Гарриет Элизабет Бичер-Стоу
История о призраках Тома Клыкера
Tom Toothacre’s Ghost Story, 1871
— И что там толкуют насчёт того старого дома в Шерборне? — спросила тётя Нэбби Сэма Лоусона, засевшего как-то октябрьским вечером у догорающих углей большого камина.
Тётя Лоис уехала погостить в Бостон, и без её разящего скептицизма у нас было больше шансов разговорить нашего рассказчика на очередную байку.
Тётя Нэбби проворно вязала чулок из синей меланжевой пряжи. Бабуля вязала, устроившись по другую сторону камина. Дедуля изучал «Бостон курьер». За окном порывисто вздыхал ветер, скрипел дверцами кладовой, то и дело яростно врываясь в широкое жерло дымохода. Вечер выдался промозглый, с изморосью; мокрые кусты сирени то и дело хлестали по стёклам и шуршали, когда ветер, стеная, продирался сквозь них.
Мы, мальчишки, приготовились провести вечер как следует. Заманили Сэма в уголок у камина, налив кружку сидра. Выложили на очаге шеренгу яблок для запекания, и они уже сейчас потрескивали и тихонько вздыхали, когда их пухлые бока лопались от живительного жара. Большое дубовое полено у задней стенки шипело и пузырилось, роняя крупные капли в золу, а большая ветка гикори спереди как раз догорела до ровных ярких углей, припорошенных белым пеплом. Всё пространство огромного камина исполнилось дремотным теплом и светом, так располагая к фантазиям и видениям. Оставалось только выдать Сэму затравку — и тётя Нэбби завела вечно животрепещущую тему домов с привидениями.
— Ну, миз Бэджер, — начал Сэм, — бывал я там и походил вокруг дома энтого изрядно; толковал и с бабкой Хокум и с тётей Полли, а они так уж порешили съезжать оттудова. Видите ли, шуми энти самые не дают спать по ночам; а тётя Полли, та аж до истерики доходит; а Ханна Джейн грит, что ежели они останутся в энтом доме, то она с ними больше жить не смогёт. А что одинокие миз без Ханны Джейн деловать будут? Ханна Джейн ведь грит, что вот пару месяцев как кажную ночь, меж полуночью и часом, видит женщину — шастает тама взад-вперёд по прихожей; и вылитая, до последней чёрточки, покойница миз Тиллотсон, что мать преподобного Хокума. Ох и горластая по всякой ерунде баба была, вечно всё вверх дном крутила, пока жива была. Чего теперь энтой карге старой надо — ума не прикладу. Кое-кто, кажись, думает, что знак энто, мол бабке Хокум помирать скоро. Но Господи помилуй! — грит она мне, грит, — «Сэм, что ж я этакого сделала-то, что на меня миз Тиллотсон напустили?». Так или иначе, издёргались они все, тут и Джед Хокум подоспел из Нидэма: собирается увезти всех их к себе. Джед, он хочет дело-то замять, потому как, грит, дурная слава на имущество падает.
Ну, я с Джедом об энтом говорил; и грю так Джеду, грю: «Вот, ежели хочешь совета доброго послухать, ты дому энтому старому капитальный ремонт заделай, да покрась его краской в пару слоёв — вот уж энто выкурит их, если что и выкурит. Привидения — они как клопы: свежей краски не выносят, — грю я. — Они завсегда убираются. Я сам видел, так на корабле запробовали, когда там привидения завелись».
— Как, Сэм, разве на кораблях тоже заводятся привидения?
— А то как же! Исчо какие! Да я бы порассказал вам историю, и у вас волосы дыбом встанут, да только боюсь мальчишек пугать, они как раз спать собираются.
— О, Хораса не запугаешь, — сказала бабуля. — Он у меня вон на кладбище до девяти часов вечера торчит, сколько я ему ни говорила.
— Расскажите, Сэм! Расскажите! — запросились мы. — Что там вышло с кораблём?
Сэм поднял кружку с сидром, неторопливо повертел её так и эдак в руках, оглядел ласково, отхлебнул большой глоток, поставил перед собой на очаг и начал:
— Помните, рассказывал я, как я мальчишкой ходил в море на восточном побережье, завместе с Томом Клыкером? Ну так вот, Том, он как-то ночью поведал историю, покрепче я, пожалуй, отродясь не слыхивал. И всё ж чистая правда, от самого Тома. Никаких там «одни люди говорили»: всё своими глазами увидал. А Том, он насчёт чепухи — ни-ни, ни капельки; да и самого дьявола не боялся; и вообще на вещи смотрел, считай, до самой сути. Случилось энто, когда Том помощником на «Альбатросе» ходил, к Ньюфаундлендским банкам за рыбой. «Альбатрос» — судно-красавец, что поискать; а капитаном — Сим Уизерспун, человек славный, путный. Том рассказывал всё ночью как-то парням с «Бриллианта», когда все вкруг печки сидели в каюте туманным вечерком. Стояли тогда на якоре во Французской бухте: вроде как отдыхали.
