Наполненный зловещим бормотанием, тревожимый сотрясающим землю громом, огромный и мрачный ландшафт простирался вокруг в бесконечной тьме и унынии. По этому ландшафту на большой скорости двигалась гороподобная фигура Доминуса — массивная, тяжёлая тень, более тёмная, чем сам мрак, угрюмо величественная, обладающая абсолютной властью. Над ним в непроницаемом небе, багровом и удушающе близком, то и дело вспыхивали и разряжались полотнища громадных молний, поглощаемых далёкими холмами. За мгновение до того как какое-нибудь существо поглощало электрическую вспышку, сумрак на мгновение рассеивался, очерчивая неровные пространства почти бесплодной почвы. Доминус, однако, не извлекал никакой сенсорной выгоды из этих вспышек; его органы восприятия охватывали более широкий и надёжный диапазон впечатлений.
Проносясь по своим владениям, он разбрасывал по обе стороны от себя генетический материал, чтобы подавить эволюционную активность, гарантируя этим отсутствие возможности возникновения любых форм жизни, которые могли бы причинить ему неудобства или помешать его движению по выбранному им пути, которым он двигался. Эта дорога, построенная им самим как один из главных инструментов контроля над окружающей средой, охватывала все восемь тысяч миль единственного континента планеты и имела на всём своём протяжении ширину в четверть мили; через нерегулярные промежутки времени боковые дороги ответвлялись от неё к наиболее крупным полуостровам. Поскольку вещество дорожного полотна было квазиорганическим, выдавленным на грунт специально приспособленными для этого органами, Доминус мог мгновенно почувствовать любое нападение, повреждение или неприемлемое происшествие, случившееся на любом его участке.
Покинув бесконечную равнину, дорога сначала волнообразно шла по череде холмов, повторяя рельеф местности, а затем устремилась вниз, в гигантскую чашеобразную долину. Здесь сумрак приобрёл темноту ямы, но формы жизни были более изобильны. В свете мерцающих вспышек молний или при более рассеянном излучении, используемом Доминусом, можно было увидеть, как они крадутся там, в долине, — россыпь уникальных фигур. Они были абсолютно неподвижны, так как никто не осмеливался пошевелиться, пока Доминус проходил мимо. В нескольких лигах дальше по курсу замигали огоньки и появились радиоимпульсы — это более могущественные сущности, жившие на склонах долины, сигнализировали о своей покорности.
Доминус обильно оросил долину генетической взвесью, а затем понёсся вверх по противоположному склону. Когда он вылетел на плоскогорье, совсем рядом с шипением ударила мощная молния; он поймал её одним из своих проводников и сохранил заряд в аккумуляторах. Именно тогда, когда он мчался прочь от долины, его радарное чутьё засекло неопознанный объект, спускающийся сквозь облачную пелену. Озадаченный, Доминус сбросил скорость почти до ста миль в час. Это было первое необычное событие за несколько тысячелетий. Поначалу он не мог его объяснить.
Странность заключалась в том, что объект был очень большим: ненамного меньше самого Доминуса. (Его форма, хотя и была ему в новинку, не имела значения — даже на том низком, контролируемом уровне мутаций, который он допускал, продолжали развиваться тысячи различных форм жизни.) Кроме того, он двигался по воздуху без видимой помощи каких-либо крыльев. Да и вообще, существо такой массы не могло быть поднято любыми крыльями.
Где оно эволюционировало? В небе? Крайне маловероятно. Изобилие летающих форм, которые когда-то проводили время своей жизни, летая в чёрном, насыщенном статическим электричеством слое облаков, благодаря Доминусу почти вымерло. На протяжении веков его подавляющий мутации туман, поднимаясь на ветрах, накапливался там, поэтому без устойчивой скорости мутаций летающие формы не смогли пережить губительное воздействие окружающей среды и друг друга.
Тогда откуда оно взялось? Из какой-то части континента, за которой Доминус вёл слишком слабое наблюдение? В этом он тоже сомневался. Сущность, которую он наблюдал, не могла развиться без многих поколений мутаций, что наверняка привлекло бы его внимание ещё до этого момента.
Океан тоже был не более вероятным источником. Да, Доминус не вёл там наблюдения. Но для выживания на поверхности суши требовался огромный генетический опыт. Появляющиеся амфибии были лишены такого опыта и не могли закрепиться на берегу. По этой причине океаническая эволюция, похоже, смирилась с чисто подводным существованием.
Оставалась ещё одна возможность: пустота за пределами атмосферной оболочки. Для Доминуса эта возможность была чисто теоретической, не несущей никакой эмоциональной окраски. Этот мир до сих пор поглощал его психическую энергию: это была жизнь и существование.
Из-за этой двусмысленности Доминус не стал действовать немедленно, сдержав мощные инстинктивные порывы. Впервые за тысячелетия прервав свой всеконтинентальный патруль, он последовал за объектом к месту его посадки. Затем терпеливо устроился на месте в ожидании развития событий.
Элиот Харст точно знал, где искать Бальбейна. Он поднялся по изогнутому пандусу в верхнюю часть куполообразного космического корабля и открыл дверь. Инопланетянин стоял у большого смотрового окна, глядя на бушующую полуночь Пятой (в какой бы системе они ни находились, экипаж всегда называл планеты по порядку от их светила).
Облака светились пятнами, словно среди них взрывались бомбы; повсюду гремел и грохотал гром. Однако высокий, худой инопланетянин игнорировал всё это. Его внимание было приковано к гигантскому организму, который они уже окрестили Доминусом, осевшему на грунт примерно в миле от них. Элиот знал, что тот может неподвижно смотреть на него часами.
— Эксперимент всё-таки удался, — сказал он. — Хотите взглянуть?
Бальбейн оторвал взгляд от иллюминатора и посмотрел на Элиота. Он был родом с планеты звезды, которая для Элиота была лишь номером в каталогах Солнечной системы. Его лицо было частично скрыто лёгкой дыхательной маской, которую он носил в корабельной атмосфере. (Похоже, все инопланетяне считали, что человеческие существа более чувствительны к дискомфорту, чем они сами: на корабле всё было направлено на создание удобства для Элиота и его ассистентки Алани). Но над маской были видны яркие, птичьи глаза Бальбейна, сверкавшие в его костлявом, хрупком и совершенно нечеловеческом черепе.
— Результат положительный? — пропел он странно глухим, резонирующим голосом.
— Похоже на то.
— Всё именно так, как мы уже знали. В настоящее время я не желаю видеть потомство, но спасибо, что сообщили мне.
С этими словами он вернулся к иллюминатору и, похоже, резко перестал замечать присутствие Элиота.
Вздохнув, землянин покинул каюту. Пройдя несколько ярдов по галерее, он остановился у второй двери. Позвонив в колокольчик, чтобы объявить о своём присутствии, он вошёл в маленькую пустую келью и передал то же сообщение её обитателю.
