Энн Маккефри в студенческие годы

В связи с юбилеем Энн Маккефри предлагаем вашему вниманию фрагмент биографии писательницы, из книги Робин Робертс "Энн Маккефри: Жизнь с драконами" (Robin Roberts "Anne McCaffrey: A Life with Dragons", University Press of Mississippi Publisher, 2007, ISBN 1-60473-299-7). Робин Энн Робертс (1957 г.р.) — профессор колледжа Фулбрайта в университете Арканзаса, автор нескольких статей о фантастике, двух книг о Маккефри, и художественного романа "Sorenson's Gift" (2010). Фрагмент перевода любезно предоставлен Сергеем Николаевич Самуйловым. Неожиданно было узнать, что дипломную работу Энн Маккефри писала по роману Евгения Замятина "Мы" — "Eugene Ivanovich Zamiatin, with Special Emphasis on His Utopian novel, We".

"В сравнении с самыми шумными днями Энн тише и спокойнее. В этом году она, похоже, освоилась здесь, и к ней лучше относятся. При всей неугомонности она деликатна, тонко понимает других, артистична и отзывчива. Дружелюбна и глубока".

Из характеристики в личном деле Рэдклифф-колледжа

Если в подростковом возрасте Энн изо всех сил старалась встроиться в систему, то в колледже она наконец заняла подобающее место. В Рэдклиффе она завязала длительные дружеские отношения, удовлетворила свое интеллектуальное любопытство и исполнила желание выступать. Рэдклифф предлагал ей стимулирующую интеллектуальную среду, и, во время и после войны, высокий уровень совместного обучения. Она могла удовлетворять свои научные интересы и вести социальная жизнь, которую можно описать только как лихорадочную. Таким образом, переезд в Кембридж для поступления в колледж стал решающим шагом на пути к личному и профессиональному счастью.

Как и большинство молодых женщин того времени, Энн уступила ожиданиям и требованиям и в 1950 году вышла замуж — не так быстро, как многие ее подруги, но все же менее чем через три года после окончания колледжа. С самого начала ее брак был партнерством, процветавшим в бурной жизни Нью-Йорка. Потом, когда пошли дети, она переехала в пригород. Несмотря на то, что жизнь Энн тогда стала похожа на жизнь других американских домохозяек, строгости эпохи не могли подавить ее стремление к самовыражению. Она нашла выход в пении и музыкальном театре, а позже начала развиваться как писательница. В конце концов, писательство стало ее убежищем от контролирующего, а иногда и жестокого мужа.

Если юность дала Энн богатый эмоциональный опыт, который ей предстояло перенести в свои книги, то годы учебы в колледже открыли более широкие перспективы, научили заниматься исследованиями и развили уверенность в себе, необходимую для того, чтобы серьезно относиться к своему творчеству, верить в него и не отступать перед лицом постоянной критики и активного неодобрения со стороны мужа. (Но, впрочем, жизнь с отцом должно быть научила ее как-то справляться с делами и добиваться своего даже без поддержки или одобрения). Рэдклифф был одним из лучших женских колледжей Америки, а также сестринским колледжем Гарварда, старейшего высшего учебного заведения Америки. Из-за связи ее отца с Гарвардом Маккефри никогда не рассматривали в качестве варианта какую-либо другую школу, кроме Рэдклиффа для Энн или Гарвардского университета для ее братьев. Энн описывает Рэдклифф как «правильный колледж для меня», но также признает, что Гарвард, возможно, не был хорошим выбором для ее брата Кевина. Сочувствие к Кевину проистекало, скорее всего, из ее собственного опыта пребывания в Стюарт-Холле, оказавшегося не совсем подходящей для нее школой. Так или иначе, дети Маккефри, даже будучи молодыми людьми, делали то, что им говорили старшие. Заявление Энн о приеме в Рэдклифф указывает на то, что она не обращалась ни в какие другие школы и что ее цель заключалась в том, чтобы «получить знания, пригодные для использования в послевоенных заграничных странах». Однако пройдут годы, прежде чем она сможет уехать за границу.

Энн окончила среднюю школу в феврале 1944 года. До поступления в колледж оставалось подождать всего месяц, но человек предприимчивый всегда найдет себе занятие. Получая в старших классах невысокие оценки по машинописи, печатала она довольно быстро и теперь проработала целый месяц в местном совете по образованию, печатая и мимеографируя всевозможные списки. Какой бы навык ни улучшила Энн, работая машинисткой, впоследствии, когда она стала плодовитым писателем, это ей пригодилось.

Энн поступила в Рэдклифф в марте 1944 года. Война была еще в самом разгаре. Ее одноклассница Пота Льюис Мейер вспоминала, что студентов Рэдклиффа направляли на путь независимого мышления. Для того времени колледж был прогрессивным учреждением, работающим на основе кодекса чести. После сдачи семестровых экзаменов студентам разрешалось оставаться на улице дольше комендантского часа, то есть 10 часов вечера. Молодые женщины чувствовали себя особенными, искушенными, усердно учились, веселились и общались друг с другом, играя в бридж, куря и разговаривая обо всем. Энн с удовольствием училась в Рэдклиффе, потому что там ценили ее ум и писательские способности. Как она говорит: «Мне нравилось жить в кампусе и решать задачи, которые ставила учеба». Каждый семестр, кроме первого, Энн попадала в число лучших, так называемый список декана. Вот как описывает первый студенческий опыт Фредди Бреннерман:

«В то лето и осень мы оказались ровно на стене, отделявшей Рэдклифф, каким он был тогда, от Рэдклиффа, каким ему суждено было стать. Некоторые наши организации оставались однополыми («Лентяй»), некоторые интегрировались на наших глазах («Радио Рэдклифф» в «Кримсон нетуорк»). Группы первого года состояли только из женщин… но на втором году почти все группы были интегрированными. На первом году мы подчинялись строгим внутриуниверситетским правилам, но потом их смягчили».

В те годы, когда Энн жила там, в Рэдклиффе и Гарварде кипела жизнь. Общежития были переполнены беженцами и женщинами-морячками. Как и средняя школа, в которой училась Энн, Рэдклифф предлагал ускоренную программу, предоставляя студентам возможность приступить к занятиям без летних каникул. Она воспользовалась этой возможностью, чтобы через три года окончить школу со своим классом, классом 1947 года.

В характеристиках, данных Энн, руководители Рэдклиффа отмечают ее энергию и жизненную силу. В официальных документах мы видим привлекательную и живую молодую женщину, возможно, слишком живую, чтобы соответствовать образу «леди» 1940-х годов. В брошюре, распространенной среди выпускников 1947 года, изложены традиционные ожидания, возлагавшиеся на них колледжем: «Манеры — это делать и говорить правильные вещи в нужное время и не выглядеть при этом банальным. Вот что нужно всем девушкам». В брошюре содержится совет: «Не сидите, как осьминог». Дальше речь идет о правилах, регулирующих ношение шляпок (требуются для чаепития) и брюк («на публике… слаксы, шорты, джинсы — табу»). Та Энн Маккефри, какой описывают ее наставники, не соответствовала этой модели приличия. В ней было слишком много энергии и жизнерадостности, она нарушала едва ли не все правила, «особенно дресс-код. В один дождливый день, например, она босиком прогуливалась по Брэттл-стрит и попалась на глаза декану женского отделения, которой такая вольность пришлась не по вкусу. Маккефри пожала плечами: у нее была только одна пара туфель, и она не хотела их портить».

В колледже Энн все еще называли Ли Энн или Ли. Мисс Роуз Кэбот, директор ее первого общежития, оставила такой комментарий: «В этом году она, похоже, устроилась здесь лучше и многим понравилась. Она шумная, да, но деликатная и чуткая в отношении с другими, артистична и отзывчива». Как и в отчетах Стюарт-Холла, этот перцептивный анализ подчеркивает эмпатию и художественную восприимчивость Энн. Годом позже мисс Флоренс Джерриш, возможно, не столь проницательная, как ее предшественница, описывает молодую женщину, все еще идентифицирующую себя с Энн Маккефри: «слишком шумная и самоуверенная. Добросердечная и совестливая».

