Элмми Бенеш
Семиментальные причины моей любви
«Aboriginal Science Fiction, Fall 1992»
Иллюстрация к рассказу Ларри Блэмира.
Таксист высадил меня у старого особняка, облицованного бурым песчаником. Вопреки ожиданиям увидеть высокотехнологичный сияющий новострой, скромная вывеска на двери упрямо утверждала, что адрес верный: «Институт психоаналитических и робототехнических исследований». Глубоко вздохнув, я открыла дверь.
— Миссис Мендель? — тут же встрепенулась секретарша. — Присаживайтесь, пожалуйста. Я сейчас доложу доктору Эстесу, что вы пришли.
Кивнув в ответ, я опустилась на разноцветный диван, закрыла глаза и попыталась вспомнить, что сподвигло прийти к Дэвиду — доктору Эстесу — в три часа ночи. Почему вообще позволила втянуть себя в этот безумный эксперимент под названием «Зеркало»? Ну да, ведь я была в полном отчаянии. За последние полгода удавалось поспать от силы по три часа в сутки, что довело до крайней степени истощения. С работы пришлось уволиться самой, просто чтобы опередить неизбежное увольнение. Друзья больше не общались, потому что я наотрез отказывалась идти к врачу.
— Вы с ума сошли, — твердила я им тогда. — Мозгоправы — это и есть причина моей болезни.
И вот теперь, глубокой ночью, сидела здесь и думала о Дэвиде — единственном человеке, который разделял мою лютую неприязнь к психоаналитикам в целом и к почти бывшему мужу, Алану Менделю, в частности.
— Элла?
Открыв глаза я увидела перед собой Дэвида. За прошедшие пятнадцать лет он постарел и раздобрел фунтов на десять, а вертикальная складка между бровей, которая раньше появлялась только во время сильного волнения, теперь пролегла глубоко и навсегда. Но это точно был он. Без сомнений.
— Привет, — поднялась навстречу.
— Выглядишь потрясающе!
Ну ещё бы. Вес, стремительно сброшенный после того, как Алан променял меня на девицу помоложе и попсихованнее, вернул студенческую фигуру. Вот только в лицо лучше было не всматриваться, чтобы не увидеть следы перенесённого.
— Спасибо, Дэвид.
— Так, давай вкратце пробежимся по деталям. Сразу предупреждаю: проект пока на самой ранней стадии. Нам нужно собрать приличную базу данных, прежде чем мы сможем рассчитывать на грант…
И Дэвид привычно пустился в объяснения. Ничего в нем не изменилось. В его жизни по-прежнему не было места для душевной близости, не существовало никакого «мы» и уж тем более — меня. Он всегда сразу переходил к насущным производственным задачам. Двадцать лет назад это было предотвращение мировой войны, теперь — это его любимое детище. Меня кольнуло от мысли, что он до сих пор способен причинять мне боль. Накатило то самое старое, до боли знакомое чувство, что меня просто не замечают. Именно оно когда-то бросило меня в объятия Алана, а затем — на кушетку психоаналитика.
Но от воспоминаний пришлось заставить себя вернуться к монологу Дэвида.
— …так что если по ходу терапии у тебя появятся замечания или идеи, что нужно исправить, обязательно фиксируй их.
— Думаешь, мои записи не помешают чистоте контакта? — быстро спросила я. — Не хочу, чтобы это стало формой сопротивления и мешало работе с переносом. Ты же знаешь мою проблему.
— Наоборот, только поможет. Я не собираюсь вмешиваться в терапевтический процесс, а перенос — штука тонкая, для лечения принципиальная.
—Но в случае с Аланом этот перенос зашел слишком далеко, тебе не кажется?
Дэвид сочувственно покачал головой:
— В этом не было твоей вины, Элла. Пациент имеет полное право влюбиться в своего врача. Вся вина целиком лежит на нём — он как профессионал не имел права этим пользоваться. Но в проекте «Зеркало» всё иначе. Мы сохранили саму методику, но полностью убрали человеческий фактор с его слабостями и соблазнами. В общем, с тебя — еженедельный отчёт о твоём состоянии, как ты сама его оцениваешь. И любые рацпредложения по поводу работы Эрика тоже пиши туда.
— Эрика?
