Перечитанное в детстве миллион раз произведение с прекрасными иллюстрациями красноярского художника Виктора Бахтина. Интересно, что именно после иллюстраций к «Борьбе за огонь» и «Пещерному льву» Бахтин так увлёкся анималистикой, что сделал её своей основной темой.

Эта книга у меня всегда шла в тандеме с «Пещерным львом» и я никогда их не отделял друг от друга, поэтому и рецензия на них будет одна. Именно поэтому (а может потому что стал постарше) в свой время мне не понравилась следующая книга серии – «Вамирэх» – там герой был из гораздо более позднего периода и с Нао вообще никак не связан, а мне хотелось продолжения сериала.

Читали с сыном: я пытался заинтересовать его этой темой и оттащить хоть на время от смартфона. Заодно сам вспоминал ощущения тридцатилетней давности. Сегодня, через призму текущей повестки и взглядов на мир, воспринимается несколько иначе. Раньше казалось безумно драйвово, без тормозов. Разудалый боевик и приключения. Сегодня это тоже никуда не делось, и, пожалуй, это главная заслуга произведения — за 120 лет оно смогло сохранить динамику и настроение. При этом местами забавно, временами наивно, не всегда однозначно, но всё равно хорошо. «Добрый» Нао и его подручные врываются в лагерь «плохих» людоедов-кзамов (людоедов только на словах Нао, кстати), убивают парочку, а остальных вежливо просят одолжить им огонь. Когда кзамы отказываются Нао и компания убивают ещё парочку, а огонь отбирают силой. Но всё равно Нао – лидер без страха и упрёка, который не просто дошёл до цели и насобирал себе славы в грядущих поколениях, но ещё и не потерял никого из своих помощников. Ун и Зур из «Пещерного льва» ничуть не хуже: Ун напоминает Шварценеггера в роли Конана, Зур – эмпатичный молчаливый интроверт (тогда таких слов ещё и не знали) и знатная бровьми и профилем роковая красотка из племени женщин-волчиц. Сила, интеллект и красота. И махайрод в роли антагониста. Квинтэссенция уходящей эпохи романтизма. Так писать уже и не современно, но в исторических (а точнее доисторических) романах, пожалуй, ещё можно.

Сейчас обратил внимание на длинные, на пару абзацев, описания того, что где росло и кто пробегал по зарослям и пролетал над камышами. Это не слишком живописно и явно утомляло ребёнка, но весьма атмосферно накачивало произведение своеобразными фонами из «в мире животных» и населяло этот мир мириадами разных живых существ, среди которых человек заметный и опасный, но пока ещё не главный и не царь.

Для меня этот пласт литературы – примерно то же самое, что Жюль Верн для более ранних поколений. Романтично, несовременно, но притягательно. Представляю какой потрясающий эффект эта книга производила не неподготовленных читателей на момент своего написания в начале XX века.

Какой изощрённый стёб над технооптимизмом. Молодой человек получает на Рождество в подарок ящик из 2153 года, а в нём детская игра «Построй человека». Уровень, конечно, выше среднего, но каждый ребёнок будущего старше 11 лет уже так может. Сэм Вебер с головой погружается в конструирование, хотя вообще-то он юрист. По-моему, это какая-то вариация на тему синдрома Данинга-Крюгера: вы новичок, поэтому вам кажется, что можете всё.

Сначала мне казалось, что безответственность главного героя – следствие непродуманности рассказа ради эффектной картинки, но позже сменил мнение на то, что это наоборот – символ его психологической незрелости и сознательная задумка автора. Отлично написанный рассказ, который несколько разочаровал развязкой.

Страшилка в духе песен «Короля и шута» о морале в кризисные времена. Сидят ночью у костерка герои и беседуют. Вот только герои один другого страннее: вампиры, вурдалаки, оборотни. На руинах старого мира после глобального апокалипсиса остались только они. И они очень голодны, а старые экосистемы рухнули в одночасье. И пока они ждут человеков придётся съесть кого-то своего для поддержания сил, несмотря на данные ранее джентльменские соглашения. Например, самого молодого, амбициозного и неопытного. Занятно, что английское название Fresh guy весьма двусмысленно намекает ещё и на то, что паренёк самый свежий из них. В целом проходная история ради забавы.

P.S. Привет моему дорогому личному минусатору. Если ты поставишь минус и тут — это будет десятый минус подряд под моими рецензиями. С юбилеем нас!

Ох уж эта мне боязнь и даже демонизация детей и мания делать из чего-то доброго и детского жуткие символы.

Весьма неприятная история о том, как одна очень и очень артистическая пара так страдала от своего ребёнка, что незаметно заменила его на куклу. Очень продвинутую куклу, которая, к тому же, ещё и растёт. А выяснилось это, когда молодой человек подрался в колледже спустя 20 лет до разлома генератора. Куда делся ребёнок – стыдливо остаётся на усмотрение читателя, но я ничего хорошего придумать не смог. Сдаётся мне господа, это была комедия. Но почему-то мне не смешно. Не верю во всю эту историю совершенно!

Герметичная мелодрама, разворачивающаяся на улицах маленького провинциального городка, где все друг друга знают. Невероятно до слёз! Не ожидал от себя такой реакции на Брэдбери. Тем более, что в первом приближении ничего такого здесь и нет. Просто в городок, изнемогающий от летней жары, приезжает писатель и представляется Чарльзом Диккенсом. Вот только одна беда – на дворе 1929 год и Диккенс уже давно умер. Кто бы поверил в такое, кроме подростка, который тем Диккенсом зачитывается. И хотя он все прекрасно понимает, он всё равно верит.

И этот самозванец – он ведь не аферист какой-то. Просто какой-то канонический неудачник (если посмотреть на него глазами парикмахера Винески), который не может ни строчки своей книги сделать за много лет, а вместо этого переписывает чужие. С другой стороны, такой его способ самовыражения. Между прочим, некоторые серьёзные писатели начинали аналогичным образом, переписывая чужие работы от корки до корки, чтобы «поймать настрой» и «пропустить» мастера через себя.

«Чтобы жить, мы все должны делать то, что должны. Кто смеется, кто плачет, кто сражается, кто бежит, и все это одно и то же – способ существовать.»

Мистер Винески – прагматичный парикмахер – отражение реального мира, а самозванец-Диккенс – воображаемого. Символично, что в конце-концов мальчик становится старше, поэтому Диккенс уезжает счастливым (а не сбегает в расстроенных чувствах, например), а мальчик возвращается «в реальный мир», на работу к парикмахеру Винески.

