«У меня есть особый план для этого мира» — поэма в прозе, написанная Томасом Лиготти в 2000 году для совместного проекта с Дэвидом Тибетом и его музыкальным коллективом Current 93.
Результатом коллаборации стал макси-сингл в жанре experimental music/spoken word, в котором Тибет декламирует текст Лиготти.
Поэму уже переводили на русский, но я всё равно сделал свой перевод, потому что:
1. Мне захотелось. Будем считать, что таков мой особый план для этой поэмы.
2. Перечитав поэму в издании Paradoxes from Hell (Chiroptera Press, 2022), я обнаружил, что Томас остался верен своим партизанским привычкам и втихаря отредактировал текст для переиздания — где-то правки косметические, а где-то (в IV главе, например) букв стало чуть ли не вдвое больше.
I
Когда наконец уйдут все, кого ты когда-либо любил,
Когда будет покончено со всем, чего ты когда-либо хотел,
Когда все твои кошмары на время укроются,
словно сиянием безмозглого маяка
или ослепляющим затмением
Множества ужасных форм этого мира.
Когда ты спокоен и счастлив
И наконец абсолютно одинок,
Тогда, в великой новой тьме,
Ты наконец исполнишь свой особый план.
II
Нужно иметь план, сказал некто,
Тот, что удалился в тень,
Тот, кого я считал спящим или мёртвым.
Вообрази, сказал он, всю поедаемую плоть
зубы, вгрызающиеся в неё,
язык, смакующий её вкус,
о, голод по этому вкусу.
Теперь отбрось ту плоть, сказал он,
отбрось зубы и язык,
отбрось вкус и голод,
отбрось всё как есть—
Таков был мой план, мой особый план для этого мира.
Я слушал его слова, но не задумывался,
Сможет ли создание, что я считал спящим или мёртвым,
Когда-либо приблизиться к своему видению, столь для него особому,
быть может, в самом глубоком сне
или в его окончательной смерти.
Потому что слышал я о таких планах, таких видениях,
И понимал их недальновидность,
Замысел должен выходить за пределы языка и зубов
(и голода, и плоти),
И костей и даже пыли костей,
И ветра, что придёт
Развеять ту пыль.
Так я начал представлять себе тьму,
Что была задолго до ночной темноты,
И странно сияющий свет,
Что ничем не обязан свету дня.
III
Тот день может показаться похожим на остальные.
Мы ощутим тонконогий трепет
И будем перемолоты великим страхом.
Но за тем днём других не будет—
Не будет больше миров, подобных этому,
Посему, не будет трепета и страха.
Потому что у меня есть план, действительно особый план:
Раздавить всё это в бесформенное пятно,
В грязное крошечное пятно на какой-нибудь стене.
IV
Есть лишь четыре способа умереть,
Явил мне некий дух.
Смерть, приходящая относительно внезапно,
Смерть, приходящая относительно постепенно,
Смерть, приходящая относительно безболезненно,
И смерть, исполненная боли.
Так происходит всякая смерть,
Так и никак иначе.
Даже когда голос замолчал,
Я всё слушал, ожидая новых слов о смерти.
В одни дни это казалось мне столь важным,
А в другие — вовсе несущественным.
То был такой запутанный вопрос,
Что требовал особого плана.
Но я слышал лишь угасающее эхо
О четырех способах умереть
И о том, что других нет.
Некоторые решения невыносимо трудны,
Особенно четыре способа умереть—
Почему и когда,
Общее и частное.
Наконец, дух вновь заговорил—
Для всех нас был особый план,
Точный способ, которым каждому из нас предстоит уйти,
Который всегда уж был предрешён.
И хоть он нам неведом, он реален—
Тяжкий страх в наших умах,
Но по крайней мере было это знание,
Что в конечном счёте жизнь снимет с нас бремя
И в итоге возьмёт всё на себя,
Чтобы мы навсегда оставались немы, как прах,
Перед выбором, который нам никогда не дано было сделать.
V
Нет выхода из этого мира.
Он проникает даже в твой сон,
И сам есть его суть.
Ты заперт в собственных грёзах,
Где нет пространства.
Тебя удерживают там, где нет времени,
И ты можешь делать лишь то, что тебе велят.
Нет спасения от этих снов,
что никогда не были твоими.
И даже слова, что ты произносишь, — лишь его слова.
И говоришь ты, как предатель,
Под его беспрерывными пытками.
VI
Многие строят замыслы о мире этом
И грезят о диких и обширных реформах.
Я слышал, как они бормочут во сне
Об элегантных мутациях и хитрых аннигиляциях.
Я слышал, как они шепчутся по углам
тёмных, пустынных домов
И в переулках, и на узких задворках
этой покосившейся, скрипучей вселенной,
Которую они — своими новыми замыслами —
надеются выпрямить и укрепить.
Но каждый из их замыслов в самой своей сути безумен,
Ибо они видят этот мир как единственный и неповторимый,
А не как один из бесконечного ряда,
чьи кошмары всё прорастают
Будто отвратительный сад, взошедший из единственного семени.
Я слышал, как эти сновидцы бормочут во сне,
И я стою в ожидании
Словно на вершине тёмной лестницы.
