1. Лимбо
Когда я покупал свежий роман Ребекки Куанг «Katabasis», то практически не сомневался, что он будет номинирован на премию Хьюго. История о паре аспирантов Кембриджа, которые отправляются в ад, чтобы спасти душу своего учителя, написана по лекалам самого успешного фантастического романа писательницы, «Вавилона»: снова перед нами сатира на академическое сообщество, необычная магическая система и смесь из нескольких популярных жанров, включая трендовую «тёмную академию». В каком-то смысле «Katabasis» можно даже рассматривать как работу над ошибками: в нем куда больше доверия к читателю (хотя Ребекке в этом отношении еще есть к чему стремиться) и полностью отсутствуют боевые сноски, разъясняющие для самых непонятливых, что такое хорошо. Более того, я до сих пор считаю, что первая треть романа превосходно написана. Отлично выдержан темп: без долгих прелюдий, вместе с Алисой Лоу, главной героиней романа и ее другом, Питером Мэрдоком, уже в конце первой главы мы отправляемся в путешествие по загробному миру. Действие легко переключается между настоящим и прошлым, давая весь необходимый контекст и при этом сохраняя пространство для интриги — истинную мотивацию героев мы узнаем далеко не сразу. Приключения приправлены отличным юмором, разбавляющим серьезный тон повествования, не превращая его в комедию или пародию, в лучших традициях Праттчета и Ффорде («В Европе увлекались тем, что называлось постмодернистской и постструктуралистской магией, которая включала в себя множество заклинаний, делающих прямо противоположное тому, чего хотели их изобретатели, и заклинаний, которые вообще ничего не делали, но все утверждали, что в этом есть глубокий смысл» или «Она ожидала душераздирающих криков, серы и жженой смолы, но оказалось, что, возможно, американские теологи преувеличивали. С метеорологической точки зрения Ад казался не намного хуже английской весны» или «Она взяла с собой томик Пруста, на случай, если ночью ей станет скучно. До сих пор Алисе так и не довелось почитать Пруста, но Кембридж сделал из нее человека, который хочет его прочесть, и она решила, что Ад — самое подходящее место, чтобы начать» — продолжать можно бесконечно). По предварительным итогам мне казалось, что роман заслуживает места в шорт-листе Хьюго больше, чем добрая половина номинантов.
Но и это еще не все. Мы живем в эпоху, когда внелитературные факторы для номинирования книги куда важнее, чем художественные достоинства. И с этой точки зрения роман Куанг имел неоспоримые преимущества. Её «Вавилон» был исключён из шорт-листа Хьюго в 2023 году по политическим мотивам: премию впервые в истории вручали в Китае, а роман Куанг затрагивал опиумные войны — очень чувствительную для китайцев тему. Вот организаторы и решили перебдеть и просто убрали его из списков куда подальше, указав, что он не соответствует требованиям, при том, что в предварительном голосовании он получил третье место и уже был удостоен премии Небьюла. Когда подтасовка вскрылась, скандал был грандиозный: отставки и извинения членов руководства, многочисленные демарши фэнов и авторов (Адриан Чайковски вовсе отказался от премии за лучший цикл), а вишенкой на торте стало то, что китайцы с невозмутимым видом открестились от происходящего и будто бы в насмешку в следующем году сами наградили «Вавилон» премией Синъюнь (главной премией китайской фантастики) за лучший переводной роман. Иронично, что вручение награды происходило в том же самом зале, где годом ранее вручалось Хьюго — премия, которую, как считают многие, у Куанг украли.
Неудивительно, что перспектива награждения нового фантастического романа Куанг премией Хьюго, воспринималась как исправление несправедливости, тем более он вполне укладывался в премиальные стандарты, стал хитом среди читателей (уже почти 200 000 оценок на Goodreads — более чем в два раза больше, чем у любого другого номинанта). И каково же было мое удивление, когда после объявления шорт-листа я обнаружил, что «Katabasis» там не оказалось! Я даже, грешным делом, подумал, что книжку опять вычеркнули волевым решением и Куанг сама отказалась от номинации. Но после прочтения, я прихожу к выводу, что причина может быть вполне литературная. Чтение романа подобно собственному спуску в глубины загробного мира: чем дальше продвигаешься, тем заметнее, как текст начинает проседать под тяжестью собственных грехов, по иронии судьбы соответствующих тем кругам ада, по которым странствуют герои романа. Ад у Куанг по структуре напоминает мильтоновский, но с нюансами: после лимбо все те же восемь кругов, но в ином порядке и с вариациями в названиях. Пойдем по порядку.
