее ярко это проявились в «Стажерах» 1962 года. И в «Хищных вещах века» 1964 года они еще держались этой позиции. Не только они одни. В декабре 1961-го – феврале 1962-го Институт общественного мнения «Комсомольской правды» под руководством Бориса Грушина проводил опрос. Среди других задавался вопрос «От каких пережитков прошлого, бытующих ныне, необходимо освободиться молодым семьям?». 37,8% — каждый третий – ответил: от мещанства (Борис Грушин. Четыре жизни России в зеркале опросов общественного мнения. Эпоха Хрущева», 2001 год).

Проблема лишь, что повесть Ариадны ГРОМОВОЙ не об этом. Пара-тройка фраз про мещанство в тексте смотрятся инородно.

В конце повести выясняется, что не только «мещанин» Клод Лефевр лезет в мозги своим родным и пытается менять их, но и его друг – Робер Мерсеро, идейный боец, инициатор сопротивления в нацистском лагере, тоже без спроса лезет в мозги Клода – с благой целью: ради дружбы — и именно ему, а не Клоду говорит их третий товарищ: «эти твои шутки здорово попахивают лагерем. На более высоком уровне, да эсэсовцам бы до этого ни в жизнь не додуматься...».

Так что или Аркадий Натанович увидел в повести то, чего там нет, или попытался замазать глаза цензуре.

Другая критика

Всеволод Ревич в «Перекрестке утопий» пишет, что «Ариадна ГРОМОВА вслед за милыми, но бесконфликтными "Глегами" пишет новаторскую повесть "В круге света", где утверждает ценность и автономность каждого человека, его способность силою воли сопротивляться безумию окружающего мира».

Игорь Бестужев-Лада в предисловии к 14-му и 15-му томам «Библиотеки современной фантастики» заявил, что «фантастическое «зерно» сюжета позволяет вести психологический анализ философии крайнего индивидуализма такими приемами, которые недоступны «обычной» повести того же плана».

По прошествии двух поколений, в 2020 году, Мария Елиферова опубликовала на сайте «Горький» статью «Апокалипсис вчера, сегодня, завтра: «В круге света» Ариадны ГРОМОВОЙ» с подзаголовком «Об одном незаслуженно забытом фантастическом романе 1960-х».

Она признает, что «по устройству повествования это один из самых необычных фантастических романов 60-х»:

— Перед нами и не сюжет ядерного постапокалипсиса, и не сюжет о телепатии — это психологическая драма о травме сепарации. Истинная история Клода — это история самоуверенного абьюзера, считающего, что любовь к близким дает ему моральное право насильственно навязывать им то, что, по его мнению, хорошо и правильно. В свое оправдание он беспрерывно повторяет мантру об «ответственности», не замечая, что его гиперопека раздражает людей, а иногда и напрямую калечит им жизни, как в случае с его дочерью. Клоду приходится выслушать неприятное откровение: его любовь — в действительности эгоизм.

В целом, как в известной притче, критики делали вывод о концепции повести — один по хвосту, другой по хоботу, третий по ноге. Когда фантастика рассматривается как идея, облечённая в художественную форму, произведение, построенное по иному принципу, просто не считывается.

Война

На мой взгляд, лишь Леонид Геллер приблизился к сути:

— ГРОМОВА не занимается описанием послеатомного мира, причин катастрофы, сюжет ограничен или, вернее, расширен до переживаний человека, на практике испытывающего, способна ли любовь и дружба спасти мир. Научно-фантастические предпосылки создают условия для опыта, в результате которого рождается новый вопрос: допустимо ли вмешательство во внутренний мир человека? Повесть ГРОМОВОЙ — не только история принудительного исправления людей для их же блага; в еще большей степени это рассказ об отравлении лагерной памятью.

Отравлены все, кто лагерь пережил — и идейный борец Робер и мещанин-индивидуалист Клод. Как у Варлама Шаламова:

— Убежден, что лагерь — весь — отрицательная школа, даже час провести в нем нельзя — это час растления. Никому никогда ничего положительного лагерь не дал и не мог дать. На всех — заключенных и вольнонаемных — лагерь действует растлевающе.