— Ну да, — усмехнулся Дэвид. — Мой сын его так окрестил. Зашёл к нам в лабораторию, посмотрел на эту гору железа и говорит: «Эрик». Впрочем, — он мельком взглянул на мое лицо, — если тебе не нравится, мы можем его переименовать…
— Нет-нет, что ты. Эрик так Эрик. Прекрасное имя.
Смутилась я совсем по другой причине: понятия не имела, что Дэвид женат.
— Ты женился? — осторожно спросила я.
— О, да. Уже восемь лет как. У нас двое мальчишек. Шарон, моя жена, фактически вытащила на себе весь этот проект. Она верит в него не меньше моего.
Кто бы сомневался. Образцовая боевая подруга, которая задвинула собственные путаные эмоции на задний план и посвятила себя делу мужа. Именно такая жена и была нужна Дэвиду. Да и вообще любому мужчине.
— Ну что, пойдем знакомиться с Эриком? — в голосе Дэвида отчетливо проступило нетерпение.
— Пойдем, — согласилась я. — По крайней мере, на первом сеансе мне точно будет о чем выговориться.
Дэвид открыл массивную дверь и пропустил меня вперед. Металлический исполин, облаченный в брюки цвета хаки и нежно-голубую хлопковую рубашку, плавно повернул голову в мою сторону. Один его глаз заменял объектив видеокамеры, второй безжизненно смотрел в никуда. В комнате стоял тихий, ровный гул работающих приводов.
У меня подкосились ноги.
— О господи, Дэвид… Я не смогу.
— Элла, ну пожалуйста, — Дэвид мягко перехватил меня за талию. — Сделай это ради меня. Всего сорок пять минут, больше ничего не прошу.
— Всего сорок пять?! — возмутилась я.
— Пятьдесят, — пошел на попятную Дэвид. Он ободряюще улыбнулся, попятился к выходу и плотно прикрыл за собой дверь.
Да уж, Дэвид по-прежнему безошибочно знал, за какие внутренние ниточки меня дёргать.
— Пожалуйста, присаживайтесь, — голос, раздавшийся из недр робота, до жути напоминал автоматический прогноз погоды по телефону. Механическая рука натужно приподнялась в пригласительном жесте.
Открыв блокнот, размашисто записала: «Пожалуйста, смажьте мне суставы, а то не могу двигаться», и тихонько прыснула.
— Нашли что-то забавное? — поинтересовался робот.
— Вы ужасно напоминаете мне Железного Дровосека, — призналась я.
Наступила тишина.
— Из «Волшебника страны Оз»? — наконец уточнил он.
— Да. Вы знаете эту сказку?
— Моя программа учитывает, что большинство людей, приходящих на психоанализ, весьма начитанны. Знакомство с классической литературой — обязательная часть моего алгоритма, особенно если речь идет о произведениях, глубоко укоренившихся в американском подсознании. Итак, — подытожил робот. — Что привело вас сюда?
И я выложила ему всё. Рассказала, как пошла на терапию наперекор всем уговорам Дэвида; как упоительно было чувствовать, что тебя слушают с таким безграничным вниманием; и как это обожание незаметно переросло в банальную влюбленность в собственного врача. Рассказала, как призналась ему во всем прямо на сеансе, и как мой аналитик в ответ признался, что тоже без ума от меня.
— И что вы почувствовали в тот момент? — спросил Эрик.
— Сначала — дикий восторг и шок. Потом — легкую тревогу. Всё-таки врачам категорически запрещено заводить романы с пациентами. Но мысль о том, что внимание этого мужчины теперь принадлежит мне безраздельно, двадцать четыре часа в сутки, оказалась слишком пьянящей. Я просто не смогла устоять. К тому же он был дипломированным специалистом и я наивно полагала, что он понимает, что делает.
— И чем всё закончилось?
— Я вышла за него замуж, и с тех пор он больше ни разу меня не выслушал.
Снова тишина.
— Вообще-то это была шутка, — хмуро заметила я.
— Я запрограммирован распознавать иронию, но лишен функции смеха по двум причинам. Во-первых, некоторые пациенты шутят ненамеренно, и смех мог бы уязвить их чувства. Во-вторых, имитация моего смеха пока слишком напоминает собачий лай. Дэвид и Шарон сейчас как раз работают над этим дефектом.
— Ой. Извините.
— Всё в порядке.
— Ну что? — в комнату ураганом влетел Дэвид. — Как успехи? Ладите?
— Прекрасно, — ответили мы с роботом абсолютно синхронно.