Абрак прибыл со звезды, столь же далёкой от звезды Бальбейна, как она сама была далека от Солнечной системы. Полный его рост составлял менее пяти футов, а кожа напоминала вельветовую ткань: вся в аккуратных складках и волнистых прожилках. В данный момент он сидел на корточках на голом полу, его скелетоподобные ноги с двойными суставами были подогнуты под тело необычайным способом, который Элиот находил совершенно гротескным.
Голос Абрака был напевным и плавным, в нём звучали пугающие инфразвуковые колебания, которые заставляли человеческого слушателя чувствовать себя неловко и испытывать лёгкое головокружение. Элиот знал, что Абрак, пожелай он того, мог бы убить его, просто разговаривая с ним: издавая тихие вибрации на частоте, способной вывести из строя его внутренние органы.
— Значит, картина, которую мы построили, подтвердилась? — ответил он на появление Элиота, повернув к землянину похожее на собачье лицо в маске.
— В этом почти нет сомнений.
— Я осмотрю потомство.
Инопланетянин поднялся одним плавным движением.
Элиот уже решил, что нет смысла докладывать пятому члену команды, Зиду, третьему из негуманоидов. Тот, похоже, больше не проявлял никакого интереса к их исследованиям.
Он пошёл первым обратно вниз по соединительным пандусам через внутренние помещения космического корабля, которые в последнее время казались ему всё более унылыми. Всё больше и больше они напоминали ему наспех построенное бомбоубежище, лишённое украшений, грубо сработанное, мрачное и гулкое.
Этот корабль построили сородичи Бальбейна. Элиот помнил своё волнение, когда узнал о его назначении, и волнение это удвоилось, когда выяснилось, что у него есть шанс присоединиться к его экипажу. Ибо корабль путешествовал от звезды к звезде в поисках знаний. И по мере своего путешествия он время от времени принимал на борт учёных из достаточно развитых цивилизаций, если те могли стать полезными членами команды. Пока что, помимо Бальбейна, в неё входили Зид, Абрак (ни одно из этих имён не было их настоящим, непроизносимым именем, являясь лишь удобными для людей транслитерациями или слоговыми эквивалентами) и, конечно же, Элиот и Алани.
Алани была для Элиота одним из дополнительных преимуществ их путешествия. Другое заключалось в том, что по возвращении в Солнечную систему они привезут с собой колоссальный массив данных, значительное число открытий и обретут бессмертную славу. Инопланетяне, признав тот факт, что человеческая сексуальность нуждается в удовлетворении больше обычного, предложили разрешить пару мужчина-женщина в качестве вклада от Солнечной системы. Элиот обнаружил, что его перспектива благородного сурового испытания оказалась значительно смягчена мыслью провести это время наедине со своей выбранной напарницей по команде, Алани Лейтнер, жизнерадостной, общительной, с IQ 190 (чуть выше, чем у самого Элиота) и опытной исследовательницей широкого профиля. Идеальная помощница для него, как заверила его отборочная комиссия, и он не нашёл причин не согласиться с их вердиктом ни тогда, ни позже.
Но настоящий трепет вызывала сама задача: участие в путешествии за открытиями, преодолевающем расовые барьеры, воодушевляющая демонстрация того, что везде, где возникает разум, он формирует одно и то же стремление: познать, исследовать, раскрыть Вселенную.
Разум есть разум: универсальная константа.
К сожалению, они с Алани, казалось, отдалялись от своих инопланетных спутников, понимая их всё меньше и меньше. Истина заключалась в том, что они с Алани делали всю работу. Они прибывали в систему и начинали её обзор; однако интерес остальных очень быстро угасал, и люди оставались один на один с проведением всех реальных исследований, выводами и составлением отчётов без всякой посторонней помощи. Собственно говоря, Зид теперь вообще почти ничем не интересовался и не выходил из своей каюты месяцами напролёт.
Элиот находил это совершенно необъяснимым, тем более что Бальбейн и Абрак, которые оба поразили его силой своего интеллекта, признавали, что с момента отлёта из Солнечной системы было открыто много нового.
У подножия пандуса он провёл Абрака в лабораторный сектор. Там их встретила Алани Лейтнер: широкий, слегка капризный рот на бледном лице; крупный нос, спокойные карие глаза и каштановые, почти рыжеватые волосы, ровно подстриженные на затылке. Даже под белым лабораторным халатом достоинства её фигуры были очевидны.
Несмотря на то, что лаборатория была построена из того же похожего на бетон материала, что и остальная часть космического корабля, она выглядела более весёлой, поскольку служила рабочим местом. В дальнем конце находилась испытательная камера. Абрак направился туда и заглянул в толстое окно. Родительский экземпляр, с которого они начали, лежал у стены круглой камеры, по-видимому, умирая после своих усилий, связанных с деторождением. Он был размером с собаку, но походил на паука, с добавлением выступающей сзади ткани, из которой прорастал неопрятный пучок похожих на антенны датчиков.
Его потомок, лежавший неподвижно в нескольких ярдах, не имел абсолютно никакого сходства с паукообразным зверем. Плотный на вид объект в форме тапочка, несколько меньший, чем родитель, он мог быть не более чем куском дерева или металла.
— Пока ещё слишком рано говорить о том, на что он способен, — сказала Алани, присоединяясь к ним у окна.
Абрак некоторое время молчал.
— Не может ли это быть личиночной, незрелой стадией, что объясняет отсутствие сходства? — предположил он.
— Это, конечно, вполне возможно, — ответил Элиот. — Но мы думаем, что такая возможность маловероятна. Во-первых, мы практически уверены, что потомок уже был взрослым и полностью или почти полностью развившимся, когда родился. Во-вторых, тот факт, что родитель вообще смог размножиться, является довольно убедительным подтверждением нашей теории. С учётом всего остального, что мы знаем, я не склонен принимать какое-либо другое объяснение.
— Согласен, — ответил Абрак. — Значит, мы должны окончательно признать, что Базовая Полярность не действует здесь, на Пятой?
— Совершенно верно.
Хотя к настоящему времени он уже должен был привыкнуть к этой мысли, голова у Элиота всё ещё шла кругом, когда он думал об этом и обо всём, что из этого вытекало.
С научной точки зрения понятие Базовой Полярности во всём, что касалось Солнечной системы, восходило к Центральной Догме. В негативном смысле оно также восходило к связанному с ним вопросу Кёстлера, поставленному в конце двадцатого века.
Центральная Догма, представлявшая собой краеугольный камень генетики, гласила: взаимодействие между геном и сомой было дорогой с односторонним движением. Гены формировали тело. Но ничто, принадлежащее телу, или что-либо, что оно испытывало, не могло изменить гены или оказать какое-либо влияние на следующее поколение. Таким образом, не существовало наследования приобретённых признаков; эволюция осуществлялась на протяжении чрезвычайно длительных периодов времени посредством случайных мутаций, вызванных космическим излучением, или в результате химических аварий в самой субстанции гена.