В рекомендательном письме мисс Джерриш добрее, но все же характеризует ее как девушку неуемную, выходящую за рамки приличий. Она пишет, что Энн «слишком важничает и задается, чтобы быть очень популярной, слишком старается быть смешной и умной, Если бы ее энергичность и неугомонность немного смягчить, она могла бы далеко пойти. Сейчас же она напоминает щенка сенбернара, неугомонного, но симпатичного». В своих заметках ее наставник, профессор Кросс, отчасти вторит Джерриш: «Немного самонадеянная и шумная, желания через край, толку маловато. Серьезных недостатков нет». Эти описания позволяют лучше понять, как формируется писатель, а также показывают, с какими препятствиями сталкивалась чуждая условностям молодая женщина. В середине 1940-х годов ей полагалось быть тихой и скромной. И это относилось не к одному только Рэдклиффу. Вместе с тем комментарии тех, кому было доверено ее благополучие, показывают, что когда Энн бросала вызов традиционным гендерным ролям, предписывавшим женщинам держаться в тени, она заслуживала скупое уважение своего учителя. Более того, последнее письмо мисс Джерриш, написанное за несколько месяцев до окончания школы, показывает, что Рэдклиффу не удалось, по словам Джерриш, «причесать под общую гребенку». Замечание относительно ее несдержанности показывает, что она не смогла или, что вероятнее, не пожелала приспосабливаться. (Такое поведение Энн одобряет почти у всех своих главных героев, от Лессы в «Полете дракона» до Нимиши в «Корабле Нимиши»). Перечень выбранных академических курсов также показывает ее склонность к нетрадиционному. Она изучала широкий спектр дисциплин, включая русский, славянский, кельтский и французский языки, политическую философию, китайскую философию, картографию, историю, географию и государственное управление. Можно было бы ожидать, что молодая женщина, написавшая, что хотела бы стать «романисткой» выберет литературу и писательские курсы, но, что характерно, Энн Маккефри пошла нетрадиционным путем. Она столкнулась с некоторым сопротивлением, так как глава колледжа сомневался, что девушка сможет справиться с такой сложной учебной нагрузкой. Но Энн не сдавалась и получила одобрение начальства. Профессор Сэм Кросс знал ее отца по Гарварду и, давая разрешение на специализацию по славянским языкам, прокомментировал это так: «Конечно, сможете! Вы же дочь Джорджа Маккефри. Где этот ублюдок… нет, мне нельзя называть его так». В своей курсовой работе Энн, следуя семейной традиции, «бросила вызов системе». Несмотря на предупреждения о трудностях, она не отступила и окончила колледж с отличием. Этот опыт показал ей, как важно слушать собственный внутренний голос. Она также заложила основы широкого мировоззрения, развила перспективы и навыки создания правдоподобных инопланетных культур и миров.

Ее решение специализироваться на славянских языках было продиктовано отчасти ее вторым профессиональным выбором: второй в списке будущих профессий значилась «дипломатическая служба». Еще точнее ее амбиции определяются таким примечанием к этим двум целям: «предпочтительнее совмещать и то, и другое». Ее третий выбор, почти обязательный для молодой женщины среднего класса в 1940-х годах, указан как «домохозяйка». Со временем Энн достигнет всех этих целей, сначала став домохозяйкой, потом писательницей. Второй вариант, дипломатическую службу, она осуществит опосредованно, через персонажей своих романов. Ее интерес к другим языкам и культурам был связан с подготовкой к аспирантуре за границей или к работе в дипломатическом корпусе, но это окупится годами позже и так, как она и представить не могла в колледже. Сама того не подозревая, в Рэдклиффе Энн овладевала навыками, которые помогли ей стать опытным и успешным писателем.

Организованная религия не играет существенной роли в фантастических мирах Анны, за исключением тех случаев, когда она иногда изображает угнетающие деспотические религиозные институты, которым необходимо противостоять или которые нужно уничтожить. Хотя лично она верит «в Бога/Силу или как там вы это называете» (спустя годы после окончания колледжа Энн стала ассоциировать себя с пресвитерианством), отсутствие организованной религии на самом известном из ее миров, Перне, часто обсуждается критиками. Переживая тяготы войны, долгую и опасную болезнь брата и свои собственные юношеские тревоги и страхи, она пришла к выводу, что католическая церковь ничем ей не помогает ей, и связала католичество бабушки со строгим, контролирующим благочестием. Таким образом, в колледже она отвергла «атрибуты и ритуалы» религии и перестала посещать мессу. Она вспоминает, как думала тогда: «Богу не нравилось лицемерие, и мое посещение службы стало лицемерием». Бабушка, требовавшая от своих детей и внуков соблюдения норм католицизма, умерла в 1939 году. Что касается родителей, то они восприняли отказ дочери от религии спокойно, так как сами имели философские разногласия с церковным учением. К несчастью, крестная мать Энн, Инес Маккефри (которая, несмотря на свою фамилию, была не родственницей, а подругой отца Энн по колледжу), обиделась на то, что Энн не пришла к ней с вопросами о вере. Инес пригласила крестницу на службу, и после того, как она отказалась, эти двое никогда больше не встречались, хотя Энн написала крестной и извинилась. История получилась печальная: свое второе имя Энн взяла от крестной, и Инес порекомендовала ей пойти в Рэдклифф.

Всегда идя своим собственным путем, Энн также синтезировала свой собственный литературный канон в колледже. Она не читала современных американских или английских романистов, не читала американских или английских писателей-фантастов. Она продолжала читать Редьярда Киплинга и Зейна Грея и изучала русских авторов, прежде всего, Евгения Ивановича Замятина, чей утопический роман «Мы» оказался в центре дипломной работы Энн. Считающийся в настоящее время классикой, но все еще редко преподающийся на литературных факультетах, роман «Мы» в 1947 году не вписывался ни в одну из общепринятых литературных категорий. Работая с этим романом и темой, Энн исследовала творчество нескольких писателей-фантастов и, совершенно неосознанно, сделала еще один шаг к собственной карьере в этом жанре. Действительно, собственные работы Энн известны гораздо шире и читаются намного лучше, чем произведения Замятина или других писателей, которых она обсуждает. (В дипломной работе Энн критически отзывается о «Дивном новом мире» Олдоса Хаксли и ставит его ниже замятинского «Мы». Пессимизм «Дивного нового мира» ее не привлекал).

Работа, занимающая почтенные пятьдесят восемь страниц, демонстрирует острый ум Анны, ее интерес к неортодоксальной литературе и — наряду с подробным описанием России 1920 года — способность передать обстановку и атмосферу. Энн имела все основания гордиться трудом, который, помимо прочего, принес ей диплом с отличием. (Поэтому немного грустно, что в признательном слове она благодарит отца «за его критику и поправки», а не — увы — за «поддержку и ободрение».) Диссертация представляет собой хорошо написанное, содержательное исследование, особенно первый раздел, представляющий собой обзор утопической мысли и литературы. В свете последующей литературной карьеры Энн интересно отметить, что ее анализ различных утопий делит их на два лагеря: эскапистский и реконструкционистский. Ее собственная фантазия скорее избегает этих двух крайностей; в отношениях персонажей всегда есть элементы искупления и надежды, но всегда есть и опасности, с которыми нужно столкнуться, такие как вторжение Нити на Перн или враждебный инопланетный Рой в «Башне и Улье». Те элементы, которыми она восхищалась в творчестве Замятина, будут позже воссозданы в ее своем собственном творчестве: сильный женский характер, торжество страсти и глубокого чувства, оптимистичное отношение к переменам. Тем не менее Энн относилась к творчеству Замятина критически, отмечая, что написал он, к сожалению, слишком мало из-за «трудностей в своей работе». В своем собственном творчестве Энн ударилась в другую крайность, причем, до такой степени, что литературный агент, Вирджиния Кидд, будет умолять ее сбавить ход!

В общем, Рэдклифф дал Энн те инструменты, которые впоследствии дадут ей возможность создавать свои романы. Энн не изучала точные науки и, отвечая на вопрос «предметы, которые не нравятся» в анкете по трудоустройству, написала коротко: «точные науки».

Вместе с тем Энн поняла важность исследовательской работы и приобрела необходимые для этого навыки. (Тогда же она научилась уважать и ценить труд библиотекарей. Позже Энн сама будет думать о том, чтобы получить степень по библиотечному делу.) Через какое-то время, уже окончательно утвердившись в своей писательской карьере, она обнаружила, что полученные в Рэдклиффе навыки помогают найти нужную информацию, независимо от предмета.

