НАМ 30 ЛЕТ («Nowa Fantastyka» 268 (361) 10/2012). Часть 10
17. Статья польского журналиста Вавжинца Поджуцкого (Wawrzyniec Podrzucki), напечатанная на стр. 14—15, носит название:
Если бы в 1982 году была возможна гибернация, и какой-либо любитель научной фантастики позволил бы заморозить себя на тридцать лет, то после разморозки он обнаружил бы мир, отличающийся не только от того, который он покинул, но и от того, который предлагала научная фантастика того времени.
Наш гибернавт пережил бы двойной шок. Во-первых, при виде очевидных, немедленно бросающихся в глаза изменений, произошедших во время его криогенной спячки. И во-вторых, шок несколько недель спустя — немного побродив и осмотревшись, он пришел бы к выводу, что во многих отношениях реальность 2012 года так же далека от научно-фантастических предсказаний, как и три десятилетия назад.
Рак и СПИД по-прежнему с нами.
«Бегущий по лезвию» — блестящий фильм Ридли Скотта – вышел на экраны в 1982 году, но действие в нем происходит в 2019 году. Давайте вычтем несколько лет, потому что главные герои, то есть андроиды, наверняка были и раньше. И это приводит нас к 2012 году. Термин «андроид» здесь несколько вводит в заблуждение, потому что мы, современные люди, ассоциируем его, помимо операционной системы смартфона, с механико-кибернетической структурой, в то время как андроид, или репликант, из фильма — существо из плоти и крови. Однако эта кровь и эти кости (и всё остальное) — продукт передовой биоинженерии, разработанный от А до Я в лаборатории и собранный на конвейере.
Как это связано с современными реалиями? Да вроде бы никак. Нет сомнений в том, что в биологических науках достигнут значительный прогресс. Секвенирование полного генома человека стало важной вехой, хотя и не тем прорывом, которого ожидали. Это достижение можно сравнить с поиском карты без надписей. Мы видим всё, что можно увидеть, но всё ещё не совсем понимаем, как карту читать. Полностью расшифрованный генетический код должен был стать панацеей от всех наших недугов, но старые болезни, такие как рак, СПИД, болезнь Альцгеймера, болезнь Паркинсона, малярия и даже кариес, мучили нас в прошлом и продолжают мучить до сих пор. Мы всё ещё можем обсуждать широко распространённые генетические модификации тела, дизайнерские носы и уши или детей, созданных на заказ, только в рамках чистой фантазии.
Из этого не следует, что мы не манипулируем генами. Мы это делаем, и делаем это, главным образом, благодаря второму ключевому биологическому достижению последних тридцати лет: ПЦР (полимеразной цепной реакцией). Вкратце, это метод, позволяющий дублировать любой фрагмент ДНК миллиарды раз. Таким образом, то, что раньше было утомительной лабораторной работой, практически в одночасье стало быстрым, простым и, главное, дешевым, и биотехнологическая революция немедленно ускорилась. Однако она развилась не настолько быстро, чтобы в 2012 году мы уже гонялись за сбежавшими репликантами на улицах.
Кому имплант, кому?
Вопреки распространенному мнению, киберпанк был создан не в начале 1980-х Уильямом Гибсоном (элементы этого поджанра можно найти, например, в романе Альфреда Бестера 1956 года «Звезды — мое предназначение»), но, скажем так, именно он определил и укрепил наиболее характерные черты этого научно-фантастического направления. Одна из таких характерных черт — герои, представляющие собой сущие слоеные пироги биологии с электроникой, а иногда и механикой. Импланты, такие и этакие, с визорами, разъемами на затылке, эксабайтами оперативной памяти под черепом и титановыми ребрами. Короче говоря, киборги на полную катушку, и не через сто или тысячу лет, а совсем скоро, в первые десятилетия XXI века.
При всем уважении к продуктам творчества Гибсона и всем другим киберпанковским историям, мы до сих пор не приблизились к чему-то подобному даже на сто миль. Бионика, область, которая, скорее всего, могла бы создать киборгов, еще не достигла каких-либо впечатляющих результатов. Многое было написано, много сказано и много обещано людям, особенно инвалидам, на протяжении долгого времени, но все всегда заканчивается обещаниями. Единственным успехом, которым бионика может похвастаться за последние несколько десятилетий, является искусственное внутреннее ухо, так называемый кохлеарный имплант. Его имплантация сейчас стала рутинной процедурой и, действительно, настоящим благословением для людей, которые раньше ничего не слышали, а теперь слышат… хоть что-нибудь. Однако это «что-нибудь» так же тесно связано с опытом человека, который слышит с рождения, как звук лесопилок с «Маленькой ночной музыкой». Поэтому трудно считать это стопроцентным успехом, потому что даже в этом единственном случае природа не была покорена, не говоря уже о том, чтобы ее превзойти.