Почему, спрашивал Кёстлер, это должно быть так? Существо, что могло бы перестраивать свои гены, наделяя потомство средствами справляться с опасностями, которые оно испытало, получило бы огромное преимущество в борьбе за выживание. Рассуждая дальше, существо, которое могло бы поднять на новый уровень саму жизнь и произвести таким образом более совершенный тип, получило бы ещё большее преимущество. Кроме того, Кёстлер утверждал, что прямое изменение генов должно быть совершенным в пределах возможностей органической жизни с использованием химических агентов.
Таким образом, отсутствие подобной политики в органической жизни было направлено против выживания, являясь любопытным, вопиющим пренебрежением со стороны природы. Загадка была разрешена современниками самого Кёстлера следующим образом: если бы сома на основе своего опыта модифицировала несущую гены ДНК, то эта модификация должна была бы планироваться и выполняться инстинктивными функциями нервной системы или тем, что соответствовало этим функциям у любого мыслимого существа. Но ни инстинктивный мозг высших порядков, ни примитивные ганглии низших не обладали компетенцией для выполнения этой работы: действуя исключительно на основе реакций, обусловленных прошлым, они не имели представления о будущем и не смогли бы связать опыт с генетическими изменениями. Следовательно, жизнь зависела от случайных влияний: радиации и случайностей.
Чтобы прямое изменение генов было успешным, утверждали оппоненты Кёстлера, потребовалась бы некоторая форма интеллекта. Примитивные животные не обладали им; если животное, изменяющее гены, и существовало, то этим животным был человек, и он действовал не через врождённые телесные силы, а путём искусственного манипулирования хромосомами. Но даже тогда его усилия были частичными и неумелыми: искоренение дефектных генов для исправления участившихся случаев уродств, да создание нескольких новых животных, которые быстро заболевали и умирали.
И на этом всё дело с вопросом Кёстлера было тихо забыто. Центральная Догма была восстановлена в правах не просто как произвольный факт, но как необходимый принцип. Если вопрос Кёстлера и имел какой-то результат, то это было признание Базовой Полярности: полярности между индивидуумом и видом. Потому что именно вид, а не индивидуум должен был быть инструментом эволюции. Если бы Центральная Догма не соблюдалась, то биологическим видам вообще не нужно было бы существовать (как, к слову, и сексу). Скорость изменений была бы настолько стремительной, что не было бы ничего, что удерживало бы их вместе, а любые из тех, что ещё существовали из-за какой-то старомодной неизменности их генов, были бы быстро уничтожены. И действительно, Базовая Полярность, казалось, была фундаментальной формой жизни повсюду во Вселенной, что подтверждали Бальбейн, Абрак и Зид.
Элиот подумывал о том, чтобы переименовать Пятую в «Планету Кёстлера».
На планете, где все следы прошлого могли быть стёрты за одну ночь, они, вероятно, никогда не узнают в точности, что произошло на ранних этапах биологической эволюции Пятой, что позволило свергнуть Центральную Догму. Предположительно, инстинктивные функции развили не интеллект в чистом виде, а своеобразный вид связи между их опытом взаимодействия с внешним миром и микроскопическим кодированием зародышевой плазмы. Как отметила Алани, это должно было случиться всего один раз, что могло произойти даже на бактериальном уровне. Потомство одной-единственной особи быстро вытеснило бы всю остальную фауну. В последовавшем за этим взрыве органического развития оставалось бы сделать лишь короткий шаг к тому, чтобы изменение генов стало по-настоящему изобретательным; а вскоре после этого для обслуживания данной потребности возникли бы и интеллектуальные способности.
Прошло некоторое время, прежде чем им пришла в голову мысль, что Пятая может быть планетой, населённой единичными экземплярами видов; иными словами, на ней вообще на было видов. Им повстречался один четырёхглазый горностай; один слоноподобный ужас; один прыгающий рог; одно одеяло (так они назвали существо, которое большую часть времени просто лежало на земле). Фактически, существовало ошеломляющее разнообразие форм, из которых можно было найти только по одному образцу. Но из этого правила было одно или два исключения — ну или так они думали. Они засняли на видео шесть экземпляров одного типа многоногих змей. Лишь позже они обнаружили, что сходство между ними было случаем имитации, конвергентной эволюции среди животных, в остальном никак не связанных между собой.
Поэтому они были вынуждены с неохотой принять свидетельства своих глаз, а позже и электронного микроскопа. Но только сейчас, в последний час, Элиот убедился в этом на все сто процентов.
Ещё одна вещь, которая заставляла его проявлять осторожность, — это уровень знаний и интеллекта, согласующийся с данным уровнем биологической инженерии. Он ожидал, что каждое существо на планете продемонстрирует интеллект, по крайней мере, эквивалентный человеческому. Вместо этого животные здесь были именно животными. Умными, свирепыми, но довольствующимися обитанием в своих экологических нишах и не проявляющими интеллектуального склада ума.
Все, кроме Доминуса.
Они называли его Доминусом, потому что он имел вид владыки всего, что можно было видеть. Он должен был весить не меньше тысячи тонн. Он также был владельцем дорожной системы, которую они поначалу приняли за свидетельство существования цивилизации или, по крайней мере, её остатков. Теперь, однако, было ясно, что дорога была собственной идеей Доминуса — или, что более вероятно, его родителей.
Великий зверь продемонстрировал своё понимание, когда они вышли наружу и попытались поймать экземпляры для лабораторных исследований. Это занятие оказалось опасным и почти невыполнимым. Все представители фауны Пятой были величайшими экспертами во Вселенной по части того, как не быть убитыми, пойманными или загнанными в ловушку, отвечая не просто когтями, клыками и скоростью уклонения, но и электричеством, ядовитым газом, инфразвуком (фирменная специализация Абрака), едкими веществами различных типов, которые они до сих пор не классифицировали, но очень их напугавшими, толстыми нитями неизвестных веществ, быстро вылетающими из прядильных органов и переносимыми ветром, пулями из чистого железа, выбрасываемыми из похожих на дикобразьи игл со скоростью винтовочных пуль, и — хотите верьте, хотите нет — органически генерируемыми лазерными лучами.
Отступив после одной из своих вылазок под силовой щит космического корабля, охотники уже были готовы сдаться и вернуться внутрь.
Алани тогда сказала:
— Давайте уберёмся с этой планеты, пока одна из этих тварей не ударила по нам термоядерным лучом.