В 1944 и особенно в 1945 году в Гарвард начали возвращаться мужчины, освобожденные от военной службы, что значительно изменило атмосферу в колледже. Энн знакомилась и встречалась с парнями из рабочего класса. Благодаря «солдатскому Биллю о правах» многие смогли поступить в Гарвард, учебу в котором они в противном случае позволить себе не смогли бы. Энн чувствовала, что некоторым из них было бы комфортнее в другом месте: «Честно говоря, кое-кто... достиг бы большего, если бы поступил в свой местный университет. Гарвард может подавить своими традициями и требованиями. Я знала двух мальчиков, которые покончили с собой [от] потери самоуважения и/или давления их военного опыта». Эта откровенная оценка классовых различий не предполагает, что институт должен измениться, отражая ее предубеждение к верхушке среднего класса. Первые три семестра Энн почти ни с кем не встречалась, но «как только парни начинали возвращаться домой, я едва успевала отбиваться от свиданий, чтобы остаться дома и помыть голову или постирать одежду. Слишком много хорошего». Она хвастливо вспоминает: «Я также славилась тем, что могла перепить даже «летунов». Обычно я провожала их обратно в общежитие, чтобы убедиться, что они добрались туда в целости и сохранности. Тем не менее, Кембридж был достаточно безопасным городом, и вернуться домой, пройдя милю пешком, не было проблемой». Жесткие правила общежития, которыми был отмечен ее первый год, остались в прошлом, и вернувшиеся с войны мужчины чувствовали, что заслужили право на новую сексуальную свободу, которой пользовались и студенты Рэдклиффа. Но, конечно, для женщин существовала опасность незапланированной беременности. Многие из ее одноклассников вышли замуж во время учебы в колледже, но многие другие испытывали огромное облегчение, когда у них начинались месячные.

В таких вопросах Энн была более открытой и прямой, чем некоторые ее однокурсники. Прямота ее матери в отношении секса приучила Энн смотреть на сексуальность как на нечто такое, чего нельзя стыдиться и скрывать. Однажды она даже промчалась по коридору, довольно громко радуясь, что у нее начались месячные. Но однокурсники восхищались ее откровенностью, хотя немногие из них могли следовать ее примеру.

Среди вернувшихся в Гарвард были два ее брата. Энн вспоминает, как забирала их белье и стирала его за них без всякой задней мысли. Возможно, что подсознательно ей это не нравилось и отразилось потом в романах о Перне, где трудяги выполняли домашнюю работу за других, или в первом романе Энн «Восстановленная», где главная героиня, Сара, возмущена тем, что на нее возложены все домашние обязанности. Энн по-прежнему лучше ладила с Кевином, чем с Хью, и не полагалась на своих братьев в том, что касалось свиданий.

Из тех, с кем познакомилась Энн, лишь один человек укрепил ее жизненный идеализм. Бобби Кеннеди, регулярно бывавшего в студенческой кофейне «Хейзен», она видела частенько. Бобби проводил там со своими товарищами по футбольной команде. Члены команды должны были демонстрировать успехи в учебе, в противном случае им не разрешили бы играть. Роберту, как капитану команды, приходилось подделывать бумаги. Энн отмечает, что «из всех парней Кеннеди он был лучшим». Обаяние и энтузиазм Бобби Кеннеди затмили для Энн тот факт, что он присваивал результаты труда девушек и фактически шел по пути обмана. Позитивное отношение к «помощи» другим писателям или сотрудничеству проявится гораздо позже, в большой работе Энн с другими писателями, обсуждаемой в главах 6, 7 и 8. Не только обаяние Кеннеди, но и либеральная позиция однокурсников и профессоров открыли политические взгляды Энн. В ней уже жили идеи толерантности и свободомыслия, и пребывание в колледже навсегда утвердили ее в приверженности либерализму и идеализму, вследствие чего начала развиваться ее независимость от семьи, все члены которой были республиканцами.

В Рэдклиффе она участвовала во многих внеклассных мероприятиях, укреплявших ее уверенность в себе и самообладание. Кэбот-Холл, новое в то время общежитие, было оживленным местом с шестьюдесятью студентами, называвшими друг друга по фамилии, как в армии — так что Энн была для всех «Маккефри», — и создававшими атмосферу, близкую к клубной. Вместе со своей подругой Потой Льюис Энн записалась во Французский клуб, в котором состояли студенты и Рэдклиффа, и Гарварда. Большое удовольствие она получала в Развлекательном центре Рэдклиффа, престижном музыкальном клубе, члены которого выступали в ближайших армейских лагерях, устраивая настоящие шоу. Одна из девушек танцевала, Энн обычно исполняла две песни, в том числе романтическую балладу «Хлоя». На выступление она надевала черное платье в стиле, характерном для ночного клуба, и не жалела косметики, подтверждая сложившееся мнение о ней как «слишком шумной». Участие в развлекательных выступлениях было ее любимым занятием, говорит она сегодня, потому что это дало ей «шанс покрасоваться и побывать на армейских базах. Большинство студентов мужского пола были либо занесены в категорию 4-F, либо несовершеннолетними, поэтому мы старались, когда могли, встречаться с парнями более подходящими. Ничего особенного из этого не следовало, но было весело».

Выступления с развлекательной группой Рэдклиффа были отличной подготовкой к работе в музыкальном театре, которой она посвятила себя, пока в 1965 году не занялась главным образом писательством. Работа в музыкальном театре стала не просто побочной, а неотъемлемой частью ее желания творить и играть. Будучи еще одним каналом выхода эмоций, концерты давали практику для наблюдения групповой динамики, особенно лидерства, развития. Но больше всего ее увлекал перформативный аспект. В пьесе Оскара Уайльда «Как важно быть серьезным» Энн играла комическую роль дворецкого. Она вспоминала: «Я всегда собиралась стать писательницей. Но я также хотела стать кинозвездой или оперной певицей в опере… или, ну, знаете, много кем еще. Но писать хотела всегда».

Энн также работала в школьной газете «Лентяй» и в Гарвардской радиомастерской — оба занятия оттачивали ее социальные навыки больше, чем писательские. Она мало писала для обеих групп, хотя помнит, что сочиняла стихи, в том числе оду кофе. Неудивительно, что кофе (или его инопланетный эквивалент) часто появляется в ее романах. Энн написала оперетту по мотивам «Сна Ангуса», которую изучала на кельтском курсе. В спектакль была включена дурацкая песенка: «Чикори, чиггори чого/Кофе в Бразилии много». На курсе композиции потребовалось написать две тысячи слов в неделю, и именно с этого курса Энн начала историю, которую спустя десятилетия превратила в «Метку Мерлина». Чтобы выполнить обязательную норму по физкультуре, она брала уроки верховой езды, поэтому у героини в ранней версии романа была лошадь, а не собака. Но сюжет «Мерлина» разрабатывался с тех давних дней. Важно отметить, что из студенческого опыта она взяла для книги именно идею, но не готовый, написанный материал.

Одним из самых ценных аспектов жизни в Рэдклиффе было общение; Энн научилась выражать себя публично. В Кэбот-Холле она проводила много времени в курительной комнате, играя в бридж со своими подругами Джин Дэвис и Потой Льюис. Общалась она и со своей русской соседкой по комнате, Ирой Калачевской, практикуясь в разговорном русском. Как и другие студенты Рэдклиффа, молодые женщины говорили о своих надеждах и страхах, симпатичных мальчиках, занятиях.

Для Поты, которая не дотягивала и до пяти футов, Энн была «внушительной особой, очень веселой... немного странной». Джин, состоявшая в хоровом обществе Рэдклиффа, помнит, как Энн пела, когда другие играли на пианино в их общежитии. В дополнение к общему интересу к музыке, у Джин и Энн были необыкновенные матери, ожидавшие от своих дочерей только успехов. Но, как объясняет сегодня Джин, ни одна из женщин в Кэбот-Холле «не должна была учиться в аспирантуре, как наши дочери». Вот почему творческие натуры, как Энн, изо всех сил старались найти приемлемый выход для своей энергии и идей. Часть энергии поглощало публичное пение. Джин Дэвис познакомила ее с несколькими мужчинами из Массачусетского технологического института, и иногда девушки ходили на двойное свидание. Джин обзавелась серьезным поклонником (Бобом Бигелоу, за которого позже вышла замуж). Энн танцевала с Бобом Эннисом, который был ростом шесть футов четыре дюйма, и Остином Фишем, который учился в колледже, одновременно преподавая в танцевальной школе Артура Мюррея. Энн и ее подруги отличались неугомонностью и считали себя авантюристками. Бойфренд Джин и его приятели из Массачусетского технологического института часто посещали бар и стриптиз-клуб «Маяк Джека» в сомнительной части Бостона, известной как Сколлей-сквер. В мае 1948 Джин и Боб поженились; после свадьбы целая группа их друзей отправилась в «Маяк Джека», где Энн поднялась на сцену и сыграла мелодию к восторгу своих друзей и прочей публики.