У ГРОМОВОЙ лагерь – концентрированная война. В начале повести Клод вспоминает детство, отца, вернувшегося с первой мировой, развод родителей, разговор с отцом:

— Клод, мой мальчик, война это такая штука... тебе этого не объяснишь. Но она человека всего переворачивает. Она тебя убивает. А если ты все-таки остался в живых, приходится вроде как заново на свет рождаться. И все по-другому. А твоя мама, она этого не понимает. В тылу никто этого не понимает.

И разговор с матерью:

– Они все вернулись из окопов какие-то чудные, — говорила она, — но у других это прошло понемногу, а ему, видишь, с работой не повезло, вот он и озлился.

И опять с отцом:

— Ты на меня никогда не сердись, ладно? Я ведь не виноват, что война была. И никто не виноват. Только — или бы уж всем воевать, чтобы все друг друга понимали, или никому. Никому-то, оно, конечно, лучше…

На войне, а особенно в концлагере нет цветного спектра. Все черно-белое: друг и враг, жизнь и смерть. Так проще принимать решения. Повесть Ариадны ГРОМОВОЙ в том числе и о том, что, в жизни обычной простых и единственно правильных решений нет. Военный опыт в мирное время как ящик динамита в кладовке с домашними вещами.

Одиночество

Если ты был на войне, она тебя уже не отпустит. Даже снова проживая памятью самые свои счастливые дни с Валери в 1937-1938 годах, Клод теперь видит незамеченные ими тогда признаки надвигающейся войны, а значит, не в силах воспроизвести всю полноту тогдашнего их счастья. Пропало чувство безоблачности.

Ариадну ГРОМОВУ война не отпустила.

«В круге света» пронизано невыносимостью одиночества. Чувства, очень знакомого автору повести.

Станислав Лем вспоминал:

— Квартира Ариадны ГРОМОВОЙ во время каждого моего пребывания в Москве превращалась в нечто вроде штаба, где все время было полно народу, где составлялись планы на ближайшие дни, просматривались последние издания, переводы, статьи («Книга друзей», 1975, стр.252).

Приехавший в начале 1960-х из Ленинграда в Москву Рафаил Нудельман писал о том, как впервые попал на встречу писателей в редакции фантастики издательства «Молодая гвардия»:

— Потом семинар как-то незаметно распался на группки, и обнаружилось, что Аркадий и несколько других едут к Громовой; взяли и меня. По дороге «заскочили» в большой магазин на Краснопресненской, взяли коньяк и колбасу, прошли на Большую Грузинскую, и с тех пор так оно и пошло на долгие месяцы – встречи на семинаре или в редакции у Клюевой, возбужденные разговоры о делах и очередных планах, а затем – магазин, Большая Грузинская, допоздна у ГРОМОВОЙ, коньяк и колбаса... ГРОМОВА пылко теоретизировала, Аркадий шумно витийствовал, заполняя собою весь четырехугольник между стеллажом с книгами и стеной, к которой был приткнут накрытый стол, язвительный худолицый Мирер подавал едкие реплики, улыбаясь тонкогубым, умным ртом... я прислушивался, разинув рот на правах новичка... (Рафаил Нудельман «Встречи и расставание»).

Спустя год-два на аналогичных встречах в квартире переводчицы Евдокимовой впервые побывал Кир БУЛЫЧЕВ, тогда еще не писатель, а лишь переводчик:

— Здесь я и увидел фантастов. Главная фигура на этих сборищах — Ариадна ГРОМОВА. Она была по натуре Главной Женщиной. Ариадна приходила и садилась в кресло. А за креслом стояли ее молодые оруженосцы — Шура Мирер и Рафа Нудельман. Первый — начинающий фантаст, один из лучших в нашей стране; второй — критик, переводчик и соавтор Ариадны. Аркадию Стругацкому, который тоже заходил раз или два, почетного места не доставалось, потому что он был начинающим и еще не понимал, насколько велик.

В тех же «Встречах и расставании» Нудельман утверждает:

— То было время напряженных нравственных и социальных поисков, и «наша группа» сложилась именно вокруг убеждения, что фантастика в этих поисках может сыграть едва ли не ведущую литературную роль.

Тоже, в какой-то мере, светлый круг... Но времена изменились и группа распалась.