И тогда Доминус начал действовать. Ринувшись вниз с вершины холма, где припарковался, словно сам был холмом поменьше, он двинулся вперёд, гоня перед собой нескольких относительно некрупных животных. Наконец они оказались почти у ног учёных и тут же упали без сознания. Затем Доминус вернулся на вершину холма, где с тех пор и пребывал в неподвижности. И Элиот, к своему изумлению, почувствовал тот же трепет и ощущение запредельного превосходства, которые ошеломили его при первом прибытии звёздного корабля Бальбейна.
Доминус понял их желания! Он помогал им!
Вполне возможно, что с ним можно было бы установить контакт. Но с решением этой проблемы приходилось подождать. Они затащили существ внутрь и поместили их под надлежащий контроль. Затем Элиот и Алани немедленно принялись за работу.
Гены существ следовали стандартной схеме, производимой материей на всех планетарных поверхностях: кодированные спирали, образующие группу хромосом. Код был дуплетным, а не триплетным, как на Земле, но само по себе это не было необычным; гены Абрака тоже содержали дуплетный код. Более примечательным было то, что единственная гонада включала в себя молекулярную фабрику, огромную по микроскопическим меркам, способную направить химического оператора к любому конкретному гену в выбранной зародышевой клетке. И, кроме того, можно было различить цепочку команд, передающуюся в спинной хребет (там, где он был) и оттуда в мозг (там, где он был).
Элиот записал в своём журнале:
У меня складывается впечатление, что мы являемся свидетелями довольно поздней стадии эволюционного развития Пятой. С одной стороны, жизнь здесь относительно скудна, как будто ожесточённая конкуренция скорее проредила её, чем увеличила численность, приведя к более сдержанному режиму существования. Здесь нет хищников; оборонительные мутации со стороны потенциальной добычи, без сомнения, сделали бы плотоядность невыгодной. Растительность на Пятой соответствует Базовой Полярности и, следовательно, предположительно существовала до свержения Центральной Догмы, но она выживает пятнами в виде кустарниковых саванн и нескольких небольших лесов, а во многих районах вообще отсутствует. Большинство животных контролируют участки растительности, которые защищают от всех пришельцев бесконечным арсеналом естественного оружия, но едят они только для того, чтобы получить материалы для строительства тела — белки и микроэлементы — а не для обеспечения его энергией, которую получают, впитывая повсеместные грозовые разряды. Некоторые животные вообще отказались от какой-либо зависимости от внешней пищевой цепи: они сами осуществляют весь анаболический процесс, получая необходимые элементы и минералы из почвы и воздуха и метаболизируя все требующиеся им вещества, используя энергию тех же молний.
Нам пришло в голову, что все животные здесь потенциально бессмертны. Старение — это видовая характеристика, продолжительность жизни скорректирована здесь с максимальной выгодой для вида, а не для индивидуума. Если все наши выводы верны, организм на Пятой продолжал бы жить самодостаточной жизнью до тех пор, пока не столкнулся бы с какой-либо насущной острой необходимостью, с которой он не в состоянии справиться; только тогда он воспроизвёлся бы, чтобы создать более талантливую версию себя, и после этого, возможно, позволил бы себе умереть. Эта мысль наводит на размышления, что проверка возможна.
Организм-тапочек был результатом такой проверки. Они поместили паукообразную тварь в камеру и подвергли её стрессу. Воздействовали на неё давлением, теплом, снарядами и различными другими неудобствами, подсказанными деталями её метаболизма. И ждали, чтобы увидеть, отреагирует ли оно «зачатием» и, в конечном счёте, рождением другого существа, более совершенного, чем само.
Конечно, новый организм должен был быть спроектирован так, чтобы прежде всего достичь одной цели: сбежать. Элиоту теперь было любопытно посмотреть, как «тапочек» попытается это сделать.
— Не может ли это быть опасным? — мягко спросил Абрак.
Элиот щёлкнул выключателем. Толстая плита тусклого металла скользнула вниз, закрывая окно. Вместо этого они могли продолжать наблюдение через видеоэкран.
— Я хотел бы посмотреть, как он проберётся сквозь это, — похвастался он. — Углеродный и титановый сплав толщиной в фут. Он им окружён.
— Ты действуешь слишком прямолинейно, — сказал Абрак. — Возможно, зверь прибегнет к хитрости.
Алани глубоко вздохнула, отчего её полная грудь соблазнительно натянула ткань халата.
— Ну и что теперь? — спросила она. — Мы здесь уже шесть месяцев. Я думаю, мы разгадали главную тайну этого места. Не пора ли нам двигаться дальше?
— Я бы хотел остаться подольше, — задумчиво сказал Элиот. — Хочу посмотреть, сможем ли мы войти в контакт с Доминусом.
— Но как? — спросила она, садясь на скамью, взмахнув при этом рукой. — Общение — это видовая характеристика. Он, вероятно, никогда не поймёт, что такое язык.
— И всё же он уже оказал нам помощь, так что в каком-то смысле мы можем общаться, — возразил Элиот.
Абрак издал предупреждающий звук. Что-то происходило на экране, показывающем испытательную камеру.
Организм-тапочек решил действовать. Плавно скользнув к дальней части камеры, той, что была ближе всего к обшивке корабля, он прижал свой сужающийся конец к стене. Внезапно носок тапочка вспыхнул интенсивным сиянием, слишком ярким для видеокамеры. Мгновение спустя клубы дыма поднялись и заполнили камеру, скрывая всё из виду.
К тому времени, когда дым рассеялся настолько, что наблюдатели смогли хоть что-то увидеть, тапочек уже покинул камеру и, следовательно, вышел через обшивку корабля, пропалив канал, края которого всё ещё были раскалены добела.
— Я думаю, — мрачно сказал Элиот, — это как раз мог быть термоядерный луч или что-то не менее эффективное.
Он неуверенно замолк. Затем распахнул шкаф и начал вытаскивать снаряжение.
— Живее, — сказал он. — Мы идём за нашим экземпляром.
— Но он убьёт нас, — запротестовала Алани.
— Не в том случае, если Доминус снова поможет нам. И почему-то мне кажется, что он поможет.
«Доминус — разумное существо, — твердил он себе. — Разумные существа мотивированы любопытством и чувством сотрудничества с другими разумными существами». Его охота за тапочком на самом деле была вызвана скорее желанием подтолкнуть Доминуса к новому сотрудничеству с ними, чем каким-либо интересом к возвращению самого тапочка, который к этому времени вполне мог быть уже далеко.
— Но, поймав это существо заново, как вы его удержите? — поинтересовался Абрак, многозначительно глядя на зияющую дыру в камере.
— Мы будем держать его под действием успокоительных, — сказал Элиот, застёгивая защитный костюм.
Через несколько минут он стоял у подножия космического корабля. Помимо защитного костюма, Элиот был вооружён пистолетом, стреляющим недавно подготовленными усыпляющими дротиками (они сработали на родителе тапочка после биохимического анализа существа), и цилиндром, который выбрасывал титановую сеть.