В Рэдклиффе она познакомилась со своим первым серьезным бойфрендом, Доном Бассистом. Дон на год отстал от нее в учебе — служил в военно-воздушных силах. Ее влекло к нему не только из-за его военного прошлого, но и потому, что «он не пил так много, как другие парни, и [был] умен». Ее отцу нравился Дон; Энн вспоминает: «Мой отец нашел в нем родственную душу». Но подруги не считали, что он ей подходит. Более того, ее беспокоило отсутствие у него планов на будущее: «Он, казалось, не знал, что будет делать со своей жизнью после окончания колледжа». Дон сделал ей предложение, но они оба понимали, что слишком молоды, чтобы жениться. Энн поступила в Рэдклифф не для того, чтобы получить степень «миссис». У нее были свои амбиции, однако в послевоенной Америке ей было трудно найти карьеру, соответствующую ее талантам. Проблема отсутствия достойной, значимой работы возникнет потом во многих ее романах, где женские персонажи, такие как Киллашандра в цикле «Певцы Кристаллов» или Таланты в серии «Башня и Улей», будут искать применение своим замечательным способностям.

Отучившись и окончив колледж с отличием, Энн пошла по стопам отца. Она хотела бы также последовать за ним и найти работу за границей. Ее всегда интересовала работа за пределами Соединенных Штатов, что отражалось в документах, собранных в ее личном деле в Бюро назначений Рэдклиффа. Но даже имя отца не помогло найти работу на дипломатической службе. Проблемы, возможно, были отчасти результатом дискриминации по признаку пола, потому что ее живое, непринужденное поведение бросало вызов социальным нормам того времени. В самой первой рабочей характеристике Энн в колледже отмечается ее «чрезвычайная жизнерадостность, активность, энергичность и невосприимчивость. Вследствие чего выделяется в каждой группе».

После успешного окончания колледжа она подала заявление на работу в Министерстве иностранных дел и компанию «Арамко». Во время войны и сразу после работать на нефтяные компании считалось занятием патриотичным ввиду их очевидного значения для нации и военных операций. Энн приняли в «Арамко» с условием, что компания позволит вернуться в Штаты, если ее отец серьезно заболеет. (Его здоровье ухудшалось, и Энн беспокоилась о нем уже в 1947.) К сожалению, удачная договоренность сорвалась; секретарскую должность в Бахрейне пришлось отменить, поскольку там не нашлось подходящего жилья для женщин. Не в первый уже раз она испытала на себе накладываемые на женщин ограничения, но это ее не удивило. В журнале замечаний колледжа имеется запись, сделанная двумя годами позже: «… более способна позаботиться о себе в чужой стране, чем большинство девушек ее возраста» и «отличается практическим представлением о ситуации и понимает, что любая работа, которую получает женщина, котируется невысоко».

С другой стороны, «Арамко» выплатила выходное пособие, и Энн использовала эти деньги, чтобы навестить свою подругу по колледжу Поту Льюис в Уэст-Палм-Бич. Вернувшись, она работала сначала официанткой, затем секретаршей в Международном совете медсестер и в «Уорлд трейд интеллидженс», компании, которая, по ее словам, «опередила свое время» в установлении связей между американскими и аналогичными деловыми кругами за рубежом. Работая в разных местах в Нью-Йорке, Энн сначала жила дома, потому что снимать жилье в городе было очень дорого. Наконец она нашла работу, которая ей нравилась, и была нанята в качестве рекламного художника-верстальщика в музыкальных магазинах «Либерти». В какой-то степени она пошла по стопам матери, которая много лет работала в рекламе, области, более открытой для женщин, чем большинство других. В музыкальные магазины «Либерти» заходили известные клиенты, в том числе Рита Хейворт, Рэймонд Мэсси, Мерл Оберон и Таллула Бэнкхед.

Нью-Йорк был особенным, восхитительным местом для молодой одинокой женщины, и общение со знаменитостями придавало блеск ее положению. Ей также повезло с соседкой по комнате Бетти Рэгг, актрисой на радио, которая писала рекламные ролики. Девушки снимали квартиру наискосок от Карнеги-Холла. Бетти оказалась полезной соседкой. У нее был долгосрочный контракт с «Семьей Пеппер Янг», драматическим радиосериалом, но что еще важнее, она знала Лилу Шефер, которая работала редактором в издательстве «Зифф — Дэвис», специализирующемся на научной фантастике. Лила, ставшая впоследствии соседкой Бетти по комнате, несколько раз обедала с Энн, читала ее рассказы, предлагала советы и подбадривала. Энн и сегодня благодарна Лиле за помощь, хотя так и не продала «Зифф — Дэвису» ни одного своего сочинения.

«Общение с ней дало мне параметры даже для фантастики, у которой их нет». Важно было и то, что, уйдя из «Либерти Мьюзик» на более высокооплачиваемую работу в «Хелен Рубенштейн», Энн познакомилась с женщиной, которая читала журнал «Гэлакси». Поскольку она написала диссертацию о русском писателе-фантасте, коллега поделилась с ней экземплярами журнала. Для Энн это был особенно волнительный момент: она действительно «нашла кого-то, кому эти рассказы нравились так же, как ей самой».

Энн также встречалась с концертным пианистом по имени Ронни Хьюз. «Но я уже тогда знала, что концертные исполнители ведут непростую жизнь, а мне нравится получать зарплату регулярно», — говорит она, объясняя, что именно это практическое соображение удерживало ее от того, чтобы воспользоваться преимуществом знакомства с Уилбуром Эвансом и Сюзанной Фостер, хотя летом 1949 года она «помогала им и играла второстепенные роли в Музыкальном цирке Ламберсвилла». Помимо помощи Эвансу и Фостеру, Энн играла роль Марго, содержательницы таверны и борделя в «Короле бродяг». Энн наслаждалась острыми ощущениями от выступления в музыкальном театре и тем, что сильный голос дал ей возможность участвовать в этом веселом гламуре. Она активно пела в церковных хорах, где ее голос превосходил даже звучащий на полную мощь церковный орган. Она также присоединилась к «Дружкам Брека Миллса», группе, ставившей оперетту и оперу.

В 1949 году, когда подруги устроили Энн свидание вслепую с Райтом Джонсоном, их свела общая любовь к музыке. В то послевоенное время на американских женщин оказывалось огромное давление с тем, чтобы заставить их выйти замуж и завести детей, и Энн, конечно, чувствовала это. Она говорит: «Я нервничала из-за того, что не получу шанса выйти замуж, так как дети всегда были частью моего будущего… Я немного нервничала из-за отсутствия выбора, пока не встретила Райта. У нас было много общего — любовь к музыке, театру и балету». Встреча с Райтом принесла ей облегчение; она «встречала много парней, с которыми у нее были общие интересы, но не было страсти».

До знакомства с Райтом Энн уже пришла к выводу, что она либо «чокнутая, либо чересчур разборчивая». С Райтом к общим увлечениям добавилась страсть. Он ухаживал за ней, распевая песенки из «Оперы нищего».

На фотографиях Горация Райта Джонсона запечатлен худощавый, красивый молодой человек с энергичным выражением лица. Младший из четырех детей, Райт рос в семье, имевшей мало общего с семьей Энн. Ее ирландские предки были горожанами из Бостона, в то время как отец Райта вырос на ферме в Оклахоме и открыл удачный бизнес по продаже потрохов (мясных отходов) в Нью-Йорке. Позже, в 1936 году, мать Райта унаследовала небольшую ферму в Киссимми, штат Флорида. На ферме была небольшая апельсиновая роща, куры, а «матушка Джонсон выращивала на продажу прекрасные розы». Пока Маккефри устраивали вечеринки в саду и раздавали гостям по дюжине тюльпанов, Джонсоны выращивали розы, чтобы заработать себе на жизнь. И все же, несмотря на различие между городом и деревней, различие в финансовом положении и явное классовое неравенство, в том, что касается воспитания детей, у Маккефри и Джонсонов было много общего. Как родители Энн приобщали своих детей к литературе, так и мать Райта подписывалась на издания классиков, читала их своим детям и поощряла к чтению. С особой нежностью Энн вспоминает отца Райта, отмечая, что «я не встречалась с ними лично, пока не поехала во Флориду, чтобы оправиться после смерти отца. У нас сложились очень хорошие отношения, особенно с Папашей Джонсоном, добросердечным оптимистом и очень теплым, заботливым человеком». Отец Райта работал на авиазаводе менеджером по хранению, и Энн помнит его как человека, «который мог приложить руку ко всему». Человек, столь предприимчивый и находчивый, напоминал ее собственного отца.