Во второй половине 1970-х Ариадна ГРОМОВА много и сильно болела – об этом пишет Нудельман в письмах Станиславу ЛЕМУ. О том же вспоминает Галина Щербакова, прославившаяся повестью «Вам и не снилось» подруга Ариадны ГРОМОВОЙ:

— Последние годы она очень болела. Я стеснялась спрашивать о ее болезни, видя, сколько она пьет таблеток, обезболивающих и успокоительных. Но она никогда не была одна. Квартира кишела разным людом: чуть свихнутым водопроводчиком и барышней, влюбленной в «Мастера и Маргариту» и мечтающей забеременеть на Патриарших прудах, пижоном, одетым haute couture, и девушками, исполняющими индийские танцы на пространстве в два квадратных метра. Здесь были экстрасенсы и нумерологи. Все они говорили громко и исключительно о себе, а в углу, на диване, свернувшись в комочек, сидела мудрая больная женщина, которая их всех любила. Она звонила мне в этом гаме по телефону и просила приехать и помыть кота. И я ехала, злясь и любя одновременно. И мыла кота, и выносила мусор, и смеялась над ней, и плакала сразу. Но понимала главное: она не может без этой толчеи вокруг себя, но и толчея не может без нее. Она, толчея, вся из себя разная и никому на белом свете не интересная. Но не Ариадне.

Судя по вышеизложенному, Ариадна ГРОМОВА не выносила одиночества. Эта значимая деталь в повести «В круге света» автобиографична. Возможно, она, как и болезни, – наследие роковых сороковых.

Проницательный Станислав Лем в сентябре 1984 года так писал Урсуле Ле Гуин:

— Вчера, о чудо, мне позвонил из Гамбурга Рафаил Нудельман: я думаю, Вы, возможно, слышали что-то об этом человеке, он еврей-эмигрант из России, живет сейчас в Израиле, издает там русский журнал для примерно 1000 русскоязычных евреев... А его подруга и моя русская переводчица Ариадна ГРОМОВА (она потеряла мужа, еврея, в Киеве в Украине, когда немцы убили там всех евреев в Бабьем Яру) тоже умерла [в 1981 г.] от дозы сомниферы. Но я думаю, что даже если это не было самоубийством, она умерла от печали в одиночестве, так как всех русских или нерусских ее друзей, знакомых и так далее, как, например, Нудельмана, покойный Андропов либо вынудил уехать за границу, либо посадил в какой-нибудь Гулаг.

Тот самый эшелон, который в Освенцим, ее все же догнал.

на украинском сайте «Бабий Яр: человек, власть, история», созданном общественной организацией «Комитет по увековечиванию памяти жертв Бабьего Яра» (на всякий случай уведомляю, что ни сайт, ни общественная организация не фигурируют ни в одном запрещающем списке РФ) в разделе «Советское подполье в оккупированном Киеве. Борьба и гибель» собственноручные показания Ариадны Григорьевны ДАВИДЕНКО (это девичья фамилия ГРОМОВОЙ), которые она дала в 1944 году (со ссылкой на единицу хранения в ЦДАГОУ — Центральном государственном архиве общественных объединений Украины, куда были переданы, в частности, в 1991 году от КГБ Украины 34 тыс. архивно-следственных дел репрессированных органами ГПУ-НКВД-КГБ в 1920-1950 гг. в Киеве и в Киевской области).

Обращаю внимание, что сразу же после освобождения Киева соответствующие органы на протяжении нескольких месяцев тщательно и жестко проверяли выживших участников подполья. Поэтому в отчете Ариадны ДАВИДЕНКО в большом количестве указаны фамилии людей, которые могли подтвердить ее слова.

Об этой «расчистке» и в целом о киевском подполье, можно прочитать в очень информативной статье Льва Симкина «Два капитана» («Новый мир» № 10 за 2013 год).

Копия отчета Ариадны ДАВИДЕНКО про ее деятельность на оккупированной территории Украины

— В Киеве я осталась не по заданию, а по причинам личного характера, случайно. Связей с подпольем в день прихода немцев у меня не было никаких.