Том, он рассказывал, здорово тогда шли к Банкам. Попутный южный так и гнал их, что есть духу; и время проводили что надо, как вдруг этот самый южный натащил на них туману проклятого, что каши тебе овсяной. Уж такая напасть от ветров южных: как ничто другое, туману наводят. И вот, вскоре уже и в полкорабля впереди ничё не видать.
Ну, все спустились на ужин, кроме Дэна Сойера у руля, как вдруг —грохот такой, будто небо и земля разверзлись, а потом скрежет и удары глухие под килем, и тут их подбросило: горшок с бобами покатился и – бац! — прямо в переборку; и парней кувырнуло — всё вперемешку: и люди, и бобы, и свинина...
— Чёрт! — крикнул Том Клыкер. — Мы потопили кого. Эй, наверху, гляди в оба!
Дэн резко повернул румпель, привёл судно к ветру и крикнул:
— Господи помилуй! Да мы ж его прямо в середину проткнули!
— Кого «его»? — заорали все, и шасть на палубу.
— Да шхуну малую, — говорит Дэн. — Не видал, пока прямо на неё не скочили. Пошла ко дну во всём такелаже и парусах. Глядите! Вон часть обломков уплывает: не видите разве?
Ну, не видели они, потому как густо так, что руки перед лицом не разглядишь. Но они повернули обратно, спустили шлюпку и вроде как поискали вокруг; но, Господи помилуй! всё равно что каплю воды в Атлантике искать. Кто бы ни был, с энтой жизнью у них всё, бедняги!
Том говорит, ужасно себя из-за энтого чувствовали; но что поделать? Господи помилуй! Что кто из нас поделать могёт? Есть вещи, от них люди просто отступаются, потому как не выходит по-иному. Не всегда всё, как хочется, и не всегда изменить можно. Моряки не такие грубые, как кажутся: они народ чувствительный, ежели по совести с ними обойтись. И не было среди них ни одного, кто бы не проработал всю ночь, лишь бы попытаться спасти кого из бедолаг тех. Но уж так оно вышло, и пытаться бесполезно.
Ну, поплыли они дальше; и мало-помалу ветер переменился на северо-восточный, потом зашёл к востоку, и стала такая затяжная погода восточная, что с ветром и изморосью — выматывает людей похлеще, чем настоящий шторм. Вот тогда и порешали, что лучшее зайти в бухту малую, да стать на якорь.
Так они и сделали: выставили якорную вахту и завалились спать.
Ну, а теперь начинается самая особенная часть Томова рассказа; и что особенно примечательно – сам Том ни за что не поверил бы никакому другому человеку, что такое порассказывал бы. Том из тех, кто до всего своим умом доходит. Он любил во всё вникать и с верой не спешил; так что уж коли сам Том такое видел — выходит, верняк.
Том рассказывал, что в ту ночь у него зуб ужасно разболелся — так и ныл, так и стрелял, что он никак не мог заснуть; и лежал он на койке, с боку на бок ворочаясь, далеко за полуночь.
— У Тома койка поперёк судна, оттуда всех видать, окромя Боба Коффина, а Боб на якорной вахте стоял. Ну, лежит он, пытается заснуть, слышит — храпят мужики, словно лягухи в болоте, а фонарь качается взад-вперёд, и зюйдвестки с бушлатами тени длинные кидают, то вверх, то вниз, как судно покачивает, — а зыбь тогда здоровая, — и слышит он ещё: Боб Коффин топ-топ-топ наверху, — у Боба нога тяжёлая, — и всё это вместе с зубной болью мешается, никак не уснуть. Под конец Том откусил табаку изрядно, заклал за щеку, повернулся на бок, чтоб боль позатихла. Ну, говорит, полежал сколько-то, задремал было, и вдруг вскочил от холода — зубы так и стучат, а боль ножом резанула. Он и повернулся, думал — огонь в печке погас.
И точно: видит — над печкой человек скрючился, спиной к нему, руки тянет погреться. Зюйдвестка, бушлат и красный шарф вокруг шеи; и всё мокрёхонько, словно с дождя.
— Какого чёрта? — говорит Том. Приподнялся, протёр глаза. — Билл Бриджес, — говорит, — чё за выкрутасы?
Потому как Билл жутко неспокойный, всё по ночам вставал да шастал; Том и подумал — Билл. А через минуту глянул в сторону — а тот ровно так на своей койке спит, рот разинул, храпит, словно у Иерихона трубит. Том пересчитал всех — все на местах, и говорит:
— Кой же это чёрт? Боб Коффин на палубе, остальные тут все.
Ну, Том не таковский, чтоб легко проняло. Он завсегда в уме держал, что к чему; и перво-наперво думал, что при всякой беде делать. Вот и стал размышлять, глазами похлопая — не мерещится ли? — и вдруг, откуда ни возьмись, ещё один человек спускается по трапу задом.
— Ну, хоть это Боб Коффин, — думает Том про себя.