2. Гордость
Роман, безусловно, написан с премиальными амбициями. Это видно как по стилю написания, так и по самой идее: сатира на академическую среду, в которой каждый круг ада оказывается одним из зданий студенческого кампуса. Например, Круг Гордости в книге устроен как гигантская библиотека, населённая академическими позерами. Сатира острая и узнаваемая: бесконечные, бессмысленные и бестолковые исследования во имя самого процесса, попытки блеснуть эрудицией, излишне эмоциональные реакции на провалы (« — В истерику следует впадать наедине, таковы правила библиотеки, — похлопал старший Призрак его по спине. — Я забронировал для вас место. Комната для занятий C-56. Третий этаж. Идите»).
Вот только сам текст регулярно повторяет тот же грех, который так лихо высмеивает. Куанг не упускает ни единого случая блеснуть эрудицией. Сама магическая система к этому располагает: Куанг снова удалось изобрести нечто оригинальное: в «Вавилоне» магия работала на неточностях перевода, здесь в ход идут логические парадоксы. Хочешь замедлить противника — используй парадокс Зенона, хочешь сделать дубликат предмета — Парадокс Банаха-Тарского в помощь. Имена философов, математиков и логиков сыплются со страниц с завидной регулярностью: Витгенштейн, Гёдель, Рассел. Много абстрактных рассуждений, например о топологии ада, обладающего конечным объемом при бесконечной площади поверхности... но далеко не всегда умствования находят применение в тексте. Иногда это выглядит как библиографическая набивка, попытка ослепить читателя заёмным авторитетом. Львиная доля имен и концепций остается всего лишь витриной, настойчиво демонстирующей эрудицию и амбиции автора. Стоит появиться очередному парадоксу или имени, как текст тут же начинает заботливо объяснять, что это такое и почему это важно, разжёвывая концепции уровня вводного курса философии, — словно Куанг не до конца уверена, что читатель достаточно умён, чтобы разобраться сам. Персонажи, которые по задумке должны быть аспирантами высшего уровня, то и дело звучат скорее как неуверенные первокурсники, кидающиеся именами и концепциями в попытке произвести впечатление. Писательница, не упускающая ни единого шанса напомнить, как глубоко она погружена в академическую среду, ушла от них недалеко.
3. Похоть
В интеллектуальных претензиях самих по себе нет ничего плохого, напротив, таких книг нам дюже не хватает. Но потом писательница принарядилась в костюм поручика Ржевского и все опошлила. Любовная линия Алисы и Питера, которая становится центральной в романе, развивается так, будто Куанг сверялась с чек-листом тропа «enemies-to-lovers» для BookTok — все по самым современным трендам в расчете на соответствующие хэштеги. Чтобы выдержать все стандартные для жанра кульбиты сюжета, автор жертвует химией между персонажами, которая украшает первые главы романа. Персонажи как марионетки играют отведенные роли, совершают необходимые по шаблону поступки: ссорятся, мирятся, предают, не понимают друг друга, отчаянно отказываются проговорить свою мотивацию вслух. Диалоги становятся всё более функциональными, признания — всё более удобными для кульминации, даже пошлейшему приторно-драматичному диалогу в духе «Да он не может любить меня!» нашлось место. И юмор уходит куда-то на задний план, подчиняясь требованиям жанра.
В пошлость скатывается и вторая линия романа, отношения Алисы со своим научным руководителем, профессором Граймсом, за душой которого она отправилась в ад. Зависимость от его одобрения, готовность терпеть унижения ради рекомендации и редкой скупой похвалы, способность оправдать любой его поступок академическими заслугами — все это выписано прекрасно. Граймс является собирательным образом профессуры старой школы: сухой и властный, жесткий и беспринципный. Но вместо того, чтобы рисовать сложный образ, Куанг решила, что уж раз мочить, то мочить и превратила его в карикатурного, опереточного злодея. Не хватало только добавить для полноты картины, что у него микрочлен и он из-за этого на студентах злость срывает.
Раз за разом роман, претендующий на интеллектуальность, выбирает самые простые и эффектные, а следовательно, предсказуемые и скучные сценарии развития сюжета, чтобы отвечать ожиданиям современной аудитории.