25 сентября 1941 г. немцы расстреляли моего мужа, это выбило меня из колеи на три месяца, я болела довольно тяжело нервным расстройством. Оправившись от заболевания, я стала искать работу. Но найти ничего не удалось, а сама я организовать группу не надеялась ни на организаторский талант свой, ни на опыт рассчитывать, по-моему, было нельзя, а самое главное людей подходящих не встречалось.

С января по май 1942 г. я ходила по селам, искала партизанские отряды. Была в Макаровском районе, в Кочереве, в районе ст. Гребенки, но ничего не нашла. В Киеве тоже ничего не наклевывалось. Настроение у меня было самое паршивое, тем более, что и ждать-то становилось труднее. Началась принудительная мобилизация в Германию и с апреля пришлось прятаться.

20 июля 1942 г. ко мне подошел на улице человек, лицо которого мне было очень знакомо. Но после заболевания у меня пострадала память и я не могла вспомнить кто это. Он сказал, что мы встречались в редакциях, назвал несколько общих знакомых-журналистов, сказал также, что зовут его Яша. Позднее в разговоре, мне показалось, что я вспомнила его фамилию, спросила – не Мельник ли его зовут. Он улыбнулся и сказал – «Конечно». Но я теперь расспросила у газетчиков и знаю, что Мельник совсем другое лицо и в подполье никогда не был, а этого человека никто не может угадать. Он был среднего роста, худощавый, волосы, кажется, темные, говорил медленно, как будто слегка заикался. Мы с ним долго говорили, сидя на скамейке в сквере возле здания б/штаба КОВ, на ул. Чкалова. Он «прощупывал» меня, я настолько измучилась ожиданием, что отвечала откровенно, – как я теперь понимаю, чересчур откровенно для Киева. Но он подумал и сказал:

«Предлагаю Вам работу. Работа Вам, вероятно, не понравится, т.к. характер у вас романтический и горячий, но вы уж пока романтику оставьте в стороне и делайте дело.

Он мне предложил пойти на биржу труда, устроиться в отдел рабочих карточек, постараться войти там в доверие и ждать распоряжений. Потом посмотрел на меня и добавил:

– Рабочая карточка сейчас – главный документ, они нам очень нужны, так что не считайте эту работу несерьезной. Если попадетесь – верный расстрел, как и на всякой другой работе, это я добавляю для романтики, чтобы вам веселее было жить. А кроме того вы немецкий знаете, и других работников по этому делу нет.

На другой день я уже работала на бирже. Там я показала знание немецкого языка настолько, чтобы сделаться контролером над выпиской рабочих карточек, таким образом я получала больше возможностей доставать чистые бланки и ставить на них печати. Через несколько дней ко мне пришла Вера – высокая, смуглая девушка, с темными волосами. Она сказала, что пришла от Яши и передала мне список на 6 или 7 фамилий. Я выписала рабочие карточки по данному списку и на другой день передала их Вере. Вера приходила ко мне раз 5–6 за время с конца июля по конец августа, приносила списки – один раз большой, на 25–30 фамилий, но большей частью от 5 до 15 фамилий.

Один раз Вера принесла чемодан и сказала, что если она не придет за ним до конца дня, надо отнести его по адресу – Б. Васильковская, номер, кажется, 26, кв. 7. Я отнесла чемодан, взяла пожилая женщина, что в нем было, я не знаю. В другой раз Вера попросила сказать человеку, который зайдет ко мне в течение дня и спросит, не видела ли я Веру, что на завтра все будет готово по тому же адресу. Ко мне зашел высокий блондин, лет 25. Я передала ему эти слова.

Я пожаловалась Вере, что тут очень скучно работать, тем более, что никого из своих не видишь, все как-то стороной проходит, просила нельзя ли мне поручить еще что-нибудь. Но она мне возразила, что моя работа нужна и очень ценится, а совмещать ее с участием в боевых делах нельзя. Она обещала, впрочем, «поговорить с товарищами», но на следующей раз передала строгий приказ работать и подчиняться дисциплине.

В конце августа Вера перестала приходить. Я очень заволновалась, но не у кого было даже справиться в чем дело.

В это время моя знакомая, Антонина Жукова обратилась ко мне с просьбой спасти от ареста, спрятать двух ее знакомых. Она считала, что у меня есть связь с подпольной организацией. Я сказала, что связей у меня никаких нет, но с людьми этими хочу увидеться.