Райт с самого начала знал, что жизнь унесет его далеко от Киссимми, который в то время был сельским захолустьем. (Примечательно, что брат Энн, Кевин, вспоминал, как Райта, жившего одно время на «Нормал-стрит», настолько коробило это название, что он не давал людям свой адрес.) Так получилось, что выходом для него и его брата Фила, как и для многих других представителей того поколения, стала война и «солдатский Билль о правах». Фил служил в авиации, а потом поступил в университет Иллинойса, где получил степень юриста. Что касается Райта, то именно сбережения, завещанные старшим братом Диком, пилотом на Тихом океане, и тот же «солдатский Билль» позволили ему поступить в колледж. (Печальная история. Самолет Дика пропал в море уже по пути домой.) Райт подумывал поступить в Йельский университет, когда Вэн Варнер, армейский приятель, учившийся в Принстоне, предложил ему поступить туда. Райт подал заявление, его приняли принят, но он был настолько невежественен в университетской жизни, что приехал на несколько недель раньше и до начала занятий в Принстоне работал на сверлильном станке.

Для кампусов Лиги Плюща то были бурные времена, им приходилось приспосабливаться к новому типу студентов — постарше, обладающих жизненным опытом и вышедших из другой, менее комфортной среды, чем их обычные студенты. Райт Джонсон был одним из тех студентов-первопроходцев, которые обнаружили, что многие преподаватели относятся к ним предвзято. «Роберт Гоэн, тогдашний декан, в прошлом году обнаружил большое сопротивление и презрение со стороны преподавателей к студентам, поступившим в университет по военной льготе». И все же, в отличие от мужчин, которые, по словам Энн, было бы лучше в местных университетах, чем в Гарварде, Райт успешно справился с вызовами Принстона, учебного заведения с традициями и требованиями, очень похожими на гарвардские. Он хорошо учился и сумел, занимаясь летом, выполнить программу за три года. Эти три года включали в себя время, затраченное на написание дипломной работы, обязательной для студентов гуманитарных специальностей. Работа Райта занимает 234 страницы (у Энн — 58 страниц) и читается скорее как диссертация, чем студенческая работа. В отличие от сочинения Энн, у Райта нет страницы с благодарностями, что, возможно, говорит кое-что о его характере или классе — он сам напечатал рукопись, тогда как за нее это сделала секретарша отца. Работа, озаглавленная «Харли Грэнвил-Баркер 1877-1946: критическая биография», посвящена английскому драматургу, актеру и продюсеру, наиболее известному своей новаторской постановкой Шекспира и поддержкой Джорджа Бернарда Шоу и других современных драматургов. Текст Райта отшлифован и убедителен. Его тщательный и убедительный анализ пьес Грэнвила-Баркера выдерживают тщательную проверку даже по прошествии пятидесяти лет. Его чувство юмора проявляется в диссертации в многочисленных остроумных фразах.

Например, он писал: «Грэнвил никогда не был поверхностным писателем, доказательством чего служила такая неотъемлемая часть оборудования как объемистая корзина для мусора». Райт явно восхищался Грэнвил-Баркером и в своей дипломной защищал творчество человека, которым, по его мнению, несправедливо пренебрегали. Тем не менее, его отношение к бракам и разводам Грэнвила-Баркера заслуживает отдельного упоминания, поскольку он язвительно отзывается о романе второй жены, считая его на голову ниже пьес Грэнвила-Баркера. Позиция Райта намекает на женоненавистничество в широко распространенном тогда мнении, что великое искусство создается мужчинами, а не женщинами.

Театр был не только страстью Райта; он питал к нему личный интерес и принадлежал к «небольшой группе, которая возродила Театр времен Ибсена и Шекспира. Администрация не признавала нас, и я сомневаюсь, что мы фигурируем в истории Принстона». Райт также вспоминает, что «потряс английское отделение бумагой, из которой, со ссылкой на ее [Дороти Вордсворт] дневник, следовало, что Вордсворт и его сестра были любовниками, что считается теперь доказанным фактом».

Его описание проведенного в Принстоне времени наводит на мысль о нонконформистской жилке, что сближало его с Энн. Райт также очень интересовался музыкой и пел в хоре в Принстоне и церкви. Энн продолжала петь, как пела в Рэдклиффе, работая летом в музыкальном театре Ламбертвилла. Райт ухаживал за ней, подпевал, и они с удовольствием пели дуэтом — сопрано Анны и бас Райта. Как и у Энн, у Райта была склонность к сцене. В конце концов он написал мюзикл.

Общим у них был не только интерес к музыке и театру, но и к литературе, и Энн до сих пор вспоминает эпизод, касающийся исследовательской работы Райта, который раскрывает некоторые черты его характера и повлиял на ее поведение как автора. Продолжая изучать Грэнвила-Баркера, Джонсон опирался на его переписку с Джорджем Бернардом Шоу. Джонсон также написал Шоу. Не получив ответа, он написал снова, укорив знаменитость за молчание. На этот раз Шоу ответил полезным письмом. Энн, похоже, разделяет давнее негодование бывшего мужа по поводу того, что писатель (даже пожилой, чрезвычайно известный писатель) позволяет себе игнорировать запрос. Писатели-фантасты действительно славятся отзывчивостью к своим читателям, и тот факт, что Энн помнит и пересказывает случай пятидесятилетней давности, показывает, с каким вниманием и уважением она относится к своим читателям.

Ее, несомненно, подталкивали в сторону брака — это был центральной тренд послевоенных лет, — и она чувствовала это, но и сама испытывала сильное влечение к Райту Джонсону. Он работал в стандартном журнала моды и, как и она, любил искусство, особенно оперу, балет и музыку. Она вспоминает его как «красивого и уверенного в себе... сексуально притягательного». Утонченный, с изысканным вкусом, он пил мартини вместо ланча, потому что не мог позволить себе и мартини, и ланч, и настаивал на дизайнерских цветах для своей квартиры. После нескольких месяцев знакомства Райт, в сентябре 1949 года, сделал Энн предложение, они поженились 14 января 1950 года. Ей было двадцать три, ему — двадцать пять.

Подготовка к свадьбе доставила немало хлопот. Поскольку Анна не имела больше никакого отношения к католической церкви, ей пришлось искать священника. А поскольку Райт был воспитан в пресвитерианской вере, то логичным был выбор пресвитерианского священника, тем более что ее брат Хью женился в пресвитерианской церкви два года назад. Свадебная церемония проходила в женском клубе Монклера, на ней присутствовало около сотни гостей. Энн выбрала женский клуб для удобства, потому что там можно было провести и прием, и службу. Фрейлиной была Бетти Рэгг, а подружками невесты подруги по колледжу, Пота Льюис Мейер и Джин Бигелоу. На Энн было шелковое платье, сшитое из ткани, которую она купила в «Понджи корпорейшн», швейцарской текстильной компании, где работала в 1949 году.

Платье невеста придумала сама — простое и элегантное. У него были длинные рукава и круглый вырез; сетчатая вуаль достигала бедер и удерживалась на месте шелковой лентой. Пота и Джин нарядились в темно-бордовые бархатные платья, а мужчины надели утренние костюмы. Короче говоря, это была традиционная официальная свадьба. Шоу вела мать невесты. По словам Энн, «у мамы были идеи. Я соглашалась с ними или не соглашалась». Родственники жениха не появились, сославшись на холодную погоду и расходы на поездку, но прислали щедрый свадебный подарок в сто долларов. Энн вспоминает, что хорошо их поняла и «ни боли, ни обиды не чувствовала».

Брат Райта, Фил, адвокат, присутствовал. Семья Маккефри играла с ним в бридж, и они прошли то, что Энн назвала инспекцией. Ее свекровь позже призналась, что опасалась обнаружить у невестки «ужасный бронксский или бруклинский акцент». Эта классовая обеспокоенность была своего рода зеркальным отражением тревоги Райта по поводу проживания на Нормал-стрит.

Одна из подруг вспоминала Райта как противоположность Энн, которая всегда была очень теплой и доверчивой. Райт, говорит эта подруга, был циничным и критичным в отношении к другим людям, тогда как Энн, по ее словам, «никогда никого не ругала». Сверхкритичность и чувствительность, не говоря уже о чувстве элитарности, вот те качества, которые в конечном итоге приведут к распаду брака Энн и Райта. Однако сначала было несколько трудных, счастливых лет.