4. Жадность
Проблема в том, что роман сам не знает, чем он хочет быть, и пытается сразу усидеть на всех возможных стульях: острая сатира на студенческую среду, философский трактат с бесконечным неймдроппингом, напряженная тёмная академия с описанием токсичной зависимости между учениками и наставником, любовно-приключенческий роман с непременным эмоциональным катарсисом. Куанг окончательно теряет чувство меры, переключая стили и регистры, будто ребенок, играющийся с рубильником. Нерешительность формы влечет за собой неизбежное раздувание объема: более 500 страниц, из которых легко и безболезненно можно выкинуть едва ли не треть. Если в начале темп ещё держался, а недосказанность работала на интригу, то примерно со встречи с паромщицей текст начинает буксовать. Философские отступления, которые раньше хотя бы пытались играть роль в сюжете, превращаются в самодостаточные лекции. Сцены затягиваются, диалоги становятся избыточными, флешбэки превышают по объему повествование в настоящем времени, а ощущение движения вперёд сменяется топтанием на месте. Куанг откровенно не справляется с тем, чтобы вести несколько разнообразных, не слишком связанных между собой линий. Возьмем сатиру на академическую среду. Гордость была библиотекой. Похоть оказалась студенческой общагой (тут можно только поаплодировать). Что же будет дальше? А ничего, Куанг забывает об этой идее до самого финала и все остальные уровни ада будут безликими и пустыми, деградация ворлдбилдинга хорошо заметна даже по картам ада. В попытке охватить все и сразу, произвести впечатление глубиной, объёмом, количеством затронутых тем, Куанг тащит в роман все подряд, забрасывая и забывая то, что уже было введено в книгу и хорошо работало, в угоду все новому и новому материалу.
5. Гнев
И, конечно же, она не устояла перед искушением уделить целые главы современному активизму, который с определенного момента начинает сочиться с каждой страницы. Тут Куанг сбивается на привычный плакатный тон. Есть Алиса, она женщина. Напишем тридцатистраничный флешбэк про жестокий сексизм в академии, дополнительно покритикуем феминизм второй волны как недостаточно радикальный и непростительно терпимый к патриархату. Куанг будто лично вселяется в одного из второстепенных персонажей, смотрит на предыдущие поколения активисток сверху вниз и снисходительно поясняет, где те были недостаточно радикальны. Есть Питер, он инвалид. Напишем еще один флешбэк на тридцать страниц, про то, как в обществе неправильно относятся к инвалидам. В такие моменты Куанг откладывает в сторону клавиатуру и лезет на броневик, чтобы митинговать. Длинные экспозиционные вставки, которых изначально роман был лишен (и потому работал прекрасно), звучат как современные тенденциозные эссе, подгоняющие условия задачи под единственно правильные ответы. В этом много гнева, много эмоций, много личного — но измышления середины 20-х годов XXI века с «газлайтингом», «токсичной маскулинностью» и «травма-дампингом» иной раз начинают звучать громче голосов персонажей из альтернативной Англии восьмидесятых.
6. Насилие
И, конечно же, это ломает персонажей. Ломает иной раз до карикатурности. Предыдущий фантастический роман имел приписку «Необходимость насилия» и этот сводится к тому же. Академическое общество прогнило. Карфаген должен быть разрушен. Когда Алиса, наконец, объясняет мотивацию, вынудившую ее спуститься в ад, первая реакция — желание сдать в дурку эту свихнувшуюся, социально опасную психопатку. Не отстает от нее и Питер, которого непоправимо травмировала пара сказанных ему в детстве слов, потому что девочка, решившая с ним пообщаться не прочла предварительно двухсотстраничную методичку как правильно общаться с такими дофига особенными фиалками, как он. Позднее он, что характерно, ни разу даже не задумался о том, как окружающие воспринимают его эксцентричность и не наносит ли он ею окружающим куда больше травм, чем получил сам.
Следом за персонажами окончательно разваливается сюжет. Если раньше каждый круг ада освещался подробно, с остроумными академическими аллюзиями, то за одну короткую (короче, чем любой активистский флешбэк) главу Алиса спидранит сразу три круга, проходит их насквозь, и ничего интересного в них не происходит. Одной драке со второстепенными «злодеями недели» уделено больше времени, чем всем трем кругам вместе взятым. Злодеи здесь, кстати, карикатурные безумные учёные, которых не жалко и которые не страшны. Особенно забавляет сцена, где Алиса, размахивая ножом и флягой с водой из Леты, в одиночку разбирает полчища адских тварей. Это должно выглядеть как эпичная битва, но на деле напоминает видеоигру с читами: героиня вдруг становится непобедимой, а все враги — невероятно тупыми. А ведь раньше костяные твари действительно пугали. Но по сюжету нужно, чтоб героиня с ними расправилась, и она щедрой рукой получает левел-ап.