Оба они были летчики, майоры, преподаватели Московской летной академии. Один из них Иван Петрович Поликарпов (называл он себя Валентин Петрович Добровольский), по его словам – очутился в Киеве следующим образом. В мае 1942 г., под Харьковом его самолет был поврежден, и, планируя, опустился на территории противника далеко за линией фронта, в лесу. При посадке самолет разбился, спутники майора были убиты, сам он был оглушен и сломал ногу, его подобрал и выходил лесник, он долго лежал, потом пытался перейти через фронт, ходил даже с цыганским табором, но пробиться на ту сторону не мог, в селах скрыться было тоже трудно, тем более, что украинский язык он знал плохо. Поэтому он добрался до Киева, где жил перед войной и работал в штабе ВВС. Другой Александр Петрович Семенов (настоящего имени не знаю), под Киевом в сентябре 1941 г. попал в плен, потом он с группой других военнопленных убил немца часового и бежали. Семенов, по его словам, скрывался в Дарнице, потом перешел в Киев. Оба они хотели перейти линию фронта, уйти из Киева. Тоня Жукова познакомила их с одной девушкой Людой Гниденко, которая говорила о себе, что она недавно пришла из Москвы. Но ее разговоры оказались сплошным враньем и Тоня вместе с этими летчиками решила, что Люда провокатор и что она донесет в гестапо. Поэтому надо было срочно менять место жительства, они жили у Тони, на Львовской, 30.

Валентин говорил, что он работал в штабе ВВС, сестра одной моей знакомой, Будзинская, работала там машинисткой, их свела и Будзинская сразу же узнала майора.

Ребята ночевали у меня и я не знала, что с ними делать. Квартира у нас была не надежная, да и очень тесная, тут их тоже держать не годилось.

Я пошла к своей знакомой, Александре Игнатьевне Беловой. Она мне еще раньше, при встрече, говорила, что она и ее подруга Ольга Михайловна Присецкая занимаются распространением прокламаций. Я к ней относилась с некоторым недоверием, т.к. она рассказала мне об этом без всякой цели. Но сейчас, не имея никаких связей, я решила обратиться, к ней, тем более, что машинистка штаба Будзинская, о которой я упоминала, – ее родная сестра.

Соблюдая всякие предосторожности, я познакомила Белову с летчиками, она им поверила и познакомила их с другими, в частности со Стасей Дзембовской, работавшей в подпольной организации и связной с Житомиром через своего мужа. Дальше дела и связи Валентина, конечно, вышли из-под моего контроля. Но и Валентин с Александром давали мне разные поручения и делились со мной планами. Они сказали мне, что для перехода через фронт им нужна спутница – женщина, знающая немецкий язык, «чтобы придать этому путешествию семейный вид». Я согласилась их сопровождать, так как на биржу ко мне никто не являлся и я думала, что моя связь с организацией оборвана. Меня, впрочем, предупредили, что вероятно мне придется пойти обратно через линию фронта с поручениями и держать связь с теми, к кому меня пошлют, так что работа мне, как будто бы была обеспечена.

Но через некоторое время Валентин и Александр стали поговаривать о том, что лучше остаться в Киеве, работать здесь. Рабочие карточки у них были (я им добыла). Они ходили свободно, стали все лучше и лучше одеваться. Поведение их становилось все более загадочным. От меня они понемногу отдалялись.

В начале октября была арестована, и, по слухам, вскоре расстреляна Тоня Жукова (говорили, что за брата партизана Владимира Жукова). В конце октября были арестованы Белова, Будзинская, Дзембовская. Эти аресты и поведение летчиков очень обеспокоили меня. Я решила, что эти люди провокаторы, что таким образом часть вины лежит на мне, т.к. я служили передаточным звеном и стала ждать ареста. Но прошел весь ноябрь, меня никто не трогал. Александр совсем исчез с горизонта, Валентин появлялся редко.