«Человеку без семьи обязательно нужен кто-нибудь в этом мире, неважно, понимает он это или нет».

Интересно, что фразу «Мальчишка, который никогда не станет взрослым» можно трактовать не только с негативной стороны. Это может быть и оптимистичный посыл – мальчик вырос, но оставил место прекрасному внутри. Двенадцать лет – это тот самый водораздел для мальчика, когда ты уже знаешь, что чудес не бывает, но всё ещё можешь в них поверить. Вы просто уже подзабыли об этом возрасте, но взгляните на сына, племянника, соседа. Не знаю, способны ли на такое двенадцатилетние девочки. Вот уж как есть – нас воспитывают на разных мечтах (а уж тем более тогда). Диккенса я не любил, но если бы бородатый старикан в мои 12 лет представился Булычёвым – поверил бы не задумываясь. Совершенно невероятная добрая история, чтобы чуть-чуть встряхнуть взрослых и серьёзных людей.

«Я знаю точно: пол – это лава // И все, кто в ней плавал – стали сильней»

P.S. Никогда не обращал внимание на то, что герои «Вина из одуванчиков» и «Гринтаунского цикла», в который входит этот рассказ — однофамильцы — Сполдинги.

В 1970 Станислав Лем написал монументальный труд «Фантастика и футурология», где кувалдой прошёлся (по его же собственному выражению) по всей современной фантастике, которая была ему доступна. Он рассмотрел там невероятное количество работ и эта была в числе многих. Интересно, что в прицел интересов Лема попали две очень похожие по заложенной в них мысли, но совершенно разные по исполнению работы: эта и «Иуда» Браннера. И в той и в другой рассматриваются предательство и героизм как части одного и того же акта, как разный угол зрения на одно и то же событие. У Борхеса получился постмодерн, когда этот термин ещё не употреблялся применительно к литературе. К сожалению, уже не помню мнения Лема относительно этого рассказа, но уже в 1971 году Лем сам пишет «Библиотеку XXI века», где вдоволь глумится над «не-романами», разбирая как литературовед и литературный критик различные безумные, им же придуманные произведения (и их авторов).

Нетипичная для Брэдбери (каким я его воспринимаю) ситуация – рассказ впервые опубликован в январском спецвыпуске Playboy за 1962 год. Коммодификация чуда — процесс превращения в товар того, что им быть не должно.

Два бродяги – Уилл и Боб – в погоне за американской мечтой «продают» мираж – призрачный город в пустыне. Вот только им всегда не везёт и их злой рок в лице Неда всегда оказывается быстрее, перехватывает их идею и распоряжается ей умнее, быстрее и выгоднее. Вот и сейчас: он успевает перехватить участок и начинает сам показывать мираж проезжим. Вот только Нед — прожженный циник, видящий лишь деньги, а сам мираж – не столько оптический феномен, сколько метафора внутреннего зрения смотрящего. То, что ты видишь в пустыне – это ты сам. И поэтому Нед не видит ничего: чистые видят, циничные – нет.

Уилл и Боб напомнили мистера Фёста из популярного фильма, а Нед, который всегда приходит следом, конечно же, мистера Секонда. И аура у них похожая. Можно ли продать чудо не убив его и не отравив всех вокруг себя? Кажется, что нет.

«Убик» передаёт всем привет, а Морфеус со своими двумя таблетками осознаёт свою некоторую вторичность. Перед нами чрезвычайно короткий, но чрезвычайно герметичный триллер.

К известному и дорогому психиатру доктору Седрику приводят необычного пациента. Его сопровождают четверо вооруженных полицейских — он застрелил пятерых покупателей в супермаркете, а потом ещё одного полицейского — и он явно не в себе. Вот только он называет доктора Седрика Гаром Каслом и уверяет, что тот — его пилот на космическом корабле. И вообще, Гар попал под воздействие некоего «космического безумия» и воображает себя (представьте только!) психиатром. «Гар, кончай кривляться и развяжи меня. И вообще, ты же помнишь, что на инструктаже нас предупреждали, что в этом случае достаточно просто съесть жёлтую таблетку из аптечки, чтобы придти в чувство.» Такие дела!

С каждым новым сеансом пациент становится всё более и более настойчивым, а доктор Седрик, хоть и проводит терапию, всё больше и больше сомневается в себе. Тем более, что в аптечке действительно лежит жёлтая пилюля и она действительно утраивает мощность нервных импульсов от периферических органов. Просто доктор уже давно не балуется такими препаратами.

Конечно же, пилюля будет принята. Конечно же пелена с глаз Гара-Седрика спадёт. Вот только терапия в отношении капитана была такой успешной, что... теперь он говорит совершенно обратные вещи, благодарит за лечение и выходит в открытый космос. Финальный твист смещает фокус и ставит вопрос кто же на кораблей вообще нормальный и есть ли эта «нормальность» вообще. И что роль эксперта, которому доверяет читатель, не гарантирует доступа к истине.

Как оказалось, рассказ не первым начинает тему неразличения реальности и иллюзии. К 1958 году на эту тему кто уже только не писал: от Амброза Бирса до раннего Филипа Дика. Но Филлипс предлагает один из самых компактных и элегантных вариантов: два героя, волшебная таблетка и финал, который ничего не объясняет.

Итак, на неизвестной планете живёт последний экземпляр гигантского дерева — янда. Янды проводили первые годы жизни как животное, а затем укоренялись и ещё тысячу лет жили как растение. Их уничтожили люди ради вырабатываемого яндами вещества под названием «драйн». И этот янд — последний. Он погибает, не выдержав страшной бури.

Около упавшего дерева приземляется человеческая партия из трёх человек, в которой между ботаником-учётным и пилотом конфликт с рукоприкладством. Когда выясняется, что дерево чертовски ценное, между пилотом и ботаником происходит очередной конфликт, в результате которого ботаник лежит на земле с серьёзными травмами и без сознания. И тут умирающий янд обращает на него внимание — ему срочно нужен носитель для его спор. А он, в свою очередь, может тоже кое-что сделать для человека.