Любопытно, что именно в 1950 году, всего через несколько месяцев после свадьбы, Энн обнаружила то, что впоследствии заполнило всю ее жизнь. Заболев обычным весенним бронхитом, она обратилась к стопке научно-фантастических журналов, которые оставил в квартире Джонсонов предыдущий жилец.

Она взяла «Звездных королей» Эдмонда Гамильтона и «так увлеклась романом, что даже забыла кашлять». Прочла «Эмейзинг», «Фантастик», «Гэлакси». «Я читала и не могла остановиться, — признается Энн. — Это было восхитительно, и меня зацепило».

В конце 1940-х Нью-Йорк был увлекательным местом. Мирового класса театральные постановки чередовались с художественными мероприятиями высочайшего класса, и хотя денег у молодой пары не хватало на все, самые важные, самые громкие, самые обсуждаемые пьесы того времени они видели. Поскольку Райт брал интервью у таких знаменитых актеров, как Лоуренс Оливье и Джессика Тэнди, он знал толк в городских сценах.

Бывшая соседка Энн по комнате была актрисой, а Энн и Райт вращались в музыкальных и театральных кругах, и они знали, пользуясь связями, как посмотреть великие постановки бесплатно. Был, например, прием, называвшийся «вторым актом», когда они смешивались в антракте с толпой и занимали пустые места. Райт с усмешкой вспоминал, как смог посмотреть таким образом Баланчина. Райт и Энн знали, как весело провести время в городе, и, конечно же, близкое знакомство с величайшим американским театром, балетом и оперой вдохновило Энн во многих отношениях.

И все это время, даже после того, как они посмотрели очаровательную «Поцелуй меня, Кейт», их любимым шоу оставалась «Опера нищего» Джона Гэя, та самая, под музыку которой Райт ухаживал за Энн. Райт не только пел; через пару лет после свадьбы они вдвоем исполнили «Оперу нищего» в своем доме перед аудиторией из друзей и соседей. Этот спектакль, по сути, знаменует собой большую перемену в их жизни. В 1951 году Энн забеременела, и пара переехала в пригород. «Я бы не стала рожать ребенка в Нью-Йорке», — говорит она.

Несомненно, идеи и представления 1950-х годов о материнстве сыграли в этом решении большую роль, и Райт вспоминает о переезде в Монклер с некоторой горечью, видя в нем переход от независимой жизни к жизни под влиянием тещи. Не имея возможности ходить на спектакли, они стали развлекать себя сами, устраивая сцену дома, и эта перемена знаменовала для них начало новой жизни. Для Энн и Райта, как и для большинства супружеских пар, появление детей предвещало иной образ жизни. В их случае это, в конечном счете, означало нарастающее разделение и отчуждение.

Если не принимать в расчет утреннюю тошноту, проблем с поездками на работу не возникало, но лето 1952 года выдалось исключительно жарким, и беременная Энн чувствовала это особенно остро. Однажды она спросила менеджера местного кинотеатра, можно ли статься в зале в промежутке между сеансами, ведь прохлада это такой кайф! На пятом месяце беременности у нее появились кровянистые выделения. По совету врача она уволилась с работы и осталась дома. На самом деле Энн была даже рада, что у нее есть веская причина уйти с работы, потому что отношение к ней изменилось в худшую сторону: прямодушная и откровенная, она неумышленно оказалась в центре соперничества между двумя боссами. Так что, когда врач порекомендовал ей оставить работу, Энн с радостью воспользовалась этим поводом. Находясь дома, она три недели провела в постели, лежа с поднятыми ногами.

Райт устроился на новую работу в «Вул бюро». Там, как и на прежнем месте, от него в первую очередь требовалось выдавать тексты, зачастую в очень сжатые сроки. Он регулярно получал прибавки, но Энн планировала вернуться на работу, потому что при высокой арендной плате в Нью-Йорке они не могли бы обойтись без ее зарплаты. Переезд в дом ее матери на Вэлли-роуд в Монклере означал, что платить за аренду придется намного меньше. Райт и Энн занимали второй этаж старого викторианского дома, где было гораздо больше места, чем в Нью-Йорке. Их предыдущее жилье представляло собой, по сути, маленькую квартирку без горячей воды, взятую в субаренду у какого-то кондуктора. После его возвращения в Нью-Йорк, им пришлось ее освободить.

В Нью-Джерси они получили в свое распоряжение две спальни и хорошую просторную гостиную. Любимый брат Энн, Кевин, и его жена жили наверху, а квартиру внизу занимала подруга семьи, недавно овдовевшая Мэй Пэнгборн. (Энн училась в средней школе вместе с сыном Мэй, Джерри, который погиб во время Второй мировой войны.)

Энн не только жила в арендованном у собственной матери доме, но и очень хорошо помнила ее наставления. Как и многие дочери, она говорит: «Я делала то, что обычно делала моя мать, и, хотя ненавидела домашнюю работу так же, как ненавидела ее она, знала, что того, кто работает, должно обеспечить хорошим обедом, чистой одеждой, аккуратным домом и напитками для друзей. Я хорошо готовила, так что в пятницу и субботу в кастрюлях всегда было достаточно еды». Денег на отделку не было, и Энн делала все возможное, чтобы обустроиться в квартире, призывая на помощь позаимствованные у матери навыки шитья и готовки.

Хотя Энн и хотела быть хорошей женой, она знала, что мозги не заканчиваются, когда начинается материнство. Постоянный вопрос матери — «Вот поступишь в колледж, выйдешь замуж, заведешь детей, но чем будешь заниматься всю оставшуюся жизнь?» — не выходил у нее из головы. После суматошной жизни в городе переезд в Монклер снова принес перемены. Она не помнит, чтобы скучала, но признается, что временами чувствовала себя «одинокой… после того, как на работе вокруг меня было так много людей». Энн описывает ситуацию, которую так резко критикует Бетти Фридан в «Женской мистике», упоминая о «странном волнении, чувстве неудовлетворенности, тоске» живущей в пригороде жены, «боящейся даже себе задать безмолвный вопрос: «Это все?»

Как и Энн, Фридан была выпускницей престижного колледжа «Семь сестер и матерью из пригорода. Неудивительно, учитывая их близость и схожее происхождение, что они познакомились, когда Энн посетила одну из коктейльных вечеринок, которые Фридан устраивала по выходным. Не проникшись к Фридан какими-то особенными чувствами, она увидела актуальность ее послания, согласилась с тем, что феминизм объясняет, почему женщины не получают полного признания за свою работу. У нее, однако, был свой, не менее феминистский, но, возможно, более прагматичный взгляд на мир. «Я прекрасно знала, что сама писала все рекламные ролики на радио и делала копии для рекламы музыкального магазина «Либерти», но все заслуги приписали моему боссу».

Пример матери и ее близкой подруги Джин Геброски вдохновлял Энн на поиски карьеры. Джин, мать двоих детей, продолжала работать в отделе рекламы мод в Нью-Йорке. Энн объясняет: «Она все время подбадривала меня своей активностью». Джин стала ее первой подругой, которая совмещала карьеру с обязанностями матери.

Энн вспоминает, как восхищалась Джин: «Она была такой, какой хотела быть я — обходительной и умной, а еще ловко справлялась с непостоянством Геба [ее мужа]. Она также дружила с двумя его бывшими женами... Джин была всем, чем должна быть феминистка». И Энн, и Бетти Фридан продолжили успешную писательскую карьеру, и каждая из них выражала феминистские убеждения в своих статьях и книгах: Фридан — в публицистике, Энн — в художественной литературе.

Для Фридан и Энн, как и для многих образованных женщин, писательство было очевидным выбором. Тяга к этому виду деятельности проявилась у Энн еще в детстве, теперь же она нашла призвание, которое могла бы совместить с ролью жены и матери. По словам Энн, «я собиралась дать ему [писательству] хорошую попытку, потому что писательство было тем, чем я могла заниматься в любое время, когда у меня появлялась свободная минута». Как известно любой матери, с детьми такие моменты выпадают нечасто. Здесь решимость и даже упрямство сослужили ей хорошую службу.

Отважная нонконформистка, Энн решила рожать естественным путем, что было довольно необычно в то время, и сделала это, когда ее мать, находившаяся за полмира от нее, в Японии, присылала теплые и ободряющие письма. Время пришло 29 августа, через неделю после назначенного срока. Схватки начались ровно в тот момент, когда Райт выходил из дома, чтобы успеть на поезд в Нью-Йорк. Оставив свой «крайслер» 1937 года выпуска, они поехали в больницу на такси ради экономии времени и безопасности. Муж гладил ее спину, пока она не вошла в родильную палату. Поскольку в 1952 году отцов не пускали в родильные палаты, а Энн не была под наркозом, она смогла выкрикнуть ему эту новость. У них родился сын! Роды прошли гладко, но когда Энн отвели в палату, на кровати лежала пуховая подушка. У нее открылась аллергия на перья, и она начала сильно чихать — по ее словам, «очень болезненная вещь, когда вы только что родили». Энн предупредила медсестру, получила антигистаминные таблетки, и ей полегчало.