Ан нет, другой. Обернулся — Том лицо и увидал; вот те крест, лицо-то мёртвое. Глаза недвижные, и через каюту идёт тихохонько, подсел к печке, ёжится, руки протянул — греется, значит.
Том говорил — холодом в каюте потянуло, будто айсберг рядышком, и у самого мурашки по спине побежали; однако выскочил он из койки, шагнул вперёд.
— Сказывай! — говорит. — Кто таков? И чего тебе надо?
А те молчат, не глядят, токмо всё жмутся да над печкой трясутся.
— Ну, — говорит Том, — а я всё ж погляду, кто вы такие.
Подошёл прямёхонько к тому, что последним вошёл, и протянул руку, чтоб за шиворот взять; ан рука скрозь прошла, словно скрозь свет лунный, и враз растаял тот; а Том обернулся — и другой сгинул. Стоит Том, туда-сюда глядит, — а нет никого, токмо печка старая, да фонарь качается, да мужики по койкам храпят. Тут Том как крикнет наверх Бобу Коффину:
— Эй, там! — а Боб молчит.
Том поднялся, глядь — а Боб на коленях, зуб об зуб бьёт, словно гвозди в мешке, молитву тщится прочитать — и всё, что вспомнил, это «Вот ложусь я почивать», и твердит её без умолку. Понимаете, парни, Боб грешник первостатейный и сквернослов, молитв не читывал с двух лет, так ничё на ум и не шло. Том его за шиворот — и тряханул.
— Заткнись, — говорит. — Чего развылся? Что стряслось?
— Господи, помилуй! — воет Боб. — За нами пришли, за всеми! Двое их было — обои мимо меня прошли!
Ну, Том и сам смекнул; однако ж решил до всего дознаться. Будь то сам дьявол — так тому и быть, а знать надо. Том, он хотел до точности дойти, так ли, эдак ли; ну, успокоил Боба кое-как, и заставил рассказать, что тот видел.
А Боб божится: стоял, мол, на носу, на ветреницу опёршись и напевал под нос, и вдруг глянул вниз, а в тумане свет какой-то чудной; подошёл, за борт глянул, и тут из воды голова показалась — в зюйдвестке такой, а за ней руки — и ухватились за бакштаг; а там и фигура целиковая из воды поднялась, по утлегарю вскарабкалась, дотянулась до кливера, перехватилась, да и шасть на бушприт, а оттудова — на палубу, мимо Боба прошёл, прям на корму, и вниз, в каюту. И только тот спустился — глядь, другой через бушприт лезет, тоже мимо — и вниз. Так их двое и было, точь-в-точь как Том в каюте видел.
Том подумал-подумал, да и говорит:
— Боб, давай-ка это дело промеж себя оставим, да поглядим, явятся ль опять. Коли нет — ну и ладно; а явятся — там видно будет.
А капитану Уизерспуну Том порассказал; и капитан согласился следующей ночью поглядеть. Прочим ни слова не сказали.
Ну, на следующую ночь в дозор поставили Билла Бриджеса. Туман разошёлся, ветер попутный, идут себе ровно. Все завалились и крепко заснули, окромя капитана Уизерспуна, Тома да Боба Коффина. И точно — между полуночью и часом опять то же самое, токмо уж не двое, а четверо. Точно так же через бушприт перелезли, ни направо, ни налево не глядят, и марш вниз. Засели у печки, и жмутся, и трясутся, руки греют — как те, прежние. Ну, Билл Бриджес как сиганёт вниз, словно дикий кот, сам не свой от страху, орёт:
— Господи, помилуй! Все к чёрту пойдём! — и тут они все и пропали.
— Ну, капитан, — говорит Том, — что делать станем? Коли эта публика к нам в пассажиры набивается, с парнями не сладить. Это уж точно.
Так оно и вышло; потому как на следующую ночь уже шестеро явилось, слух-то и разошёлся, и парни все на дыбы. Ничего не поделать. Понимаешь, завсегда так. Я не к тому, что мёртвые не такие, как живые. Может, те ребята не хуже наших были; да человеческая натура своё берёт. Как помрёт кто — и не знаешь, чего от него ждать; и не по себе, коли он рядом отирается; так что не мудрено, что парни не больно-то хотели идтить дале, коли эти в пассажиры набились. А кстати, поглядели — у судна течь изрядная открылась; и парни все в один голос: ежели, мол, дальше пойдём, то как раз ко дну все и дойдём. Потому как, понимаешь, молва пошла, так всякую ночь каждый новое видел. Один, скажем, наживку молол, а она сама мелется, без рук; другой глянь — на мачтах, в парусах, люди возятся. Ну, словом, пришлось поворачивать взад, в Кастин.
Ну, хозяева судна замять дело постарались, как могли; поставили посудину в доки, перебрали, краской новой выкрасили, дали имя «Бетси Энн» — и пошла она на Банки за рыбой, да с таким уловом воротилась, какого давно не видывали; и с той поры ходит удачливо. А это, парни, как раз и доказывает, что я толкую: нету средства лучше от привидений, чем свежая покраска.