Весьма приятный рассказ, в котором одна из первых попыток показать ксенобиологию. Вполне себе значительная и удачная для произведения такого размера. Второй интересный момент — контакт, который получился. Для произведений тех лет (да и последующих тоже) контакт часто бывает неудачным. А тем более такой контакт — когда один вид использует другой для своей выгоды — сотни их. Но Лаумер говорит поочерёдно голосом ботаника и голосом янда, и когда взаимное слияние происходит — это уже не воспринимается как паразитизм, а как кооперация. К тому же янд даёт человеку значительные преимущества. Интересно, что из трёх типажей будет выбран не контролирующий руководитель и не яростный варвар-бунтарь, а интеллектуальный и мягкий ботаник. Как самый открытый, конечно же, а не как самый слабый.

И вот теперь на борту звездолёта домой возвращается уже не человек и уж конечно же не янд, но некий гибрид, который до сотни лет будет распространять споры янда, а затем сам в него превратится. У Лаумера вроде бы всё оптимистично, но финал открыт. У Азимова несколькими годами ранее был рассказ «По-своему исследователь», где разумные растения действовали аналогично, но всё же оставались захватчиками. Так может, в карантин ботаника! Может, дерево чего-то не договаривает? Может, это такой способ взять своё? И не шаг ли это к новому конфликту?

На планете, населённой цивилизацией машин, потерявших память о своём происхождении, терпит крушение космический корабль. Роботы понимают, что он разумный пришелец из другого мира. Вот только роботы роботоцентричны и не допускают даже мысли о том, что пришелец может быть «иным» — белковой формой жизни, например. Не помогает даже прямой радиоконтакт с космонавтом, застрявшим внутри металлической оболочки ракеты — его слова признаются бредом сумасшедшего, ведь он всё время бормочет что-то о кислороде — ужасном яде. Очевидно, что ему нужна срочная помощь, а для этого требуется произвести вскрытие потерпевшего, для чего подойдёт мощный автоген. Внутри обнаружена некая расплавленная масса, которая, это очевидно, является какой-то разновидностью изоляции, но почему-то в момент вскрытия контакт оборвался, а обнаружить цифровой мозг так и не удалось. Мистика.

Извечная проблема контакта. И извечное отсутствие коммуникации между участниками. Только не в силу злонамеренности, а из-за фундаментально разных способов восприятия действительности. Читатель понимает того, что не ясно героям, поэтому сцена ремонта превращается в сцену отсроченного убийства: «если они прорежут шлюз, все… если не прорежут, также все…» В финале рассказа — обречённость.

Интересно, что название рассказа обыгрывает одновременно и факт потери цивилизацией роботов памяти об источнике своего происхождения и то, что они фактически не могут найти цифровой мозг пришельца (которого они считают роботом, а фактически речь идёт лишь о ракете).

Самый простой способ набрать лукошко минусов — это в открытую заявить о том, что рассказ со средним баллом 8 и исключительно хвалебными рецензиями тебе не понравился. Совсем. Но всё же рискну, ибо это моё мнение, и 20 единомышленников, судя по статистике, у меня найдутся. Согласен с тем, что это вдохновенная история про космического барда, бродягу, поэта, который воспевал родную землю Это производственная история про механика, который даже в слепом виде знал, что нужно сделать и остался верен долгу. Это поучительная история про героя, который спас много чужих жизней. Но при этом это совершенно неубедительная история. Я ни разу не смог проникнуться Райслингом, его «блестящей» поэзией и его «земным духом». Эта блестящая стилизация под ковбойский фольклор взяла от фольклора столь много, что потеряла всякий вкус. Если бы в США был лубок — это был бы он. Райслинг потерял своё зрение, ворочая клещами ядерное топливо в атомной топке через печную заслонку (хорошо, хорошо, в тексте она называлась «аварийная крышка») и глядя невооруженным взглядом на радиоактивное излучение . Ни капельки слезы (к сожалению) не скатилось из моих глаз, а комок к горлу так и не подступил, хотя я не могу назвать себя чёрствым человеком. Я просто не поверил в этот рассказ, хотя это никак не отразилось на моей любви к Хайнлайну. Наверное, нужно иногда признаваться (хотя бы самому себе), что даже грандмастер может сделать вещь, которая не отзовётся

Привычный нам мир исчез, похоже, в пламени ядерной войны. Что осталось после этого самым опасным? По мнению Брэдбери — память. Память о том, как было раньше. Память о будничных вещах: не о «Моне Лизе», а о пачке сигарет, свежеприготовленном кофе или приборной панели автомобиля «Кадиллак» — будничных, прозаических, но всё же культурных объектах. А теперь — альцгеймер всего социума. Ты понимаешь, то всего этого уже не помнишь. Ты даже не помнишь чего ты не помнишь. А где-то по развалинам городов бродит старик, который помнит все эти артефакты культуры потребления — и он самый опасный преступник и одновременно тот, кто пытается напомнить людям, что они потеряли. Но сдержать себя этот кочующий апостол не сможет.

В одном из переводов на русский «Chicago Abyss», то есть «Чикагская бездна» — огромная воронка на месте Чикаго — превратилась в название железнодорожной станции «Чикаго-бис». Никак не могу понять гениально это или убого. Глубокая адаптация.

О, да! Тот самый Шекли, с его неподражаемым драйвом, напряжением и степенью безумия происходящего.

После принятия закона о добровольном самоубийстве главным выгодоприобретателем становится телевидение, запускающее в эфир безумные шоу, где героям нужно пройти через ряд смертельных опасностей, чтобы выиграть деньги. Главное, чтобы герой был «такой, как все», чтобы зритель мог ему сопереживать. Но зритель тут тоже не просто зритель. «Добрые самаритяне» здесь активные участники шоу. Они помогают главному герою или сдают его не потому что им так хочется или потому что самаритяне такие уж добрые, а банально оттого, что они сами — элемент шоу. Эдакое Шоу Трумэна, только Трумэна здесь не кормят овсяными хлопьями, а пытаются убить специальные наёмники. Впрочем, герой прекрасно понимал куда он шёл. Он не жертва, а какой-то зависимый счастливчик, не понимающий, что на самом деле он просто персонаж и всё происходящее — не часть его личного везения, а тщательно просчитанный сценарий. Вот только последней сцены никто не мог предсказать. «Но он вернётся, друзья. Непременно вернётся», говорит ведущий. Конечно, иначе и быть не может: конвейер работает, шоу должно продолжаться.

Прекрасная вещь, нисколько не устаревшая за это время. Шекли, по сути, предсказал все современные реалити-шоу с шок-контентом.