В середине октября на биржу пришла девушка. Она назвала себя Таней, напомнила про Веру и спросила согласна ли я продолжать эту работу. Я согласилась, т.к. ни летчикам, ни Беловой об этой работе не говорила и не думала, чтобы за мной в этом направлении была слежка. Таня тоже ходила ко мне довольно долго, до конца января, правда реже, чем Вера, но зато обычно с большими списками, так что даже трудно было всю эту массу пропустить, да еще в скором темпе. К счастью, в это время на бирже шла перемена старых карточек и легче было орудовать с новыми бланками. Но в комнате работало 60–70 девушек, без конца посетители, разговоры, розыски затерянных списков. Только счастье, самообладание, да еще установившаяся репутация спокойной добросовестной работницы в десятках случаев спасли меня от провала.

Тут еще произошла в нашем отделе такая история, одна из контролеров, Лена (фамилии не помню) продала какому-то спекулянту за сколько-то – 5 или 10 тыс. рабочую карточку и попалась. Несмотря на то, что за нее очень хлопотал зав. отделом, немец Цоймер, – она попала из гестапо в концлагерь на СЫРЦЕ. После этого за отделом стали больше следить, работать стало еще труднее.

Но об этом я не говорила Тане и работа моя прекратилась не из-за этого. Меня, как раз тогда, когда я перестала ждать ареста, вдруг вызвали в гестапо, правда через переводчика, без официального ареста. Я, конечно, не думала оттуда живой выйти, но на допросе быстро поняла, что о моей работе ни по той, ни по другой линии ничего неизвестно, а что вызвали меня, очевидно, по показаниям Беловой. Спрашивали кто такие «эти агенты советского правительства, эти летчики», где я с ними познакомилась, какие поручения они мне давали, почему я их познакомила с Беловой, кто такая Белова и т.д. Я решила все отрицать, заявила, что они не летчики и не офицеры, а просто бывшие военнопленные, что я им помогала только найти квартиру, поэтому и познакомила с Беловой, т.к. думала, что она имеет свободную комнату и т.д. Сказала также то, что в сущности, думала, что эти люди, по моему, работают в гестапо.

Против ожидания, меня без всяких предисловий выпустили и я прямо из гестапо пошла на биржу. О работе меня ни слова не спросили, однако я сочла нужным предупредить Таню о том, что меня вызывали в гестапо. Она пришла на следующий раз очень расстроенная и сказала, что мне велено уходить с биржи и даже, по возможности, менять адрес и уезжать из Киева; впрочем, если у меня семья, то ее тогда расстреляют за меня. Семья у меня была. Я спросила – а куда же мне уходить с биржи и найдется ли для меня какая работа. Таня ответила, что ей ничего об этом не сказано, но что она спросит и передаст мне. Я ждала ее весь февраль, но никто ко мне не пришел. Тогда я ушла с биржи.

Я понимала, что в Киеве мне нечего и пытаться работать, но в партизанском отряде, если бы меня и приняли, то я была бы полезна разве что при штабе, т.к. очень близорука и стрелять не умею.

Тут я связала свою судьбу с инвалидом отечественной войны, лейтенантом Гордениным, он ослеп вследствие ранения и находился в Киеве в очень плохом состоянии. Это еще больше осложнило возможность выбраться из Киева, да и родных оставлять на расстрел не годилось.

Так тянулось до июня. В июне ко мне подошла на улице, вернее прошла навстречу мне девушка, (кажется это была Таня, я не успела даже вглядеться) и проходя шепнула мне: – Уезжай из Киева, идут аресты.

Я решила попробовать, авось про меня забудут, и уехала с мужем в село Денгофовку (Тетиевский район, Киевской области). Там я месяц проработала переводчицей на сахарной фабрике, даже друзья успели завестись, особенно дружили мы с доктором Горьким, он и тогда был связан с отрядом Жоры Золотого, действовавших в этих местах, а позднее совсем ушел в партизаны.

Но вскоре родные сообщили мне, что за мной приходили из политического отдела полиции и грозили арестовать их, если я через неделю не явлюсь. Мне пришлось явиться, и меня сейчас же арестовали.