Несмотря на меньший энтузиазм, Алани и Абрак всё же последовали за ним, вопреки его отказу от помощи девушки. Абрак был без защиты, не нёс оружия и полагался на свою хлипкую корабельную маску, которая должна была справиться с атмосферой Пятой.
Вокруг них всё гремело, мерцало и вспыхивало. К удивлению Элиота, тапочек можно было увидеть менее чем в ста ярдах, он спокойно лежал в лучах их фонарей.
Элиот взглянул вверх, на тушу Доминуса, затем решительно шагнул вперёд, слыша шаги остальных за своей спиной.
Там, на холме, Доминус начал двигаться. Элиот остановился и ликующе уставился на него.
— Элиот, — пропел Абрак у его локтя, — я настоятельно рекомендую проявить осторожность. А именно, советую вернуться на корабль.
Элиот ничего не ответил. Его мысли лихорадочно неслись в голове: он размышлял, каким образом следует отблагодарить Доминуса, когда огромный зверь поймает тапочек и вернёт его им.
Он был совершенно, совершенно не прав.
Доминус остановился на некотором расстоянии и вытянул язык или щупальце, которое двигалось на уровне земли слишком быстро, чтобы глаз мог за ним уследить. Чуть более чем за секунду или две оно промелькнуло по песчаной почве и чахлой траве, схватило Алани, оторвало от земли и унесло прочь прежде, чем крик успел сформироваться в её горле. Элиот смутно заметил, что щупальце по всей длине было покрыто извивающимися червеобразными отростками.
Даже когда Алани уже затягивало внутрь тела Доминуса, Элиот всё ещё бежал вперёд, дико вопя и стреляя из своего пистолета с дротиками. Сзади послышались лёгкие шаги; удивительно сильные, костлявые руки сдержали его.
— Это бесполезно, Элиот. Доминус забрал её. Он не то, что ты думал.
С самого начала Доминус понял, что массивный объект, который, как он теперь должен был признать, прибыл из-за пределов атмосферы, сам по себе был не формой жизни, а творением какой-то формы жизни. Эта идея уже была ему знакома: подобные артефакты являлись редкостью на его планете — биологическая эволюция была проще, — но был краткий период, когда они плодились, достигая всё более высоких порядков сложности, пока едва не опустошили континент. Доминус всё ещё удерживал в себе все знания своих предков на этот счёт, сохранявшиеся в его избыточных генах.
Из творения вышли, несомненно, органические сущности, и именно в этом крылась загадка: их было несколько. Доминус провёл некоторое время, размышляя над этим необъяснимым фактом. Кто же тогда был владельцем творения? Он отметил, что в определённых пределах все чужеродные формы жизни имели сходство друг с другом, и напомнил себе, что экологическая конвергенция была редким феноменом в его собственных владениях. Могла ли эта конвергенция зайти дальше, породив своего рода совместное экологическое действие (он с трудом сформировал это понятие) между сущностями, занимающими одну и ту же экологическую нишу? Он рассудил, что ему не следует питать никаких предвзятых представлений о путях, которыми могла бы пойти эволюция в невообразимо чуждых условиях. Возможно, здесь имеет место какая-то связь, ещё более непонятная для него.
Поэтому он проявлял терпение, ревниво наблюдая, как формы жизни исследуют часть его владений на летающем артефакте, но ничего не предпринимал. Затем они попытались, но не смогли поймать несколько местных организмов. Желая посмотреть, что произойдёт, Доминус сам доставил им нескольких.
Когда он увидел мутировавшую форму жизни, появившуюся из творения в попытке к бегству, он понял, что всё произошло так, как он и ожидал. Пришельцы, должно быть, провели генетический анализ всех своих образцов. Массивное творение было изолировано от подавляющих мутации генов Доминуса, и внутри этого изолированного объекта они провели эксперимент, поместив один из образцов в сложную ситуацию и побудив его к размножению.
Доминус больше не мог сдерживаться. Он отдал тапочку суровый приказ оставаться на месте. Тот был в достаточной степени сыном своего отца, чтобы знать, каковы будут последствия неповиновения. Появились три инопланетные формы жизни, занятые погоней. Для начала Доминус взял одну из пары тех, что были почти идентичны.
Алани Лейтнер плавала глубоко внутри тела Доминуса в своего рода протеиновом желе. К счастью, она была полностью мертва. Тысячи тонких, как нервы, усиков проникли в её тело, чтобы провести краткое, но адекватное исследование сомы. В то же время миллиарды и миллиарды РНК-операторов мигрировали в её гонады (их было две) и просочились на генетический уровень, где с абсолютной полнотой проанализировали хромосомы.
— Он убил её, — повторял Элиот потрясённым, бормочущим голосом. — Он убил её.
Абрак убедил его вернуться на корабль. Они обнаружили, что Бальбейн оставил своё бдение и расхаживал по центральной каюте, расположенной над лабораторией. Его птичьи глаза сверкали необычным пылом, когда он глядел на них.
— Мы не можем больше медлить, — прозвучал его голос. — Качества Доминуса неоспоримы. Ощущение его присутствия подавляет. Следовательно, мои поиски окончены. Я возвращаюсь домой.
— Нет! — пропел вдруг Абрак столь резким тоном, какого Элиот от него никогда раньше не слышал. — Эта планета также таит в себе обещание удовлетворить наши потребности.
— Твоё место второе. Я положил начало этой экспедиции, а потому у меня преимущественное право.
— Посмотрим, кто у кого перехватит права, — гавкнул Абрак.
Хотя суть этого спора ускользала от Элиота, он был сбит с толку, видя, как эти двое, кого он считал бесстрастными людьми (существами, во всяком случае) науки, ссорятся и рычат, как дикие собаки. Свирепость была настолько осязаемой, что он очнулся от своего оцепенения и примиряюще замахал руками, словно пытаясь разнять их.
— Джентльмены! Разве так должна вести себя научная экспедиция?
Инопланетяне взглянули на него. Маска Бальбейна стала влажной — возможно, от каких-то выделений в результате эмоций — и частично прозрачной. Через неё Элиот увидел зияющий квадратный рот, который никогда не закрывался.
— Давай посмеёмся, — сказал Бальбейн, обращаясь к Абраку.
Они оба разразились ритмичными, хриплыми толчками выдыхаемого воздуха; это был скрипучий монотонный звук, лишённый веселья, жуткая имитация человеческого смеха. Ни один из их видов, насколько знал Элиот, не был наделён чувством юмора; один или два раза до этого он слышал, как они использовали это его подобие, чтобы указать в человеческой речи места, где, по их мнению, смех был бы уместен.
Он почувствовал озноб. Сейчас от этих двух существ, которых раньше он считал товарищами, на него повеяло ощущением чужеродности.
Бальбейн сделал неопределённый жест.