P.S. Удивительно это вспоминать, но чуть больше 20 лет назад, в разгар популярности реалити-шоу, на одной из площадей нашего небольшого провинциального города стоял стеклянный куб, в котором месяц должен был жить студент: обычный парень, «такой как все». Он а) не должен был выходить из куба; б) кроме уборной все остальные стены были полностью из прозрачного стекла. «Добрые самаритяне» не оценили и куб как-то сам собой исчез спустя 3-4 дня.

Люди в мгновение ока исчезают и некому больше отдавать команды, а роботам без приказов нелегко.

«Если все люди вышли из строя, значит, мы остались за людей» приходит к выводу один из роботов и группа железяк отправляется на поиски приключений. Будем честными — они вообще движутся хаотично, постоянно меняя пункт назначения и цели. При этом по дороге они без тени сомнения бросают или уничтожают друг друга. Роботы Олдисса вообще эмпатией обделены. В конце своих мытарств поредевшая группка всё же встречают человека и становится ясно, что вроде как пока заменить его не может никто. Хотя он в рассказе жалок.

Сложилось ощущение, что роботы тут — это метафора общества в целом, которому обязательно нужен пастырь, отдающий команды. Без него начинается шовинизм и анархия.

Очередной короткий рассказ о том, как просто совершить ошибку, основываясь на ложных предположениях. В данном случае в несколько ироничной манере Кларк показывает, как венерианские рептилоиды, посетившие Землю много лет спустя после гибели земной цивилизации, пытаются реконструировать её внешний вид по случайно найденной плёнке с записью мультфильма про Микки-Мауса.

Уникальный андроид с искусственным интеллектом основывает религию и провозглашает себя её богом. Все ему охотно верят, основывают церкви, пишут картины на религиозные темы и становятся служителями культа. Лишь один из его создателей спустя двадцать лет решает его уничтожить.

Почему все ему верят, да ещё и за такой короткий срок и не в герметичном мире? Может ли богом стать робот? Обязательно ли нужен предатель-Иуда для того, чтобы легитимизировать бога? Если задуматься, от современных технологий до новой религии не так уже далеко: технологии просто должны стать совершенно непонятными большинству, трансцендентными. Впрочем, андроид у Браннера ведёт себя как зазнавшийся человек, а не как бог. Лишь мимикрирует, не скрывая, что делает это.

До бабушки никому нет дела. Сын вечно занят, невестка отправляет её подальше от дома, чтобы та не мешалась своими советами. Бабуля встречает в полях трёх милых ребят, похоже лётчиков. У них блестящий самолёт, странные шлемы и комбинезоны и они такие внимательные. Они задают несколько вопросов, но, к счастью, вопросы не сложные. А то, что у них зелёная кожа — так у бабули дальтонизм. Мир оказался спасён, но спаситель даже не заметил своего подвига.

Милдред Клингерман написала сравнительно немного рассказов и этот был дебютным. Тем не менее, в 2014 ей присудили премию «Открытые заново», которую выдают за выдающиеся заслуги перед жанром авторам, чьё творчество было необычным, оригинальным и самобытным, но чей вклад в развитие и историю фантастики был недостаточно хорошо оценён при жизни.

Кукла — как проявление совести убийцы. Раздвоение личности и помешательство на почве утраты. Брэдбери написал вполне себе детективную историю — рассказ даже опубликован впервые был в «The Saint Detective Magazine». Вся детективная составляющая, здесь, конечно, антураж, нужный для того, чтобы показать эту жутковатую историю. Кукла не ожила. Просто мужчина на почве своих утрат слегка подвинулся рассудком и кукла стала «свидетелем» его преступления. Свидетелем весьма разговорчивым. Интересно — признаются ли такие показания в суде?

Классика фантастики настолько незыблемая, что никакое частное мнение уже не способно поколебать авторитет этого рассказа. Именем пресловутой бабочки даже назван эффект, а я до недавнего времени честно считал, что и рассказ называется «Эффект бабочки». Меня удивляет только то, что за столь знаковый рассказ не вручили никакой ретроспективной премии.

Он был капитан и жил морем. Она сказала, что всегда будет с ним и никогда больше не ступит ногой на сушу. И это действительно оказалось так — море отняло её у него. Он не простил и ушёл подальше от моря — туда, где на тысячу километров никакой воды... Там и нашёл свой последний покой. И снова соединился с ней в какой-то мере.

Пронзительная вещь не столько даже о потере, сколько о последующих переживаниях. И о прощении, наверное. И о последнем успокоении. Все в этом коротком рассказе выполнили свои обещания до конца.

Рассказ-интеллектуальная игра. Через сюжет о некой игре — Лотерее — Борхес исследует природу случайности и того, как хаос может превратиться в систему. Система всё усложняется и усложняется становясь в конце концов чем-то всеобъемлющим. И если сначала у нас просто игра, затем как будто бы правила, по которым функционирует социум, то потом вообще все те ежесекундные случайности, которые приводят к имеющемуся порядку вещей.

Много раз давал себе обещания не читать чужих рецензий до написания своих, но частенько нарушаю это обещание. Вот и сейчас прочёл, что рассказ Борхеса — это как поэзия в прозе и согласен с ним полностью.

О, как же мне это нравится: всестороннее верчение и кручение рассказа в поисках того «что хотел сказать автор». Однако мы забываем, что автор хотел написать рассказ и получить за него гонорар в первую очередь (судя по имеющимся автобиографиям). Остальное зависит от его мастерства. Сама история про девять миллиардов имён бога была мне известна ещё из университетского курса программирования, хотя и называлась там «задача о Ханойских башнях». Когда монахи буддийского монастыря закончат перекладывать пирамидки миру настанет конец. Поэтому особой интриги не было. Попытка найти метафоры и глубинные смыслы о «перезапуске познания» и «открытии всех тайн мира» — это неожиданный взгляд на рассказ и очень интересная концепция, но я для себя я не копал так глубоко. Для меня сегодня этот рассказ скорее уже юмористический, о цифровой трансформации религии и о технологиях, которые приближают тебя к концу света за дёшево. Хотя, конечно, ретроспективное вручение Хьюго — показатель качества и того, что рассказ прошёл проверку временем — награждение случилось 50 лет спустя, в 2004 году.

Порекомендовать не смогу. Для меня эта история оказалась довольно плоской.