Ночь я провела в полиции, на утро меня отправили в гестапо. Сидела я в камере № 52 около двух недель. Узнала, что передо мной в этой же камере сидела Люда Гниденко, арестованная вместе с Валентином Добровольским и Лена Поляк, работавшая на бирже. Обо мне много говорили еще до моего прихода, так что заочно все были со мной знакомы. Из подпольщиков там сидели Наталья Леонидова, Любовь Волченецкая, Ольга Федорец – радистка. Кроме того, часть заключенных была арестована «за знакомства» и случайно, хотя и по делам организации. Например, Нина Щербакова была арестована, т.к. работала в лаборатории, где была подпольная группа, хотя она и не знала об этой группе. Татьяна Маковская сидела за то, что поздоровалась с партизаном, своим старым знакомым, она, конечно, не знала, что он подпольщик, но ее вместе с ним арестовали на улице. Маковская и Щербакова находятся сейчас в Киеве.

Разгром организации казался полным. Вначале Леонидова и Волченецкая, знакомые со многими нитями организации, поговорив со мной, сказали, что все эти люди, если они их правильно угадали, сидят, предательство страшное, выдает Кучеренко и, очевидно, меня, как и их, ждет расстрел. Но меня не вызывали целую неделю и тогда девчата стали говорить, что, видимо, обо мне мало известно и будет концлагерь.

Но с допроса я вернулась вообще очень веселая, т.к. о работе меня снова не спрашивали, а только о всяких знакомствах, в том числе мне назвали несколько неизвестных мне фамилий, одна, кажется, Пылаев, потом Вериченко и еще другие. Я сказала, что никого не знаю. Потом спросили о Добровольском, я повторила то, что говорила при вызове полгода назад, т.е., что он был в плену, потом вернулся в Киев, никаких поручений мне не давал и т.д.

Когда меня вызвали из камеры с темной бумажкой, Леонидова мне сказала: «В концлагерь». Я попрощалась: «До свиданья на Сырце», но меня из гестапо повели на Львовскую, 24, в тюрьму пересыльного пункта и сказали, что поеду в лагерь в Германию. Комиссия хотела меня освободить по состоянию здоровья и дала направление в больницу, но следователь сказал мне, что если меня освободит комиссия, то он обязан вернуть меня в гестапо. Поэтому я отказалась ложиться в больницу и поехала.

До Перемышля удрать было трудно, да и компании подходящей не было. В Перемышельском лагере побег сорвался в последнюю минуту и я с двумя девушками – Ниной Абдулаховой из Ростова и Нелей Крапивой из Кременчуга бежали из эшелона в Кракове. Мы долго ходили по Польше, пытались перейти польско-украинскую границу. В Бродах нас снова арестовали, отвезли во Львов, там мы снова бежали из лагеря. Но переходы, аресты и побеги девушкам в общем надоели, они заявили, что дальше не пойдут и я их устроила на работу в селе Дорнфельд (7 клм. от ст. Щержец, Львовско-Стрыйская ж.д., 35 клм. к югу от Львова), сама же я 22 сентября 1943 г., в разгар паники среди немцев, добралась до Киева. Пряталась в это время там было легко.

Еще в камере гестапо я уговорилась с Леонидовой, что в случае побега я пойду в отряд Науменко, в Черниговскую область. Она рассказала мне как добраться, как говорить с командиром, просила рассказать о ее судьбе. Наташа сказала, что там мне найдется куча работы при штабе – и в газете, и переводчицей, что туда и мужа вполне можно взять. Так что, идя в Киев, я думала пробыть там нелегально день-два и добираться до ст. Козелец, а оттуда в леса.

Но к концу сентября Черниговская область была уже целиком занята советскими войсками, отряд Науменко само собой, переменил местопребывание. По лесам ходили партизаны, но они принимали только мужчин с оружием. В Киеве существовали отдельные группы, переправлявшие людей в леса, в одной из таких групп работала моя подруга – Юля Морозова, но и эти группы уже сворачивали свою деятельность и уходили в партизанские отряды.

К тому же, здоровье у меня настолько расшаталось за время прогулок по Польше и тюрем, что в маленьком отряде, в боевой группе я была бы балластом, поэтому мне пришлось остаться в Киеве, где я и встретила приход Красной Армии.

ДАВИДЕНКО

Давиденко Ариадна Григорьевна,

Киев, Михайловская, 24/24.

ЦДАГОУ, ф. 1, оп. 22, спр. 355, арк. 200–208

P.S. Фото из архива Ариадны ГРОМОВОЙ в «Центральном государственном архиве города Москвы»