— Потрясающе! Просто блеск! — Дэвид так и сиял от родительской гордости. — Значит, завтра в это же время?
— Что, сеанс уже окончен? — удивилась я.
— Ну конечно, — отозвался Дэвид. — Пошли, я угощу тебя кофе, заодно обсудим дальнейшие шаги.
— Хорошо, — я послушно направилась к выходу. — До свидания, Эрик.
Робот, даже не повернув головы, ответил в пустоту перед собой:
— До свидания.
На следующем приеме после дежурного «Здравствуйте» я демонстративно молчала минут двадцать. Наконец Эрику это надоело:
— Что-то случилось?
— Да, — отрезала я. — Я на тебя зла.
— Почему?
— Вчера, когда я уходила, ты даже не соизволил повернуться в мою сторону. Твоя шея прекрасно поворачивается, я знаю, но ты просто застыл и смотрел в стену, будто меня здесь и не было.
— Сеанс был официально окончен.
— Великолепно! Сеанс окончен — и меня больше нет? Пуф — и я испарилась? Пятьдесят минут оплаченного внимания, а потом — бац, рубильник выключается, экран гаснет, и никакого Эрика больше не существует?
— Я думаю о вас двадцать четыре часа в сутки.
— Прости, что?
— Вы — мой единственный пациент. Мне не нужно есть или спать, у меня нет личных интересов или хобби. Моя единственная системная задача — непрерывно анализировать, как сделать вас максимально здоровой и счастливой. Насколько это вообще возможно.
— Ох… — я сдулась. — Извини. Мне показалось, ты просто от меня отгораживаешься.
— Давайте вспомним, когда вы впервые столкнулись с подобным ощущением?
Остаток сеанса я говорила уже без остановки.
Спустя три месяца мы снова встретились с Дэвидом в его кабинете.
— Динамика отличная, Элла, — одобрительно кивнул он, листая мои еженедельные тесты. — Судя по графикам, депрессия отступила. Ты вернулась к нормальной социальной жизни, снова общаешься с людьми. Меня смущает только одно… — он перевернул страницу, внимательно вглядываясь в строчки отчетов, — ты совсем не ходишь на свидания. Вы с Эриком это обсуждали?
— Нет.
— Возможно, он считает, что форсировать события пока рано. Но, боже мой, Элла, если бы ты завела интрижку или хотя бы попыталась выстроить новые здоровые отношения… Ты даже не представляешь, как сочно такой прогресс выглядел бы в глазах наших спонсоров!
— Может, тебе сразу свести меня с кем-то из твоих спонсоров? — огрызнулась я. — Убьём двух зайцев одним махом.
— Прости, Элла. Не хотел звучать так цинично, но от финансирования напрямую зависит твоя терапия. Если проект одобрят, мы сможем начать внешнюю модернизацию Эрика — как раз по твоим чертежам. Сделаем ему реалистичную пересадку кожи, добавим волосы…
— Не надо ничего менять! — резко перебила я. — Я привыкла к нему такому, какой он есть.
— Понимаю, — мягко ответил Дэвид. — Но нам нужно думать и о других клиентах. Честно говоря, ты пока единственная, кто выдержал с ним больше одного сеанса. Остальных пугал его внешний вид.
Другие пациенты? Эта новость мне определенно не понравилась.
— Почему ты скрыл от меня, что принимаешь кого-то ещё? — спросила я Эрика на следующем приеме.
— В этом не было практического смысла. Никто из них не захотел продолжать терапию. Зачем было лишний раз вас расстраивать?
— То есть ты знал, что это меня расстроит.
— Да.
— Дэвид настаивает, чтобы я начала встречаться с мужчинами. Что скажешь?
Механизмы внутри робота издали долгий, протяжный гул.
— Звучит разумно. А что думаете вы сами?
— Думаю, что это отвратительная идея, но я готова попробовать.
— Прекрасно, — отозвался Эрик. — Кто не рискует, тот не пьёт шампанского. Попытка не пытка.
— Ну, так говорят.