Преданная и любящая мать, Энн всегда хотела детей, но она, конечно, признает их влияние на романтику отношений: «Появление Алека как бы опустило нас обоих на уровень реальности со скудной романтикой. Но что есть, то есть. Рожать и растить детей — дело грязное, утомительное и периодически повторяющееся, но теперь, когда я прошла это и нахожусь на другой стороне, [я] рада, что сделала это. В 1956 году Тодд появился на свет с опозданием на месяц и с угрозой отравления меконием. Поскольку у таких детей иногда возникают проблемы с легкими, Энн накачали успокоительными или, как она выражается, «отключили». Очнулась она с синяком на брови — анестезиолог несколько раз насильно проверял ее глаз. Затем, в 1959 году, Энн родила своего последнего ребенка. Уверившись, что у него будет третий сын, Райт заснул в приемной, но тут у Энн сработало предвидение. Все лето у нее случались каких-то необычные приливы, из-за которых она интуитивно почувствовала, что родит дочь. Недовольным остался только семилетний Тодд — из-за появления сестренки мать пропустила его день рождения. Джиджи была «красивым ребенком с самого первого момента... розовая, белокурым и очень изящная».

Когда дело касается детей в семье Джонсонов, одной биологией всего не объяснить. Был еще и приемный ребенок, Йозеф Кальди, подросток, венгерский беженец, который, стремясь к свободе, в пятнадцать лет переплыл Дунай, один из тысяч, бежавших после неудавшегося восстания против коммунистического правления в 1956 году. Приключение Йозефа, возможно, вдохновило некоторых персонажей Энн, таких как Менолли, убегающей из дома в «Песнях Перна»). Энн говорит: «Очевидно, я знала, что не смогу справиться с еще одним ребенком. Таким образом, мы закончили тем, что четвертым ребенком стал Йозеф». Она также говорит, что в ее отношениях с Йозефом были проблемы — «главным образом потому, что он не доверял ничему, что говорила женщина». Приехав и влившись в их семью, он не говорил по-английски, так что Энн пришлось заняться венгерским, чтобы научить его английскому. Она была благодарна Рэдклиффу за языковую подготовку. В семье мальчика назвали «Джо», а он называл Энн — мамой, а Райта — папой. Джо хорошо ладил с Алеком и Тоддом, и, хотя хотел, чтобы семья пополнилась еще одним мальчиком, обожал Джиджи, когда она появилась на свет. Он жил с ними, пока не вступил в армию США в 1962 году.

Увлечение воспитанием в романах Энн началось, должно быть, с Джо. От Лессы до Ровены и Ситы она изображает сирот, которые борются, но в конце концов создают новые семьи. Несмотря на свои собственные положительные и очень тесные связи с детьми и собственными родителями, Энн неоднократно высоко оценивает выбранные семьи как, например, в случае с экстрасенсорными Талантами в серии «Башня и Улей», которые связываются с другими Талантами, когда их собственные биологические семьи отвергают их или погибают. Точно так же в серии «Корабль, который пел», «Мозги», деформированные люди, покинутые своими биологическими семьями, должны найти новые семьи со своими «Мускулами», нормально здоровыми людьми или другими Мозговыми Кораблями. В каждом случае новые, выбранные, семьи представлены как положительные альтернативы биологической семье. Энн признается: «Я стараюсь [показывать приемное воспитание позитивно] поскольку считаю, что «воспитание» — это вообще хорошая идея, особенно если биологические родители антагонистичны личности своего ребенка». Во всяком случае, с четырьмя детьми на руках, «пригородной» миссис Джонсон пришлось очень, очень много работать, чтобы стать хорошей матерью и писательницей. Судя по всему, ей это удавалось, но дорогой ценой — она годами не высыпаясь.

Музыка помогала ей оставаться занятой; она получила положительный опыт, общаясь с Фредериком Робинсоном, с которым изучала оперную режиссуру и пение. По словам Майкла Харгривза, он послужил прототипом мастера-арфиста Робинтона в Пернском цикле. Музыкальная карьера Энн и ее писательская деятельность пересекались, но по мере того как вторая расцветала, перед ней все требовательнее вставала проблема выбора. После 1965 года музыкальная деятельность Энн постепенно свелась к нерегулярному пению. И все же она гордилась своими многочисленными обязанностями в музыкальном театре — режиссера-постановщика «Дьявола и Дэниела Уэбстера» и «Поцелуй меня, Кэт», а также художника по костюмам для «Парни и куколки». Она сыграла несколько характерных ролей, в том числе Королеву в «Однажды на матрасе», шумную и болтливую героиню, которая действительно правит королевством, и Старую леди, поющую дуэтом с другим женским персонажем «Мы женщины» в «Кандиде» Леонарда Бернстайна. Самым большим успехом она считала роль Ведьмы в рождественской пьесе Карла Орфа «Ludus De Nato Infante Mirificus» в американской премьере. Роль Энн как характерной актрисы в музыкальном театре и режиссера-постановщика дала выход ее желанию выступать и творить.

Но согласно Майклу Харгривзу, Энн в конце концов «обнаружила, что сыта по горло любителями, темпераментами и закулисными выходками». Руководить персонажами в литературе было легче, чем на сцене. Тем не менее, она навсегда сохранила любовь к музыке, пела, когда могла, а также отдала музыке важную роль не только в Пернском цикле, но и, что особенно важно, в цикле «Певцы Кристаллов».

В роли писательницы Энн чувствовала себя немножко сиротой, нуждающейся в опеке и поддержке. В своем первом, опубликованном в 1953 году рассказе, «Свобода расы», Энн использовала свой собственный опыт беременности первым ребенком, Алеком, чтобы создать историю об инопланетянах, использующих человеческих женщин в качестве репродуктивных суррогатов. Она продолжала писать, но столкнулась с трудностями при попытке опубликовать еще одну рукопись. Отказы были обескураживающими, но она продолжала писать, несмотря на появление в 1956 году второго ребенка, Тодда. Из-за занятости детьми ее второй рассказ, «Леди в башне», появился только в 1959. На протяжении 1950-х и начала 1960-х годов Энн боролась с сомнениями в своих способностях. Она хотела писать, но ей не хватало уверенности в себе и знаний о том, как отшлифовать стиль и как и куда отправить текст. В 1961 году вышел в свет ее прорывной рассказ «Корабль, который пел», но даже после того как влиятельный редактор Джуди Меррил выбрала его для антологии «Лучшая научная фантастика года», Энн все еще сомневалась в себе. Наконец Джудит Меррил пригласила Энн посетить конференцию писателей-фантастов в Милфорде, штат Пенсильвания. Участвовали в конференции только приглашенные, писатели, ставшие лидерами в этой области. Там она познакомилась с авторами, ставшими ее друзьями: Джеймсом Блишем, Тедом Когсуэллом, Деймоном Кей Найтом, Гордоном Диксоном и Аврамом Дэвидсоном. Там встретилась с Вирджинией Кидд, впоследствии ее агентом, хотя до этих отношений оставались еще годы. Конференция открыла для Энн сообщество единомышленников, писателей, которые любили и верили в научную фантастику, как и она. Хотя, как и большинство авторов, Энн была независимой, она, как едва ли не все начинающие авторы, нуждалась в ободрении и поддержке. Вторым поворотным событием стало ее участие в конвенте 1963 года в Вашингтоне, округ Колумбия, Уже знакомая со многими писателями по Милфордской конференции, здесь она познакомилась с Айзеком Азимовым, Рэндаллом Гарреттом и Х. Бим Пайпер. Эвви Дель Рей, в то время жена Лестера Дель Рея, важного редактора и издателя, заметила Энн в баре и пригласила сесть рядом. Там же сидел и выпивал Джеймс Блиш, который сказал: «Энн, что случилось? Ты опубликовала два замечательных рассказа — что случилось? Почему ты не пишешь больше?» «Ну, я пытаюсь», — ответила она. «Надо продолжать», — настаивал он. Вдохновленная, она всю долгую дорогу обратно в Делавэр повторяла про себя: «Джим Блиш говорит, что я могу писать. Джим Блиш говорит, что я умею писать. Джим Блиш говорит, что я умею писать».