А где же искусственные глаза для слепых? Как известно, они находятся на стадии тестирования на крысах и мышах, и все они основаны на том или ином варианте CMOS-сенсора, который никак не может сравниться с сетчаткой. А где искусственные руки и ноги, протезы, которые лучше тех естественных, которые нам давали наши отцы и матери? Может быть появятся где-нибудь через тридцать лет, но уж точно не завтра, несмотря на заверения американского изобретателя Дина Камена (создателя скутера Segway), печально известного агентства DARPA или Массачусетского технологического института.
Подождите, а как же бегун и олимпийская суперзвезда Оскар Писториус (Oskar Pistorius)? Хороший пример, иллюстрирующий текущее состояние бионики, а также неутолимую жажду футурологической земли обетованной. Для многих энтузиастов Писториус, благодаря своим уникальным протезам, уже является par excellence киборгом, который дает большую фору всем натуралам. По сути, однако, он такой же киборг, как клоун на ходулях, роллер или парапланерист. Поэтому споры вокруг его допуска к Олимпийским играм неудивительны, ведь с таким же успехом можно было бы разрешить участие спортсмену-прыгуну, прикрепившему пружины к обуви. Вопрос о том, кто из людей со здоровыми нижними конечностями захочет поменяться ногами с Писториусом, риторический, поскольку вряд ли кто-то решится на такую замену. Эра добровольных ампутаций и массовой замены естественных конечностей супер-протезами еще не началась.
Далеки от киборгизации также пользователи “Google Glasses”, которые недавно порадовали энтузиастов дополненной реальности, считающих, что этот носимый на носу гаджет весьма вскоре превратится в невидимый имплант. К сожалению, до эры техносенсоров, постоянно подключенных к нашей нервной системе, еще так же далеко, как до Альфа Центавра.
В поисках «другой физики»
Физиков, как правило, можно разделить на две группы: теоретиков и экспериментаторов. Или, в соответствии с их собственным мнением, на тех, кто считает, что современная физика развивается очень хорошо, и тех, кто, наоборот, считает, что с таковым развитием далеко не все в порядке. Примечательно, что если мы наложим эти две группы друг на друга, то теоретики фактически совпадут с оптимистами, а экспериментаторы — с пессимистами. Это не случайно. Давайте рассмотрим главную проблему, которая мучает это научное сообщество гораздо дольше, чем последние тридцать лет: несовместимость двух крупнейших теоретических систем — общей теории относительности и квантовой механики. Каждая из них сама по себе позволяет, по крайней мере – удовлетворительно, описать мир, но никому пока еще не удалось объединить их в единое целое.
Плодотворной попыткой выхода из тупика выглядела теория струн -- ужасно сложная и совершенно неинтуитивная, но, как казалось на первый взгляд, предлагавшая шанс найти путь сквозь дебри. К сожалению, она сама заплутала в чаще, где начало теряться нечто очень важное. Это нечто очень важное — сам научный метод. Наблюдение => гипотеза => эксперимент=> проверка или опровержение, и da capo al fine это единственный путь, ведущий к более или менее объективной истине. Теория струн не предлагает никаких экспериментально проверяемых предсказаний. А для серьезного физика ни одна модель, какой бы элегантной и сложной она ни была, не стоит ни гроша, если ее нельзя проверить экспериментально.
Проблема в том, что теория струн и её производные (такие как М-теория), несмотря на отсутствие какого-либо вклада в знания, набирают популярность. Как объяснил Фримен Дайсон в интервью: «”струнники” сегодня доминируют, потому что всё, что им нужно, — это карандаш и лист бумаги, поэтому затраты на их найм ничтожны, а престиж для университетов значителен. Экспериментаторам же, с другой стороны, необходимо предоставить оборудование, а это значительная трата денег. Но именно последние двигают науку вперёд».
Для физиков-экспериментаторов такой поворот событий — трагедия, и это не единственная причина для беспокойства. Второй, гораздо более серьезный повод — это то, что они называют «кошмарным сценарием». Ну и что, если наша самая дорогая игрушка, Большой Адронный Коллайдер, после открытия бозона Хиггса не обнаружит ничего более интересного для нас? Нам понадобится еще более дорогостоящее оборудование, и на этот раз может оказаться, что никто не захочет за него платить. Между молотом непродуктивных ученых-«струнников» и наковальней сокращения бюджета, без каких-либо значительных открытий на горизонте — примерно так выглядит физика сегодня. Это печально, потому что в 1980-х годах не было никаких признаков того, что это может произойти.