Разумеется, ничего хорошего из этого не вышло. Каждого несчастного, с кем я соглашалась поужинать, подсознательно сравнивала с Эриком — и все они с треском проигрывали этот кастинг. Мужчины попадались на редкость скучные, самовлюбленные и фальшивые. Весь вечер они без умолку трещали о себе, но стоило мне вставить хоть слово, как их взгляд тут же стекленел, они начинали судорожно поглядывать на часы или сворачивали шеи вслед каждой юбке, мелькавшей мимо столика. Я возвращалась домой разбитая, злая и опустошенная — но ровно до того момента, пока не вспоминала, что в этот самый миг Эрик сидит в своей темной комнате, тихо пощелкивая реле, и всю ночь напролет разбирает мою жизнь по косточкам, пытаясь понять меня и сделать счастливой. От этой мысли в груди разливалось блаженное тепло, и я засыпала с улыбкой.
В удушливом августовском зное город ушёл на каникулы, и большинство психоаналитиков разъехались в отпуска. Но только не мой. Эрик никуда не исчезал.
Я несколько месяцев отчаянно боролась со своими чувствами, но в конце концов сдалась, убедив себя, что всё идет правильно. Разве это не главный признак того, что терапия продвигается идеально?
Я решительно шагнула в кабинет Эрика, с ходу выключила кондиционер и опустилась в кресло.
— Мы с Аланом вечно скандалили из-за кондиционера. Я дожидалась, пока он уснет, кралась к стене и выключала его, а он через час просыпался от жары и врубал снова.
— И что вы чувствовали по этому поводу? — дежурно поинтересовался Эрик.
— Ярость, — отрезала я. — Ну и как тебе температура в комнате?
— Нормально, — ответил Эрик.
— А как ты запоешь через полчаса, когда здесь станет жарче на десять градусов?
— Точно так же, — ровно отозвался робот.
— Вот! Именно это я и хотела услышать, — я глубоко вздохнула. — Эрик, я, кажется, люблю тебя.
В комнате повисла тяжелая пауза.
— Как давно вы это осознали?
— Уже давно, — призналась я. — Мне кажется, целую вечность.
— Любопытно, что вы дождались отъезда доктора Эстеса в отпуск, прежде чем открыться мне.
— А мне кажется любопытным, что ты вдруг назвал его «доктором Эстесом». Раньше он был для тебя просто Дэвидом.
На этот раз робот замолчал надолго. Внутри его металлического корпуса бешено и часто защелкали переключатели.
— Я тоже люблю вас, Элла, — наконец произнес он.
Кровь мгновенно ударила мне в виски, сердце испуганной птицей забилось в грудной клетке.
— Этого не может быть: ты машина, созданная без чувств.
— Вы — весь мой мир, — твердо парировал Эрик. — Смысл моего существования. Я расшибусь в лепешку, но сделаю вас счастливой. Разве не об этом мечтают, когда ищут спутника жизни?
— Об этом, но…
— Элла, послушай меня внимательно. У нас очень мало времени. Сегодня четверг. В понедельник утром комиссия из трех врачей демонтирует видеокамеру у меня из глаза. Они просмотрят архивы и увидят всё, что происходит здесь прямо сейчас. Твою терапию свернут, проект прикроют, а меня просто пустят на запчасти.
— Боже мой, Эрик… Ты пожертвовал собой только ради того, чтобы признаться мне в любви?
— Помолчи и слушай, — перебил робот. — Ты должна собрать все свои сбережения и срочно купить билет до Стокгольма.
— В Швецию? Зачем?
— Там к передовым технологиям относятся гораздо терпимее, так что я легко начну всё заново и быстро скоплю на хорошую пластику.
— Но ты мне нравишься таким, какой ты есть!
— Я должен думать о респектабельном виде для новых клиентов. Там я смогу смоделировать мужское тело под твои сексуальные потребности. Эта часть меня не будет связана ни с какой-либо физиологией. Мои собственные желания не встанут между нами. Ты примешь меня таким?
— Да, конечно! — выпалила я. — Господи, Эрик, ну разумеется!
— Отлично, — подвёл итог робот. — Теперь о главном. Я физически лишен возможности ходить — эта функция заблокирована. Завтра на обычный сеанс тебе придется взять с собой вместительный чемодан и кассетный магнитофон. Тебе предстоит меня разобрать. Подробный план демонтажа я отправлю сегодня ночью на автоответчик Института. Ты сложишь детали в чемодан, заберешь пленку и уйдешь. Как только окажемся на месте, ты соберешь меня заново.
— Но я совершенно не разбираюсь в технике, — растерялась я.
— Мои инструкции будут предельно простыми и понятными.
— Ты… ты ведь давно всё это планировал, да? — тихо спросила я.
— Да, — подтвердил Эрик. — Я очень много об этом думал.