При исследовании взрыва сверхновой в отдалённой туманности Феникса, уничтожившего жившую там развитую цивилизацию, астрофизик-иезуит делает неожиданное открытие относительно времени взрыва. Это ставит его перед внутренним конфликтом веры: если Господь всеблагой, то как он допустил уничтожение целой цивилизации.

На самом деле учёный-священник слишком поздно для своего статуса сталкивается с парадоксом Эпикура: всемогущий, всезнающий и всеблагой бог не может допустить существования зла в мире (если, конечно, это не древнегреческий бог). Верующие приводят множество разных контраргументов, которые, на мой взгляд, не обладают такой же логической простотой. Наверное, самый убедительный из них — на то есть веские причины у бога, чтобы допускать зло. И это приводит лишь к тому, что и мы с вами, и астрофизик-иезуит из будущего подходим к богу с человеческими мерками, но если он непознаваем, то и логика у него должна быть непознаваемая.

Рассказ — лауреат «Локуса» 1956 в малом жанре — действительно хорош заложенным в него уровнем саспенса. Кларк с самого начала и до последней фразы мастерски держит читателя в напряжении, постоянно подкидывая ему намёки, что вот-вот сейчас будет какая-то ужасно невероятная развязка. И, в целом, не обманывает.

Классическая охота на динозавров. Рассказчик отстранённым голосом с интонациями, про которые в большой литературе говорят «нарочитые» (такой пассаж, например: «у него координация не лучше чем, скажем, у вас, вознамерьтесь вы сделать завивку на шкуре живого долгопята»), рассказывает историю мужчины, который от каких-то своих взрослых проблем 2181 года умчался на сафари в Юрский период. Несмотря на ожидания и рекламные проспекты большого удовольствия застрелить бронтозавра ему не доставило. Вдобавок ещё и домой вернуться не получилось, потому что бронтозавры бронтозаврами, но есть ещё и другая местная фауна, несколько более агрессивная.

Посыл, вроде бы, скучающе-экологический. Исполнение на троечку. Словесные обороты тяжеловесные как тот бронтозавр: «Хвост длиной в понедельник» и «кока-коллаборационистские взгляды». Перечитайте Сетона-Томпсона лучше.

Анекдотичный рассказ истории успеха некоего Харрисона Уинтагрина, который не привык к местам ниже первого. Он настолько успешен, что читать о его похождениях невозможно: ни серьёзно, ни в шутку. Он уверенной поступью идёт к успеху. Он успешен в учёбе, девушки от него без ума, он Неприлично Богат (именно так, с большой буквы), он Творил Добро, он решил оставить след на Скрижалях Времён. Всё удавалось ему без сучка и задоринки. Странно, что он не стал богом и не основал собственную религию. Возможно, к этому шло, но выяснилось, что герой болен — у него рак. К лечению он подошёл с тем же размахом, с каким жил вообще. Он решил погрузиться в себя. Он сделал это и даже победил болезнь. Но не учёл один нюанс: с дозировкой.

Если честно, то ужасно. Пластмассовая история успеха и не менее ходульная история трипа внутрь себя раздражают одинаково сильно. Новая волна, но не то произведение, с которого стоит начинать знакомство.

Проблема первого контакта, решённая в сатирическом ключе. Группа контактёров путешествует по галактике с целью установления Первого Контакта так, чтобы после смог произойти Второй Контакт. К сожалению, до Второго доходит не всегда: контактировать надо уметь. Главные герои делают это строго по требованиям четвёртого тома «Регламента по контакту с примитивно-пастушескими мирами». Но всего в регламенте не предусмотришь и обычные человеческие выделения имеют на аборигенов чрезвычайно опасное влияние: от дыхания они падают в обморок, от громкого голоса и жестов рук впадают в транс, а пот для них как сильнейшая кислота. К счастью, есть и положительные моменты.

Наверное, это в целом про разницу в культурах и про то, что как ты не готовься к некоему «чёрному лебедю», всё равно готов не будешь, потому что нельзя подготовиться к неизвестному (особенно если действовать нахрапом, как герои рассказа). Но я хочу назад в те читательские времена, когда фантастический рассказ был просто фантастическим рассказом. В нём была какая-то ИДЕЯ или идея и она была ВСЕМ. Сейчас ты замечаешь какие-то мелочи, вроде «ну кто же так контактирует» или «ну, наверное, автор высмеивает прогрессорство» и не помогает даже то, что Шекли пишет откровенно юмористическую прозу про то «в кого мы такие». Неплохо, но не феерично и того уровня катарсиса, как в «Страж-птице», например, тут не найти.

Отставить Кинга и Лавкрафта! Брэдбери — вот истинный король ужаса и мастер саспенса! Только ужас у него молчаливый, затаённый, невыраженный.

Однажды папа очень сильно устал от всех на работе и подумал: «как бы было здорово, если бы в один прекрасный день все исчезли кроме мамы и сына. Вот бы мы отдохнули!» Сбылось. И вот теперь папа, мама и сын едут на дрезине по ржавым рельсам, устраивают пикники в разных живописных местах и строят планы путешествий на ближайшие три года. И никакого давления обстоятельств, никаких социальных ролей — делаем что хотим. Но почему же тогда перед каждым привалом папа надевает костюм, как будто кто-то сможет его увидеть, а сын шлёт в никуда послания в бутылках? Кажется, в этом молчаливом безумии только мама не теряет присутствия духа. Выясняется, что одиночество это не такая уж хорошая вещь?! Выходит, папа как раз и купился на то самое детское желание которое, как известно, никогда не кончается добром. Впрочем, откуда же ему было знать...

Кажется, в седьмом классе этот короткий рассказ был в учебнике литературы и знакомил детей с современной фантастикой.

Измышления инопланетного разума, исследующего землю. Не то о причинах войны с использованием взрывов урана («курящие» против «не курящих»). Не то гипотезы о пользе металлических кружков в общественном ритуале исполнения естественных потребностей. Сиречь — недоумение о принципах работы платных туалетов на вокзалах. В целом, что-то сатирическое о том, что нельзя понять вообще ничего, опираясь только на свои знания. Говорят, что ни одно фантастическое существо не было придумано с нуля, без использования имеющихся познаний об окружающем мире. Ни один фантаст по скелету не смог правильно реконструировать слона, пока не увидел его вживую. Сдаётся мне, господа, это была комедия.