— Мы знаем, что ты судишь о нас по своим собственным меркам, — сказал он, — но это не так. Как и ты, каждый из нас отправился в эту экспедицию, чтобы удовлетворить страстные желания, присущие нашим видам. Но эти желания отличаются от твоих, и даже одно от другого…
Его голос смягчился и стал почти ласковым. Слегка наклонив голову, он указал на переборку корабля, как бы направляя внимание Элиота наружу.
— Попытайся представить, что означает эволюция здесь, на Пятой. Для создания нового биологического изобретения требуются не эоны или миллионы лет, а всего лишь несколько месяцев. Здесь нет Базовой Полярности, чтобы смягчать удары жизни, а конкуренция настолько интенсивна, что Пятая является самым суровым испытательным полигоном во Вселенной. Результат всего этого должен быть очевиден. То, что мы видим здесь, — это наиболее эффективный, потенциально самый мощный источник жизни, который только может существовать. И Доминус — венец этого процесса. Самая нетерпимая, самая доминирующая, — он сделал особый акцент на этом слове, — сущность, которую только может породить Вселенная!
— Доминирующая? — эхом повторил Элиот, нахмурившись.
— Ну конечно! Задумайся на мгновение: какое особое качество должно развить существо на Пятой, чтобы обезопасить себя? Способность подчинять себе всё вокруг! Доминус обладает этим качеством в высшей степени. Он — владыка, в подчинении которому мой вид может, наконец, обрести душевный покой.
Бальбейн говорил с такой страстью и в такой странной манере, что Элиот мог только стоять и смотреть. Абрак тихо заговорил, повернув к нему свою лисью морду.
— Бальбейну трудно передать то, что он чувствует, — пропел он. — Возможно, я смогу объяснить это хотя бы твоему интеллекту. Во-первых, романтическая картина, которую ты лелеешь относительно братства разумов, боюсь, совершенно неверна. Психика существ ещё более разнообразна по своему характеру, чем их физические формы. То, что побуждает нас к действию, — совсем не то, что побуждает тебя.
— Значит, мы не можем понять друг друга? — спросил Элиот.
— Только косвенно. Почти у каждого продвинутого вида есть центральное стремление, которое проистекает из его эволюционной истории и перевешивает все остальные эмоции — у лучших его представителей. Это главенствующее побуждение даёт народу в целом его экзистенциальный смысл. Другим народам это может показаться тщетным или даже нелепым — как, впрочем, и ваше кажется нам, — но для данного вида это всеобщий императив, самоочевидный и неизбежный.
Он сделал паузу, чтобы дать Элиоту осмыслить то, что он говорил.
Пока Бальбейн наблюдал за ними, выглядя едва ли менее взволнованным, он спокойно продолжил:
— По причинам, слишком сложным для описания, жизнь в мире Бальбейна развивалась в направлении подчинения. Физические условия, гораздо более суровые, чем те, к которым ты привык, заставили живых существ вступить в сложную сеть взаимоотношений, в которой каждое стремилось не доминировать, а быть подчинённым какой-то другой силе, и чем сильнее, тем лучше. Это страстное желание, таким образом, является стрелкой компаса, которая направляет вид Бальбейна. Для них это самореализация, внутренний смысл самой Вселенной.
Элиот взглянул на Бальбейна. Это откровение заставило его почувствовать себя неуютно.
— Но как такое может быть?
— Каждый вид рассматривает свою собственную фиксацию как выражение скрытой природы Вселенной. Разве ты не так это видишь?
Элиот отмахнулся от вопроса, которого не понял.
— Но к чему тогда вообще весь этот разговор о Доминусе?
— Ну как же? Он представляет собой вторую половину этого страстного стремления. У него менталитет компульсивного доминирования. Он правит этой планетой и правил бы любой другой, с которой вошёл бы в контакт. Бальбейн знает это. С Доминусом во главе его народ почувствует нечто вроде завершённости.
На Элиота снизошло небольшое озарение.
— Так это и есть его причина для участия в экспедиции?
— Верно. В своём собственном мире Бальбейн — своего рода рыцарь или святой, который отправился на поиски этого… Священного Грааля.
— Мы предложим себя в качестве рабов Доминуса, — гулко пробасил Бальбейн. — В его природе — занимать положение хозяина.
Элиот попытался побороть чувство отвращения, но не смог.
— Вы… сумасшедшие… — прошептал он.
И снова раздался фальшивый смех Абрака.
— Но оценка Доминуса Бальбейном совершенно верна. Пятая — это источник потенциально величайшей и во многих отношениях самой странной силы, на которую способно существование, и Доминус в данный момент времени является наивысшим выражением этой силы. Могут быть и другие — и именно поэтому это представляет интерес для моего народа! У нас тоже есть страстное экзистенциальное желание!
Его морда угрожающе повернулась к Бальбейну. Элиот внезапно подумал о его пугающей способности генерировать инфразвук.
— У тебя не будет возможности удовлетворить его. Ничто не помешает нам стать собственностью Доминуса. — В словах Бальбейна пульсировала жгучая страсть. Он был похож на животное в период течки.
Двое инопланетян начали осторожно кружить друг вокруг друга. Элиот попятился к двери, опасаясь инфразвука. Он увидел, как морда Абрака появилась из-под маски.
Дрожащие волны вибрации прошли по его телу. Но, как ни странно, в ту же секунду Абрак умер. Его тело, начиная с головы, превращалось в пыль песочного цвета, которая шуршащими брызгами рассеивалась по каюте. В когтистой руке Бальбейна виднелся предполагаемый источник этого феномена: устройство, состоящее из пучка трубок. Когда от Абрака ничего не осталось, он убрал его в складки своей одежды.
— Не бойся, — сказал он Элиоту примирительным тоном. — У тебя нет причин препятствовать мне. После того как я доставлю домой благую весть, ты сможешь вернуться в Солнечную систему.
Элиот не ответил, стоя, как парализованный. Бальбейн издал короткий, извиняющийся симулированный смех, словно догадавшись, что было на уме у Элиота.
— Что касается Абрака, то воздержись от суждений о моём поступке. Я дал ему то, чего он желал — хотя, по правде говоря, он предпочёл бы участь твоей самки, Алани.
— Алани, — повторил Элиот. — Как мы можем быть уверены, что она мертва? Оно может поддерживать в ней жизнь. Не знаю, почему ты убил Абрака, Бальбейн, но если ты хочешь, чтобы я помог тебе, тогда помоги мне вернуть Алани. Тогда я сделаю всё, что ты попросишь.
— Бросить вызов Доминусу? — Бальбейн посмотрел на него с жалостью. — Бессмысленные, безнадёжные, извращённые мечты…
Внезапно он пронёсся мимо Элиота и выбежал за дверь. Элиот услышал стук его ног по опускающемуся пандусу.