7. Жестокость
А причина подобной жестокости как к миру, так и к персонажам, все та же. Роман писался не для того, чтобы рассказать их историю, а чтобы толкнуть уже набившие оскомину телеги. Ради этой великой цели можно пожертвовать чем угодно. Но бог с ними, с черными значками на белом фоне, к читателю Куанг относится точно так же. Если кажется, что какую-то проблему она показывает неоднозначной — это лишь от недостатка информации, которую писательница выдает весьма сдержанно, приберегая откровения для подходящего момента. В геймерских кругах не так давно бушевал скандал из-за конторы Sweet Baby Inc. Суть ее названия отражает продвигаемую ею философию, которая заключается в том, что геймер, он как тот ребенок, который не хочет есть полезную еду, сиречь потреблять прогрессивные ценности через видеоигры. Поэтому нужно его сначала отвлечь, дать что-то, что ему нравится, и только когда он расслабит булки, всунуть ему щедрую порцию прогрессивизма по самые помидоры. Куанг поступает аналогично. В первых главах она напускает пыли в глаза, дозирует факты, чтобы затем задним числом переписать события. Это можно было бы назвать «ненадёжным рассказчиком», но роман написан от третьего лица, а значит ненадежен сам автор, который сначала объясняет действия героев одной мотивацией, а потом говорит «вообще-то я вас надула», и выдает прямо противоположную версию событий. Иногда это служит текущим задачам текста. Например, когда динамику враги-любовники нужно было качнуть влево, следует флешбэк, рассказывающий как Питер отдалился от Алисы, а когда маятник качается вправо — следует флешбэк, поясняющий — у его поведения была причина, и Алиса ее знала, просто озвучивать ее тогда было не ко времени — задача была мужика козлом выставить. Но чаще подобный подлог применяется, чтобы отобрать у читателя возможность трактовки, которая была ему доступна изначально, сводя мир к черно-белым тонам. Читатель же, по задумке Куанг, должен поверить сначала в одно, потом в другое — и желательно оценить всю сложность подобной, если выражаться псевдоинтеллектуальным языком романа, ретроактивной континуитетной корректировки.
8. Деспотизм
Доверие к читателю — непозволительная роскошь для современного прогрессивного фантаста. Мало ли чего он там сам удумает из отсылок и аллюзий. Нет уж, читателя нужно воспитывать. Заманивать тем, что он любит, будь то сатира, интеллектуальные игры или романтические хэштеги с BookTok, а уж затем начать его лечить.
Так например, в романе есть эпизод, когда герои оказываются заключены в ловушку, представляющую собой лестницу Эшера. И тут же Куанг влезает в текст и прямой речью поясняет, что это аллюзия на то, как герои стремились подняться выше, но как бы они ни карабкались, из-за порочности замкнутой на себя системы, они не могли достигнуть... и бла-бла-бла. Смыслы нужно обязательно проговорить прямой речью в тексте, не то этот идиот, взявший роман в руки, недопетрит какой тот глубокомысленный. Уже к середине романа отношение к читателю становится глубоко деспотичным. Вместо внимания, текст требует беспрекословного подчинения, готовности внимать истинам, изрекаемым автором с кафедры. В этом он удивительно похож на профессора Граймса, жестокого и властного наставника, столь страстно критикуемого в романе.
Адски иронично.
9. Последний круг
Пожалуй, в том, что роман не получил номинации на Хьюго, есть своя справедливость. А надежды были, особенно поначалу. Юмор был точным, темп — собранным, академическая сатира — острой, но не крикливой. У меня даже появилась надежда, что автор наконец переросла некоторые свои прежние слабости.
Показалось.
В финале Куанг возвращается к академической метафоре: последний круг представляет собой диссертационный совет. Вводит несколько новых персонажей. Пригоняет целое стадо роялей, помогающих героине разобраться с проблемами. Тут многое можно было бы еще рассказать. Но, честно говоря, дочитывал я книгу с чувством глубочайшего равнодушия. Небесталанный автор снова сорвался, и вместо интересной истории выдал агитку и проработку собственных обидок. Сколько такого было, сколько еще будет.
Тем не менее, пока что это лучший фантастический роман Куанг. Помните, например, в самом начале я говорил, что в нем куда больше доверия к читателю. Сложно поверить, но это действительно так, в предыдущих работах все еще хуже. Возможно, в следующий раз она, наконец, сможет. Либо же посвятит себя реализму. «Йеллоуфейс» у нее получился не в пример лучше, поэтому и на новый, нефантастический роман, который выходит этой осенью, надежд куда больше.
цитировать
свернуть ветку