Им не известно ничего обо мне,
Ни одной тайны моего особого плана,
Мне же ведом … каждый их шаг.
VII
То был голос кого-то,
Кто смотрел на луну
И ждал, когда я сверну за угол
узкой, слабо освещённой улицы,
Сверну и встану рядом с ним в тусклом блеске
бледной, увядающей ночи.
Затем он сказал мне — глухо и мрачно —
Что мой план для этого мира,
Мой особый план, был ужасной ошибкой.
Потому что, сказал он:
нам нечего делать
и некуда идти;
некем быть
и некого знать.
Да, сказал я, знаю, ты прав—
ты говоришь с никем
на пути вникуда,
где нечем заняться,
добравшись туда.
Приятное знакомство, пускай он и пропал
Задолго до того, как имя мне назвал.
VIII
Детишки следом за ним шли,
Завидев вдруг, как он скакал,
Ну что за шаг, что за чудак —
Порою каждый хохотал.
Их он смешил,
Да-да, смешил,
Катались все, о, да.
Однажды тот смешной чудак,
Что всех детишек веселил
(Он веселил порой, о да)
Отвёл их всех кое-куда
И рассказал им всякое,
Чего никто из них не знал.
Забавное о том, о сём
И странное, о да, о да.
Поведал им особый план,
Его чудной и странный план
Надеясь: вдруг они поймут,
И хохотнут, о да.
Он рассмешил детей тогда,
Но тотчас их объял испуг:
Случилось что-то, их глаза
Под веками вскруглились вдруг!
Как их трясло, какой был крик,
Каталась ребятня.
IX
Впервые я узнал об этом от безумца,
В мрачной и тихой комнате, пахнущей
затхлостью времени и пространства.
Людей не существует, нет ничего, что можно назвать людьми,
Человеческое существование — лишь сумма
Плотно скрученных наслоений иллюзии,
Каждое из них обвивается вокруг высшего безумия;
Будто существует личность вообще,
Когда возможны лишь бездумные зеркала
Смеющиеся и вопящие, шествуя мимо
в бесконечном сне.
Но когда я спросил безумца, кем было то,
Что видело себя в зеркалах,
Бесконечно маршировавших
В затхлом времени и пространстве,
Он лишь покачнулся и улыбнулся.
Затем захохотал и вскричал,
И в его чёрных и пустых глазах
Я увидел на мгновение, словно в зеркале,
Бесформенную тень божественности,
Бегущую от затхлой бесконечности
Времени и пространства, а хуже всего —
Грёз мира сего:
Моего особого плана для смеха и воплей.
X
Мы отправились посмотреть небольшое представление
Что ставилось в старом сарае
за городскими пределами.
И поначалу всё шло неплохо.
Миниатюрная занавешенная сцена сияла,
А куклы скакали на нитях
перед нами.
И поначалу всё шло неплохо.
Но позже что-то неуловимо изменилось,
Это заметили немногие, и я был одним из тех,
Кто тихо вышел — хотя нет, не был,
Потому что я видел, к чему всё идёт,
Когда выходки кукол становились всё страньше,
А хрупкие нити натягивались
От рывков их тонких конечностей.
Все вокруг пришли в ужас,
И отвернулись, и покинули представление,
Что ставилось в старом сарае
за городскими пределами.
Видите ли, я стал свидетелем тому, чего быть не должно.
Я жаждал узреть это и поразиться
Моменту полного краха,
Когда куклы повернутся к кукловоду.
XI
В сумерках стоял я в сероватой дымке
просторного пустого здания,
Где тишину наполнил гулкий голос.
Всё в этом мире, сказал он,
имеет одну-единственную сущность,
для которой нет слов.
Это — бóльшая часть, без начала и конца.
И единая сущность этого мира,
для которой не может быть слов,
Есть лишь совокупность всего и вся в ущербном творении.
Это меньшая часть, что началась и неизбежно закончится—
Зрелище, для которого и были измышлены слова.
Крошечные разбитые существа, ковыляющие по своему бытию.
Теперь удали эти слова, и что останется?
спросил меня голос,
Когда я стоял в сумерках того просторного пустого здания.
Но я не ответил на вопрос,
что вихрем эха,
закружился вокруг меня.
Я хранил молчание, пока эхо не угасло и сумерки
не перешли в ночь.
И я почувствовал: мой особый план—
для которого нет слов—
движется к более глубокой тьме.
XII
Есть те, что не имеют голосов,
И те, что имеют, но никогда не заговорят;
Из-за их знаний об этом мире
И их чувств об этом мире—
Из-за того, что заполняет мозг,
мозг повреждённый,
Из-за боли, что заполняет тело,
тело повреждённое;
Существуют в других мирах,
Бесчисленных других мирах,
Каждый из которых стоит особняком в бесконечной пустынной черноте,
Для которой не измыслено слов
И нет голосов, способных говорить—
Когда мозг наполнен лишь повреждёнными мыслями,
Когда повреждённое тело наполнено лишь болью
И стоит особняком в бесконечной пустынной черноте,
и пребывает в мире,
Для которого нет особого плана.
нет особого плана—
нет
особого
плана.
——