Землянин сел и закрыл лицо руками.
Через минуту-другую он почувствовал необходимость включить экран внешнего обзора, чтобы ещё раз взглянуть на Доминуса. Причудливое зрелище предстало перед его глазами. Бальбейн, находясь примерно на полпути между Доминусом и кораблём, простёрся ниц перед великим зверем и делал мелкие жесты, значение которых было известно только ему самому. Элиот выключил экран. Через несколько минут, не услышав звуков, свидетельствующих о возвращении Бальбейна, он посмотрел снова. Инопланетянина и след простыл.
Он не знал, сколько времени просидел так, пытаясь решить, что следует делать дальше, пока шум не заставил его поднять глаза. В каюту входил единственный оставшийся в живых член межзвёздной экспедиции.
Зид был наименее гуманоидным из всей команды. Он передвигался на конечностях, которые можно было бы назвать парой ног, если не считать того, что они могли превращаться в щупальца, или в связку жёстких палок, или во множество других приспособлений, позволяющих ему передвигаться по самым разным поверхностям. Располагающееся над этими конечностями короткое, приземистое тело неопределённой формы было скрыто толстым плащом, который также скрывал его руки. Выше находилось подобие головы с крапчатыми золотистыми глазами, которые на первый взгляд не выглядели таковыми, и другими органами, скрытыми в рифлёных костных бороздках, расположенных в симметричном порядке.
Голос, которым он обратился к Элиоту, однако, мог сойти за человеческий, хотя на лице не было ничего похожего на движущиеся губы.
— Объяснения излишни, — сказал он, проходя в каюту и глядя сверху вниз на Элиота. — Я сверился с судовым журналом.
Элиот кивнул. Журнал, разумеется, автоматически фиксировал всё, что происходило внутри корабля.
— Похоже, Бальбейн не смог сдержать себя и поплатился жизнью, — продолжил Зид. — Неудивительно. Однако это определяет и наш конец, поскольку только Абрак и Бальбейн умели пилотировать корабль.
Это было новостью для Элиота, но в его нынешнем состоянии перспектива смерти вызывала у него мало тревоги.
— Ты знал тайную причину Бальбейна, по которой он отправился в эту миссию? — спросил он.
— Конечно. Но это не было тайной. Твой народ, будучи невежественным в отношении инопланетных рас, выстроил ложное умозаключение относительно её характера. — Плавно скользя на своих многофункциональных ногах, Зид подошёл к смотровому экрану и запустил круговое сканирование окружающей местности. Затем он повернулся обратно к Элиоту.
— Возможно, для тебя это станет разочарованием.
— Зачем вообще Бальбейну понадобился кто-то из нас? — устало сказал Элиот. — Просто чтобы использовать нас?
— В некотором роде. Но мы все использовали друг друга. Вселенная огромна и весьма загадочна, Элиот. Это непостижимая тьма, в которой возникают существа, не имеющие друг с другом ничего общего. Следовательно, если они встретятся, то могут оказаться не в состоянии понять друг друга. Здесь, на этом корабле, мы действуем как антенны друг для друга. Мы не настолько чужды, чтобы не иметь возможности общаться, но в то же время достаточно непохожи, чтобы каждый из нас мог постичь некоторые феномены, с которыми мы сталкиваемся, недоступные для понимания других.
— Так вот кто мы такие, — обиженно сказал Элиот. — Путешествующий по звёздам зверинец.
— Ковчег, в котором у каждого свой собственный поиск. Твоя одержимость — это приобретение знаний. Мы не разделяем её, но данные, которые ты собираешь, — это твоя награда за услуги, которые ты, возможно, когда-то смог оказать кому-то из нас. Вы слишком сильно наслаждались собой, чтобы мы лишали вас иллюзий относительно нас самих.
— Но как можно не разделять её? — воскликнул Элиот. — Научный поиск фундаментален для разума, не так ли? Как ещё можно когда-либо понять Вселенную?
— Но другие не хотят понимать её, Элиот. Это только твоё собственное отношение к ней; твоя главная этологическая черта, признаёшь ты это или нет. К примеру, ты бы всё равно присоединился к этой экспедиции, даже если бы это означало отказ от секса на всю оставшуюся жизнь.
— И тем не менее у вас есть научная культура и вы путешествуете на космических кораблях.
— Это лишь вопрос практичности. Чистая, абстрактная наука существует только для Homo sapiens — я не сталкивался с ней в других местах. Другие разумные существа проводят исследования только ради материальных благ, которые они приносят. В качестве крайнего примера подумай о Доминусе: он и, вероятно, бесчисленное множество здешних животных обладают гораздо большими знаниями из числа тех, которыми ты восхищаешься, чем любой из нас, и тем не менее они не проявляют к ним интереса и продолжают жить в диком состоянии.
Мысли Элиота вернулись к Алани и к тому безразличию, которое проявили все инопланетяне по отношению к её ужасающей смерти. Он вспомнил загадочное замечание Бальбейна.
— Абрак, — мрачно сказал он, — чего искал он?
— Его вид жаждет ненормальной смерти. Причина этого состоит в следующем: жизнь, какой бы долгой она ни была, должна закончиться. Следовательно, жизнь обусловлена смертью. Значит, смерть больше, чем жизнь. Народ Абрака сознаёт, что смерть в конечном счёте отрицает всё, и они ищут самореализации только в форме своего умирания. Индивидуум его вида стремится умереть каким-то необычным или примечательным образом. Самоубийцы получают похвалу, при условии, что их метод оказывается экстраординарным. Убийцы, точно так же, становятся народными героями, если в их убийствах проявляется воображение. В конечном счёте, весь вид стремится быть истреблённым в каком-то столь необычном стиле, чтобы само его существование казалось осмысленным. Пятая, казалось, давала такое обещание — правда, не в её нынешнем состоянии, но после надлежащего эволюционного развития, возможно, в результате вторжения народа Абрака.
— А вы, — требовательно спросил Элиот. — Чего ищете вы?
— Мы, — ответил Зид с ледяным отсутствием колебаний, — ищем АННУЛИРОВАНИЯ. Не просто умереть, как вид Абрака, но стереть прошлое, никогда не существовать.
Элиот потряс головой, объятый ужасом.
— Как может хоть какое-то живое существо иметь подобное стремление?
— Ты должен понять, что на твоей планете условия были удивительно мягкими и благоприятными для возникновения жизни. Это не является общим правилом. В других местах существуют трудности и борьба, часто такой суровости, какую ты не мог бы себе представить. Вселенная редко благосклонно относится к формированию жизни. На моей планете… — Зид, казалось, заколебался, — мы считаем актом сострадания убивать своё потомство при рождении. Тех, кому не повезло, щадят лишь затем, чтобы они ответили на зов природы и продолжили свой род. Если бы ты знал мою планету, то ни за что бы не подумал, что там вообще могла развиться жизнь. Мы полагаем, что с тех пор, как развилась первая нервная система, нас не покидает подсознательное чувство, что всё это было ошибкой. Для тебя, конечно, это выглядит дико и извращённо.