Озабоченная и неуверенная в своих силах, ведя все домашнее хозяйство, она с трудом находила возможность писать. «Я никогда и никому не позволяла читать свои вещи, потому что не выдержала бы насмешек, особенно после того, как начала писать фантастику, — говорит сегодня Энн. — Не знаю, просила ли я вдохновения — только чтобы меня оставили наедине с печатной машинкой».

Писательство было прекрасным дополнением к материнству. Но чтобы писать, Энн, как и большинству работающих матерей, приходилось раздваиваться. Какое-то время она была «просто мамочкой», а потом... кем-то взрослым, занятым Другими Делами. Писательство позволило Энн обрести вторую личность, второе «я»; оно дало ответ на давний вопрос матери: «Кем еще ты будешь?»

Она работала, чтобы стать писательницей, и это должно было удовлетворить одну из амбиций ее матери. В то время когда Энн добилась известности своим книгами для подростков и начала писать серьезные вещи, ее дети были слишком малы, чтобы послужить матери аудиторией. В отличие от братьев, ее дети не могли усидеть на месте, чтобы послушать даже сказки Киплинга о джунглях, те истории, которые любила она сама, и которые ее отец читал своим детям. Тодду нравился рассказ под названием «Хрум, хрум, что на обед?», который Энн читала ему, пока кормила, но это было далеко от глубоких, сложных и серьезных фантастических миров, которые она создавала.

Тодд с нежностью вспоминает каникулы, которые они проводили вместе. Это были семейные каникулы, и Энн не могла много работать. С другой стороны, она, по крайней мере, могла общаться с Вирджинией Кидд и другими писателями. Летом 1964 и 1966 года Энн и Райт вместе с коллегой Райта Джеком Исбеллом и его женой Пегги арендовали главное здание бывшего летнего лагеря для мальчиков в Твин-Лейкс в горах Поконо в Пенсильвании. Энн вспоминает, что «в заведении спали девять человек и была хорошая кухня». Она делала покупки и готовила ужин. Исбеллы и Джонсоны хорошо поладили, что привело к их совместному проживанию позже, когда мужчин перевели в район Нью-Йорка. Тодд Маккефри с нежностью вспоминает то лето, особенно озеро, где запрещалось использование моторных лодок, и изобилие черники, из которой Энн пекла вкусные пироги. Больше всего ей нравилась прохладная погода и вечеринки, которые она устраивала, приглашая друзей из Нью-Йорка и Вирджинию Кидд из Милфорда. Перед смертью Вирджиния рассказывала о тех чудесных вечерах, отмеченных замечательной стряпней и товарищеским общением с Энн. Один вечер стал поистине волшебным, когда Райт, поместив в маленькие лодки зажженные свечи, «отправил их в озеро… и они плыли и сияли всю ночь. Это было так красиво — озеро, украшенное тем, что он называл похоронными кораблями викингов». Обладая чувством прекрасного и литературным вкусом, Райт мог бы стать заинтересованным читателем и помогать жене. Он сам имел степень по английскому языку и писал на профессиональном уровне (хотя и не художественную литературу), но, к сожалению, его отношение к работам Энн разводило их в разные стороны. Он помнит, как прочел «Корабль, который пел», трогательный рассказ о Корабле, который оплакивает потерю своего партнера в трагическом приключении, и назвал его «идеальным». Он признает, однако, что нашел весь научно-фантастический сеттинг и лексикон отвратительными. Он не читал научную фантастику и не ценил этот жанр. Энн показала Райту другие рассказы будущего сборника «Корабль, который пел» и нашла его критику бесполезной. Как и у многих читателей, у него были идеи для другой истории, которую следовало бы рассказать. Энн чувствовала, что муж пытается контролировать ее творчество, как и многие другие аспекты их жизни. «Это не та история, которую я хотела рассказать», — вспоминает она свой классический феминистский ответ.

Если реакция Райта на ее творчество не была одобрительной, его критика, возможно, помогла ей развить свой собственный голос. Слушая его, она лучше поняла, что именно хочет сказать. Желание мужа контролировать ее показало, как важно говорить решительно и передавать собственное видение. В некотором смысле ее выдающаяся карьера может быть отчасти связана с доказательством неправоты Райта Джонсона. В нескольких письмах к своему агенту Вирджинии Кидд Энн выразила желание доказать ошибочность оценки Райтом ее творчества. Описав непрекращающиеся придирки и упреки мужа, она пишет: «Как бы я хотела помахать подписанным авансовым чеком перед лицом этого ублюдка. На него совершенно не произвели впечатления продажи «Гэлакси». Чего, черт возьми, хочет этот человек?» Неуступчивость, присущая семейству Маккефри, нашла здесь хорошее применение.

И все же кое в чем Райт поддерживал Энн. Он обеспечивал ей доход и место, которое позволяло писать. В конце концов, именно в то время, когда Энн была замужем за ним, она начала писать профессионально. Однажды летом она наняла няню, Энни Филлипс, чтобы та присматривала за детьми по три часа в день.

Энн признает финансовую поддержку Райта, но эта поддержка обусловливалась пожеланием писать то, что представлялось ему «чем-то значительным и существенным». Время любезно доказало, что я была права, пусть не на том уровне, на который он надеялся». Тот факт, что писательница столь известная и успешная, как Энн Маккефри, пишет такие слова через три десятилетия после развода, свидетельствует о его влиянии на нее как на личность и как на писателя. Упрямство не только помогло противостоять враждебно настроенному мужу, но и очень ярко проявилось в ее литературном вкусе и жанре, в котором она решила писать. В 1950-х и 1960-х годах женщинам не полагалось читать научную литературу, не говоря уже о том, чтобы работать в этой области. Большинство женщин, пишущих научную фантастику, таких как Андре Нортон или К. Л. Мур, скрывали свой пол за псевдонимами и инициалами. Эта практика продолжается и в двадцать первом веке: Дж. К. Роулинг, автор книг о Гарри Поттере, стала «Джей Кей» по настоянию своего издателя, который сказал: «Мальчики не читают книг, написанных женщинами».

В детстве Энн любила читать фэнтези и научную фантастику, поэтому, заново открыв для себя этот жанр в журнале «Гэлакси» в 1950-х годах, она моментально попалась на крючок. Особенно ей нравилось читать Андре Нортон, Айзека Азимова, Мюррея Лейнстера, Гордона Диксона и Джима Блиша. Она наслаждалась научной фантастикой из-за ее широты в отличие от стандартной литературной классики, которую полагалось читать девушке. «Я тоже думала, что смогу писать фантастику», — говорит она. В конце концов, ее специализацией не был английский. Она выбрала славянские языки, а дипломную написала по русской научной фантастике, роману «Мы». Но, возможно, самым важным для ее влечения к научной фантастике был контекст Второй мировой войны и зарождающейся холодной войны: в научной фантастике она находила оптимизм и надежду на побег из мира, который знала. «Мы уберемся с нашей планеты, — с надеждой писала она, — подальше от бедной, истерзанной войной Земли». В своей дипломной, написанной несколькими годами ранее, Энн выразилась более театрально, но процитировать ее стоит: «С разрушением мирового порядка, сначала войной, а затем ужасным осознанием последствий использования атомной энергии, Судьба действительно вознамерилась уничтожить существующую схему вещей».

Однокурсник Энн по колледжу, Фредди Бреннерман, говорит, что у студентов Рэдклиффа той поры проявилось «сильное стремление думать о социальной ответственности, желание быть лучше информированными... а затем выйти и что-то с этим сделать».

Как и Элис Адамс, другая писательница из класса 1947 года, Энн «хотела бы, чтобы мир был лучше». О боли и страданиях в реальном мире ей ежедневно напоминала живущая внизу Мэй Пэнбурн, из-за войны лишившаяся сына. То, что она сама оказалась в ловушке удушающего брака, усилило ее желание путешествовать в другие миры и создавать другие, лучшие общества.

==============================

Об Энн Маккфри написана ещё одна монография — сыном писательницы, программистом по профессии:

Тодд Маккефри "Хранительница драконов: Жизнь и мечты Энн Маккефри"

Todd McCaffrey. Dragonholder: The Life and Dreams (So Far) of Anne McCaffrey — New York: Del Rey, 1999

Todd McCaffrey. Dragonholder: The Life And Times of Anne McCaffrey — 2019, ISBN 978-1-70530520-1

Полный перевод книги Тодда Маккефри, с фотографиями писательницы, можно найти в сетевом фэнзине НИИЧАВО, № 12, 2026.