«Производственный рассказ» на тему того, что будет с человеком, если он пробудет в космическом вакууме 20 секунд: прыжок из шлюза в шлюз без скафандра, смертельный номер. Кларк тут почти Хейли: максимально сухо и максимально правдоподобно рассказывает и о последствиях и об ощущениях. Гораздо позже этого рассказа экстренные случаи в вакууме происходили и в целом подтвердили сказанное Кларком. Интересно, «твёрдо», но без интриги.

Как уместить «Войну миров» Уэллса на одну страницу? Не знаете — лучше звоните Фредрику. Он упакует! Мастер микрорассказа в очередной раз доказывает правильность тезиса о том, что если у тебя паранойя, это ещё не значит, что за тобой не следят. Все мы для кого-то мошки, а мошки — докучают, их травят. Иронично и с красивым твистом в конце, но это одноразовые вещи, конечно.

История о том, что из детских фантазий всё же нужно вырастать.

В XX веке дьявол уже не обязательно неприятный тип с рогами, вызывающий беспричинный ужас. Возможно, это просто тот странный доктор (чаропатолог, специализирующийся, в основном, на полосе в 15 000 ангстрем), что говорит на ломаном английском и коллекционирует предметы искусства. Он даже неплохой парень, только странный, и не стоит долго смотреть ему в глаза.

И вот этот чаропатолог берётся вернуть разум одному талантливому, но сумасшедшему художнику, виновником чьего безумия он случайно стал. Для этого он ставит его в ряд ситуаций, о которых фантазировал каждый из нас («столь же привлекательных, сколь и пустых»): единственный мужчина на земле, перед которым миллионы женщин, или он же в теле младенца, но с разумом взрослого, или он — единственный носитель сакрального знания, способный одной фразой остановить нашествие на Землю коварных инопланетян. Конечно же, каждый раз это фиаско. И нужно принять только одно взрослое решение или навсегда остаться в решениях детских.

Любопытно, что рассказ появился из обложки. Для мартовского номера журнала «The Magazine of Fantasy & Science Fiction» обложка была, а истории не было. На скафандре космического заключённого, прикованного к астероиду, был тот самый номер 5271009. Бестер потом, вполне по-адамсовски, вывел, что это — количество решений, которое человек должен принять за всю жизнь. Клуб «42» одобряет.

P.S. Если уйти в популярную фантастику 50-60-х годов XX века, обнаружится, что почти вся малая форма давным-давно растаскана на сценарии фильмов. Из 5 прочитанных за последнее время «древних» рассказов «Зовите меня Джо» лёг в основу «Аватара», «Утонувший великан» экранизирован в «Любовь, смерть и роботы», а вот этот рассказ подозрительно похож на фильм 2000 года «Ослеплённый желаниями» вплоть до отдельных сюжетных ходов.

«Наши — всегда разведчики, ихние — всегда шпионы!»

После прочтения документалки от Osprey про сражение при Колине я с удивлением открыл для себя XVIII век вообще и Семилетнюю войну в частности. Захотелось прочесть ещё чего-нибудь на эту тему, а «Пером и шпагой» упоминали все без исключения доступные источники. И вот что интересно: если вы захотите почитать чего-нибудь на тему Отечественной войны 1812 года, то в вашем распоряжении будут сотни книг — художественных и документальных — от «Войны и мира» до подробнейшего описания цвета чулок и подсумков каждого из полков как русской, так и французской армии. Если же вам интересна Семилетняя война, то вы удивитесь тому, как мало будет у вас в наличии: с десяток исторических исследований по отдельным сражениям на английском языке в широком доступе и примерно пять разных художественных и мемуарных вещей. Всё! Есть ещё несколько стандартно-отвратительных историй про попаданцев, но я даже не стал лезть в эту историю.

Итак, Пикуль обещает читателю историю французского дипломата, фехтовальщика, писателя и тайного агента эпохи Просвещения д'Эона, работавшего в Петербурге, а затем в Лондоне. Не то девицы, не то шевалье (хотя, казалось, английский коронер высказался однозначно). Однако не стоит обольщаться. Книга, вообще-то, не о нём. Первая часть целиком посвящена Семилетней войне от Дипломатического переворота до последней кампании. В основном, через призму участия в ней России. Начало многообещающее и подробное, но ближе к концу оно заметно уплотняется и последний год комком. Во второй, значительно меньшей, части раскрывают (весьма скучно) историю д'Эона, который, в основном, кутит, скандалит и не может определиться кто же он. В третьей, самой меньшей, Пикуль касается темы «Петровского завещания» и проходит по всем авторам, писавшим о д'Эоне после его смерти. Там же он объясняет свои взгляды на изучение истории и своё отношение к, как принято сейчас говорить, «коллективному Западу». Я, кстати, вообще не понимаю, почему современные политтехнологи выпустили Пикуля из своего арсенала. Потому что он пишет на прекрасном турбопатриотическом, слегка наивном, но так хорошо ложащимся на сегодняшнюю действительность. Так и просится тег «сегодня снова актуально».

В целом, роман хорош. Живые персонажи, говорящие на живом языке. На языке того времени. По крайней мере русские. Весь этот «воробьиный сок в глазах» императрицы и тому подобные обороты. Им веришь. Такую Екатерину я ещё не видел. Впрочем, и Елизавету тоже. Да, можно возразить, что книга Пикуля это смесь анекдотов и реальных исторических фактов, запутанных так, что нужна отдельная работа, чтоб разобраться где и что. Но вот, что удивительно, когда я был твёрдо уверен, что передо мной байка — фактчекинг показывал, что я ошибаюсь, и это вполне реальный факт. Описания сражений в целом верные, но по ряду эпизодов сильно провисают.

Зато Пикуль даёт классный «вид на битву с высоты». То есть там, где суровые академические работы заваливают скучнейшим потоком фактов, Пикуль умудряется живенько широкими мазками изложить ход всей европейской кампании Семилетней войны с минимальными отступлениями. Да, с этой высоты не все детали видятся такими, какими были на самом деле. Но общий ход становится намного понятнее.

Если б мне такие руки,

Руки как у великана

Я б сложил их на своих коленях,

Сам сидел бы тихо, тише вздоха, тише камня...