— Да… это действительно так, — медленно произнёс Элиот. — В любом случае, разве это не является невозможным? Полагаю, вы путешествуете по галактике в поисках какого-то вида, который умеет перемещаться во времени, чтобы вы могли стереть своё собственное прошлое. Но посмотрите на это с другой стороны: даже если бы вы преуспели в этом, всё равно должно было бы существовать «другое прошлое» — старое прошлое, прошлое-призрак, в котором вы всё ещё существовали.
— И снова ты демонстрируешь свою ментальную гибкость, — сказал Зид. — Твои рассуждения здравы: возможно, наше страстное желание может быть удовлетворено только в том случае, если Вселенная во всей её полноте будет аннулирована.
Поднявшись на ноги, Элиот подошёл к смотровому экрану и вгляделся в бушующую, поражаемую молниями Пятую. Он подумал об Алани и о себе, вкалывающих в лаборатории, и почувствовал себя обманутым и ничтожным. Зид, похоже, считал их работу не более чем собирательским инстинктом сороки или осьминога.
— Всё, что вы мне рассказали, у нас в Солнечной системе было бы сочтено психозом, — сказал он наконец. — Я не знаю… может быть, это действительно бродячий сумасшедший дом. Вы все могли бы быть безумны, даже по меркам ваших собственных народов. У Бальбейна было это извращённое желание быть рабом. Абрак хотел быть убитым причудливым образом, а вам хочется, чтобы вы вообще никогда не появлялись на свет. Что это за манера такая? Если хотите знать моё мнение, то нормальная, здоровая, человеческая психика намного ближе к реальности, чем всё это.
— Каждое существо говорит так о себе. Тебе трудно принять тот факт, что твой взгляд на вещи не является нормой, что это аберрация, исключение. Позволь мне рассказать тебе, как он возник. Из-за невероятно роскошных условий на планете Земля смог развиться совершенно уникальный биологический класс: млекопитающие. Специфическая этологическая черта млекопитающих — это покровительственность, которая зародилась внутри семьи, затем распространилась на племя и наконец у твоего собственного вида она стала настолько переразвитой, что охватила весь класс млекопитающих. Каждое млекопитающее находится под защитой различных ваших организаций, независимо от того, является оно человеком или нет. Итак, суть в том, что внутри этого щита покровительственности способны развиваться качества, которые на самом деле совершенно избыточны, поскольку не имеют никакого отношения к суровым фактам выживания. Одно из них, ставшее распространённым среди обезьян, человекообразных обезьян и гоминидов, — это игровое любопытство или назойливая любознательность. Оно развилось в любовь к знаниям, которая стала определяющим фактором в истории твоего собственного вида.
— Это не кажется мне чем-то плохим, — запальчиво возразил Элиот. — До сих пор у нас всё шло неплохо.
— Но ненадолго, боюсь. У твоего вида больше неприятностей, чем ты думаешь. У этой избыточной покровительственности млекопитающих нет будущего. Динозавры считали себя в безопасности из-за своих чрезмерных размеров, не так ли? И тем не менее именно этот гигантизм обрёк их на гибель. Вы уже столкнулись с серьёзными проблемами, когда ваша компульсивная забота о неприспособленных привела к ухудшению генетического фонда. В тот раз вы спаслись, потому что научились устранять дефектные гены искусственным путём. Но, возможно, возникнут другие последствия этой вашей натуры, с которыми вы не сможете справиться. Я не ожидаю, что твой вид продержится долго.
— В то время как вы — любители смерти — всё ещё будете здесь, я полагаю?
Золотистые глаза Зида, казалось, потускнели и подёрнулись патиной.
— Мы все обитаем в непостижимой тьме, — повторил он, — в которой нет ни смысла, ни логики.
— Возможно и так. — Кулаки Элиота теперь были сжаты. — Вот вам ещё одна «этологическая черта», как вы её называете — месть! Вы понимаете это, Зид? Я собираюсь отомстить за смерть моей подруги! Я иду туда, чтобы уничтожить животное, которое убило Алани!
Зид не ответил, но продолжал смотреть на него и, как показалось безумному воображению Элиота, потерял всякое сходство с живым существом. Элиот побежал в нижние галереи корабля и вооружился одним из немногих видов оружия, которые нёс корабль: мощным излучателем энергии. Когда он сошёл с корабля на грохочущую, содрогающуюся поверхность Пятой, ему вспомнились некоторые из слов Зида. В его памяти возник образ бесконечности пространства, в котором, казалось, падали и кувыркались галактики, и слова: «непостижимая тьма без какой-либо общей основы». Затем он двинулся вперёд, чтобы бросить вызов Доминусу.
Доминус полагал, что наконец-то разгадал эту сложную загадку.
После того как он захватил один из организмов, через короткие промежутки времени появились ещё два, так что он забрал и их. Чуть позже он подошёл к самому творению и извлёк из него четвёртый организм. От пятого не осталось и следа.
Его анализы каждый раз приводили к одному и тому же результату. Образцы были неполноценными: они были бесплодны. Точнее говоря, они могли воспроизводить только идентичные копии самих себя, подобно растениям. Наряду с этим их ткани страдали от врождённого дефекта, который заставлял их разрушаться с возрастом.
Очевидно, эти факты не согласовывались с тем, что они были подвижными, автономными сущностями. Доминус теперь был уверен, что имеющиеся у него образцы являлись всего лишь расходными организмами-куклами, созданными какой-то подлинной сущностью, подобно тому, как создают машину для выполнения определённых задач, и отправленными сюда, в металлическом творении, с определённой целью.
И эта сущность, владелец творения и организмов-кукол, вторгшись в его владения однажды, вернётся снова.
С этим осознанием Доминуса охватило стремление, которому невозможно было сопротивляться: неодолимая потребность эволюционировать. Он погрузился в медитацию в глубинах своего естества, и сущность, которую он в конечном счёте породил среди великих взрывов, агоний и опустошений, была настолько же выше его по способностям, насколько сам он был выше своих непосредственных подчинённых.
Новый Доминус немедленно занялся обороной своей планеты. Весь единый континент стал плацдармом этой обороны, сплошь усеянным артефактами, которые были неразрывно связаны с космическими артефактами, равномерно отправленными им по всем радиусам за пределы атмосферы на расстояние нескольких световых лет. Чтобы управлять этой разветвлённой системой, Доминус скопировал методы захватчика и создал армии рабских организмов-кукол, смоделированных по образцу собственных организмов-кукол врага. И теперь Доминус ждал прибытия врага. И ждал. И ждал. И ждал.
Перевод В. Спринского