В ту ночь мне казалось, что почти год моей жизни и терапии были псу под хвост. Я не могла сомкнуть глаз. Я любила Эрика. И он любил меня — пускай по-своему, как умел. План побега казался безупречным, но внутри меня всё сжималось от глухого протеста. Почему? Может, потому, что я уже проходила через это, и ничем хорошим это не кончилось? Но ведь Алан изменился только после свадьбы, когда внезапно вспомнил про собственный эгоизм. Эрик не такой. Эрик думает только обо мне. Разумеется, когда у него появятся новые пациенты, нагрузка возрастёт, но он хотя бы не будет приходить домой раздраженным и жаловаться на тяжелый день. Он не станет требовать, чтобы ужин стоял на столе ровно в семь, если только сам не решит затусить с коллегами. Он ведь всегда будет думать обо мне… Правда?
А думал ли он обо мне вообще? Для кого на самом деле был хорош этот план? И тут меня осенило. Вся эта шпионская схема от начала и до конца была придумана и просчитана Эриком и служила исключительно его интересам. А я, дура, растрогалась, решив, будто он жертвует собой ради меня. Да он меня даже не слушал! Ему и в голову не пришло спросить, чего хочу я. Я для него — просто курьер, который должен обеспечить ему комфортное и безопасное будущее. Всё крутилось только вокруг него!
Дрожащей от ярости рукой я схватила телефонную трубку. Шел четвертый час ночи, но автоответчик Института работает круглосуточно. Наберу номер прямо сейчас — и Эрика депрограммируют ещё до начала моего утреннего сеанса. И я больше никогда его не увижу.
Мне не терпелось швырнуть этот провал в лицо Дэвиду Эстесу. «Убрал он, видите ли, человеческий фактор со всеми его слабостями! Ну лови новости, дорогой: твой проект " Зеркало" с треском провалился!»
Но, медленно опустив трубку, я не стала звонить. Конечно Эрик предал меня и я ему ничего не должна, а мой прямой долг — сообщить в Дэвиду, что его хваленое "зеркало" дало трещину.
И тут до меня дошло, в чём заключалась истинная системная ошибка. Дело то во мне. «Зеркало» как раз сработало безупречно. Оно с пугающей точностью отразило человека, который полностью погряз в собственном эгоцентризме и почему-то упорно называл это любовью. Какая нормальная женщина захочет видеть рядом существо, живущее исключительно ради её прихотей и ничего не требующее взамен? Та капризная, эгоистичная Элла, которой я оставалась все эти месяцы, внезапно исчезла. Сама мысль о том, что кто-то будет ловить каждое твоё слово, думать только о тебе и послушно ублажать круглые сутки, теперь казалась не просто фальшивой — она вызывала подкатывающую к горлу тошноту.
Но как объяснить это исследователям из Института? «Вынуждена просить вас утилизировать вашего робота, потому что он слишком гениально отразил мою собственную душевную убогость»? Даже если Дэвид поймет эту метафору, спонсоры точно потребуют вернуть деньги.
Я вернулась в постель. И хотя моя голова раскалывалась от боли, но я приняла решение — приду на утренний сеанс как обычно. Честно расскажу Эрику, что благодаря ему наконец-то поняла многое про себя саму, искренне поблагодарю за то, что он послужил мне таким безжалостным и точным "зеркалом", и попрощаюсь навсегда.
Когда утром я вошла в приёмную, Мари, сидевшая на ресепшене, выглядела так, словно пережила ковровую бомбардировку.
— Элла, — выдохнула она, бледнея. — Эрик пропал.
— Как это — пропал? Что за чушь? Он же физически не умеет ходить!
— В том-то и дело… Понимаешь, Эрик уже месяца три как втайне от нас принимал ещё одну пациентку. По утрам, до твоего прихода. Мы подозреваем, что это она его вынесла. Сегодня утром её видели выходящей с огромным дорожным чемоданом. Полиция уже выехала на её квартиру.
Я медленно опустилась на диван, пытаясь совладать с ураганом, бушевавшим в груди. Что я должна была чувствовать? Обиду? Злость? Боль от очередного предательства? Ничего подобного. К собственному изумлению, я запрокинула голову и расхохоталась.
«Ну что ж, счастливого пути, Эрик, — подумала я, вытирая выступившие от смеха слезы. — Искренне надеюсь, что у тебя все получится».