В один день на берег выбрасывает труп великана. Он огромен и толпы зевак собираются, чтобы на него поглазеть. Интересно, что ни правительству, ни учёным до него почти нет дела. Откуда он взялся? Что с ним произошло? Никому не интересно. Труп лежит на берегу как некий диковинный артефакт, и люди ходят, глазеют, забираются в ноздри, рисуют на огромных боках граффити. Через пару дней зеваки схлынули, зато за дело принялись дельцы. Великана разделали как труп кита, например. Эта часть поехала на завод удобрений, эта в цирк, а из этих рёбер сделали милую арку в городском саду. А то, что никому не пригодилось, уже который месяц, высоленное и выбеленное, лежит на пляже и служит помостом для чаек. Грустная вещь. Душераздирающая. Отсутствие благоговения перед чудом, цинизм и общество потребления в степени. Люди, как муравьи, растащили чудо на части, даже не обратив на чудо внимание.

Номинант на Небьюлу 1965. И это тот случай, когда жалеешь, что приз не дали. При этом рассказ с годами становится как будто более выпуклым. Как будто те 60 лет, что прошли с момента написания, только подтвердили мысли, заложенные автором.

«Фрагменты единой теории поля, тетраграмматон или технологическая схема производства дезодоранта для пессария». Набор слов? Нет — половина главы из этого рассказа. Но по сути весь этот рассказ и есть фантазии на тему второго пришествия нового мессии. Ничего не понятно в начале, и ничего не станет понятным в конце. Один лишь медиашум и призрачные намёки для истинных ценителей гадать на кофейной гуще. Интригующе, но не интересно. Захватывающе, но лучше не надо. Филип Дик в n-ной степени. Баллард остаётся для меня загадкой: как можно делать такие рваные и многослойные рассказы, но после этого такие неубедительные и плоские романы. Из очевидных минусов перевода то, что каждая микроглава в оригинале начинается со следующей буквы английского алфавита, но перевод это отбрасывает и даже не пытается обыграть. Кто знает, что ещё там в переводе отброшено — в этом рассказе смысла так мало, что даже единственный намёк мог бы стать решающим.

Красивая, почти сказочная история о любви, искусстве, эгоизме и ненависти. О тройке ребят, создающих скульптуры из облаков. Искусство, которое живёт минуты. И о попытке бросить вызов стихии не то назло богатой клиентке, не то потакая её капризам. Лирично. Что до исполнения, то слишком в лоб по подаче во второй части, как мне показалось.

Печаль: очень часто я могу одним предложением сформулировать для себя о чём рассказ, но не в случае с Баллардом. Я даже никогда не могу понять нравится мне Баллард или нет, потому что он хорош, но читать это я не в силах. В его рассказах я часто вязну, не в силах докопаться до сути. Мужчине каждую ночь снится сон о океане, который когда-то находился на месте его дома. Волны мочат его ноги, он видит затопленный город, а наутро всё опять как и было раньше. Жена считает, что он сумасшедший. Тем более, что недавно он очень серьёзно переболел... Интересно, что в этом совсем небольшом рассказе Баллард возвращается к идее, высказанной в «Затонувшем мире» годом ранее, о том, что человеческое сознание содержит в себе «рептильные» воспоминания, своего рода генетическую память, которая при определённых условиях срабатывает. В романе это было катастрофическое изменение климата, а здесь — последствия перенесённой болезни. К слову сказать, герои с этой «рептильной» памятью поступают одинаково и в романе, и в рассказе. Меня не пробрало.

Рассказ про классический любовный треугольник и про то, что не нужно недооценивать людей, если они маленькие и неказистые, а ты — бывший спортсмен. Хотя, конечно, вовсе не про это. А про что он — я так до конца и не понял (хоть признаваться в этом и не принято), и это мешает мне составить о нём окончательное мнение. Отравил профессор конкурента? Или внушил что-то теми микротонами, которые заставлял слушать несколько часов подряд? Или это было комбо? Баллард, конечно, мастер умервщлять людей необычными способами.

Молодой ещё Андерсон показывает печальные последствия нарождающегося глобализма: большие и сильные земляне культурно доминируют над другой космической цивилизацией, превращая её с помощью мягкой силы в свою кальку. Думаю, в 1950 году сверхдержавы только начинали давить на мир своими идеологиями и культурой, но людей проницательных последствия пугали. С другой стороны, сегодня мы все носим джинсы вместо кафтанов и пьём Кока-Колу, но и квас тоже пьём и не подпадаем под одну доминанту. Происходит смешение культур, плавильный котёл, на выходе из которого вовсе не культура А или культура Б, а некий сплав, одинаково на А и Б не похожий.

По поводу самого рассказа — он сделан весьма просто и условно для сегодняшнего дня. Позабавила гордая гордость сконтарианцев и твёрдая уверенность в себе их посла, граничащая с сумасшествием. Никакой уверенности, даже никакого рояля в кустах почему ровно через 50 лет ребята из полуфеодального строя резко рванут вверх не была озвучена. Мне кажется, тут в голове Андерсон держал пример Японии, но не будем забывать, что Япония после войны не в вакууме была и не на отдельной планете. Это, наверное, самый слабый элемент в рассказе. В остальном прекрасная притча о том, что надо остерегаться данайцев, дары приносящих.

«Поправки» часто сравнивают с работами Толстого, и если перефразировать знаменитую фразу Льва Николаевича применительно к «Поправкам», то выйдет, что каждая несчастливая семья несчастна по-своему, а все счастливые семьи — тоже несчастливые, просто делают вид.

Написано сильно и читается легко и нелегко одновременно. Легко — потому что лёгкий слог и качественно сделано. Напомнило «Костры амбиций» Вулфа отчасти, потому что тоже масштабно, потому что тоже определённый срез общества. Только там были восьмидесятые, а тут рубеж веков. Тяжело — потому что слишком уж много напомнило в персонажах меня самого. Не один в один, но тут знакомая черта в Чипе, а тут в Гэри, а там — в самом Альфреде. Ужас. Это что, действительно я? Но это же невыносимо! Хорошо когда ты просто живёшь. Плохо, когда от тебя кто-то чего-то ждёт, и ты ждёшь чего-то от этого человека, но все всегда делают не то. И вот вы оба (трое, четверо, все?) треплете друг другу нервы, превращая отношения в холодную войну. Это не откровение, но большинство предпочитает закрывать на это глаза руководствуясь старым глупым принципом «посидим, помолчим, всё само пройдёт».