Покорение космоса
Межпланетные и межзвездные путешествия, колонизация инопланетных миров — это соль научной фантастики, не так ли? Первый номер журнала “Fantastyka” вышел из печати через полтора года после первого полета злополучного космического челнока «Колумбия». В то время, когда людям не просто казалось, а они были глубоко убеждены в том, что космос наконец-то открыт и что вот теперь-то все и начнётся! Ну и что теперь? Мы и на шаг не приблизились к той космической инфраструктуре, развитие которой считалось почти само собой разумеющейся в начале 1980-х.
После катастрофы «Челленджера» космические полёты практически сошли на нет. Почему? Может быть, наша мотивация с самого начала была ошибочной? Может быть, мы в целом стали слишком осторожными? Может быть, космос слишком далёк, чтобы в долгосрочной перспективе удерживать интерес обычных людей? Конечно, телекоммуникационные спутники и GPS — это здорово, но где полёты на Луну или Марс? Кому это нужно? Не умаляя заслуг успешных беспилотных миссий, от «Вояджера» до «Кьюриосити», освоение космоса уже не то, каким было раньше. Энтузиазм исчез, стремление к романтическим приключениям угасло, политические приоритеты изменились, и, в конечном счёте, изменился и финансовый поток. Короче говоря: космонавтика больше не «крута», по крайней мере, для масс. В настоящее время единственная надежда, похоже, заключается в частном секторе и таких людях, как Илон Маск, основатель SpaceX, которые полны решимости воплотить свои мечты в действительность.
Искусственный интеллект
Вероятно и на воловьей шкуре не поместился бы список рассказов, романов и фильмов, в которых мыслящие машины играют главные и второстепенные роли. От горшкоголового робота из «Запретной планеты» и HALа из «Космической одиссеи» до Дэвида из «Прометея», от злобно-интеллектуальных калькуляторов Станислава Лема до чудовищных мозгов-матрешек Чарльза Стросса — перед нашими глазами проходит величественная процессия электронных интеллектов. Но только в воображаемых мирах научной фантастики, и нигде больше. Это несколько озадачивает, учитывая, что темпы развития компьютеров и вычислительных технологий поистине головокружительны. Однако это перестает удивлять, когда мы понимаем, что этот прогресс количественный, а не качественный. Количество транзисторов на квадратный сантиметр процессора, гигабайтов на жестком диске, объем оперативной памяти, количество пикселей в камере — все это увеличивается почти экспоненциально. А что насчет базового уровня? Достаточно сказать, что архитектура микропроцессора за прошедшие десятилетия практически не изменилась. Более того, некоторые его компоненты в точности совпадают с теми, что использовались в первых ламповых «электронных мозгах»!
Да, сегодня существуют и другие системы, работающие по несколько иным принципам, такие как нейронные сети или биологические компьютеры, но 99,9% из них — экспериментальные системы, находящиеся только в научно-исследовательских и опытно-конструкторских центрах. Впрочем, они тоже не думают; они просто выполняют работу по алгоритму, заданному им людьми, как и все другие компьютеры прошлого, настоящего и, вероятно, будущего, потому что они не являются и, скорее всего, никогда не будут какими-то там мозгами, а обычными счетными устройствами, умеющими только совершенно бессознательно складывать и вычитать. Сегодня они работают в миллиарды раз быстрее, чем в начале 1980-х, но новейший Mac не умнее старой “Amiga” или “ZX Spectrum”, так же как и те не были умнее ENIACа. Увеличение вычислительной мощности почти наверняка не приведет к появлению синтетического интеллекта, вопреки, например, убеждениям трансгуманистов. Однако это обеспечит еще более быстрое выполнение программ, написанных людьми, и благодаря этому, возможно, со временем мы перестанем называть знаменитого представителя искусственного интеллекта, “Cleverbot”, идиотом уже после минуты разговора, как это делаем сейчас.
А разве должно было быть иначе?
Итак, что же там с этим самым нашим размороженным парнем? Вероятно он сел на скамейку в тени Золотой Террасы и задумался над тем, не обманула ли его научная фантастика? Всё должно было выглядеть иначе, каким-то более футуристичным, с большим шиком. С другой стороны, он может винить только себя за то, что поверил в пророков и ясновидящих, которыми они, по сути, не являются. У них нет волшебных хрустальных шаров, и они не показывают учёным, куда идти, а скорее смиренно следуют за наукой, пытаясь, более или менее успешно, экстраполировать то, что известно «здесь и сейчас».
цитировать