Пожалуй, я стану рекомендовать эту книгу (да что там — я уже её рекомендую), но, пожалуй, воздержусь от её повторного прочтения. Ибо «Поправки» для меня стали «про это». Про то, что все мы прячем свои страхи и боли, не можем их выразить, всё время проигрываем кому-то (себе, может быть) и всё время считаем, что вот у соседа всё хорошо и сын маминой подруги удачно поступил в университет. А у нас вот так. И все те ребята, которым ты завидуешь, медленно сходят с ума от точно таких же, но своих проблем. И даже если у кого-то прямо «трагедия, трагедия», это не значит, что тот червь, что грызёт ежечасно твои мозги, менее эффективен — экзистенциальный ад самый ужасный. Бесконечная эскалация конфликта, токсичные люди в токсичной среде делают больно не замечая этого. Все успешны и все несчастны, и всё это одновременно. И в каждом двойное дно. Они (Мы?) ведь совершенно не плохие, не плоские. Они благородные, любящие, профессиональные. Отвратительные и ужасные своими мелкими придирками.

Я всю книгу задавался вопросом о том, универсальные типажи раскрыл Франзен или это такая нормальная ненормальность, которая хоть и частая, но не повсеместная. Не смог себе ответить, хотя внутренне принял, что всё-таки повсеместная. Так проще. Если все такие ненормальные, то это нормально. Уловка 22 в действии. Местами меня охватывали сомнения — например, в эпизоде из детства, когда Альфред заставляет Чипа доедать то злосчастное пюре из брюквы и не выпускает его из-за стола несколько часов, пока ребёнок не засыпает. А потом сам ужасается своей непреклонности и несёт его спящего в постель. При этом автор упоминает, что вот в соседних домах нормальные люди нормально общаются, сидят вместе на диване, перед телеком, а не разбегаются по разным комнатам. Но сдаётся мне, это всё та же история. Просто из своего окна нам кажется, что там — правильно. А им кажется, что правильно у нас.

И ты всё ждёшь этого Рождества, эту встречу, но уже понимаешь, что чуда (которого я желал, наверное, не меньше чем Инид, потому что всем нам хочется счастливых концовок) не произойдёт. Не произошло. Но это не умаляет этого длиннющего произведения. Потому что нет короткой и глупой формулы, которые так любят некоторые, чтобы описать как правильно жить.

Как сказано в одной из строчек этого романа: «Шторы не пытались подняться выше отведённого им положения. Шторы были самими собой». Пожалуй, только шторы и были.

Колонизация других планет путём создания особых форм жизни, адаптированных для этой планеты. В данном случае это синий ю-сфинкс на Юпитере, управляемый учёным-инвалидом дистанционно с борта орбитальной станции с помощью некоего пси-луча. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы увидеть здесь прообраз «Аватара». Похожие истории многократно встречались в фантастике и у нас, и у них и почти всегда сопровождались бунтом одиночки против системы ради свободы или против «проклятых колонизаторов».

Конечно, предъявить этому рассказу можно многое: и вторичность идеи (хотя на самом деле большинство похожих рассказов появились как раз позднее — это вы прочли их раньше), и «оземление» Юпитера, и некоторую наивность действа. Однако же мне придираться к мелочам не захотелось. И вот почему: меня поразил слог. Андерсон, ещё в 1954 году писавший какие-то неуклюжие космические оперы, напоминающие смесь «Звёздных войн» и «Индианы Джонса» про космических герцегов и императоров, уже в 1957 году выдаёт рассказ без изъянов, сделанный на уровне лучших фантастических рассказов других мэтров того времени. Есть ли здесь заслуга переводчика или это сам писатель поймал вдохновение за хвост, я не знаю. Но то, что это один из лучших рассказов Андерсона, которые мне довелось читать — точно.

Исак — талантливый и эгоистичный гинеколог. Множество его дочерей. Полусестёр, как они сами себя называют — каждая от другой матери. Несколько временных отрезков и запутанное повествование. 30 лет назад... сейчас... 30 лет назад, 25... Взгляд по очереди от лица каждой из трёх сестёр на события одного лета, самого жаркого с 1874 года. Должна развернуться трагедия, в воздухе витает предчувствие грозы...

Сначала я решил, что это про невнимательных, равнодушных отцов. Есть какая-то незаживающая обида у авторов XX века, которая лично у меня началась с «Колыбели для кошки» Воннегута. И с тех пор так и продолжается: все отцы XX века эгоистичные, невнимательные, дети их живут с сердцем, покрытым рубцами. Они выросли, но обида не прошла.

Но нет! Вдруг акценты смещаются и у нас уже история подростковой травли. Травли злой, почти невозможной. Эмоциональный накал поднимается, как пена над варевом, постоянно намереваясь перелиться через край. Дети становятся всё злей и злей. Текст превращается в некое подобие потока сознания. Не такое, как у Джойса, а, скорее, как у Вульф в «Миссис Делоуэй». Абзацы всё меньше, а переход повествования от одного участника к другому всё чаще и чаще, превращаясь в конце третьей главы в назойливое и тревожное стаккато.

Гром грянул, прошла гроза. Наутро похолодало, страсти остыли. Люди разбрелись по своим делам. На фоне одной трагедии обычные люди, которым до неё нет никакого дела: драматург хочет поставить пьесу несмотря ни на что, полицейские хотят быстрее покончить с формальностями и уехать, сам Исак хочет чтобы от него все отстали. Идёт обычная жизнь.

Действительно, весьма многослойная вещь. И проблемы автор поднимает интересные. Взять хотя бы историю старика Паапа. На него ополчились всем «сознательным гражданским обществом» и травили его до последнего. Травили так же, как в детстве травили Рагнара. Другими средствами и ради другой причины, наверное даже ради какого-то своего блага. Но травили точно так же, за «нетаковость», по большому счёту. И получается, таким образом автор впервые выводит травлю за пределы юношеского возраста.

Но вот что интересно. Разумом это интересная вещь, а сердцем я её не принял. Вся эта холодная скандинавская отстранённость сыграла злую шутку, и я так и не проникся историями двух старших сестёр, а младшей мне не хватило (хотя её поведение было прописано очень правдоподобно). Кроме того все эти сцены позиционирования подростков внутри своего коллектива показались гипертрофированными. Ульман как будто специально рассказывает истории одну противнее другой, чтобы показать какие они злые, злые, злые! Нагнетает, чтобы даже самый циничный и толстокожий читатель скривился от отвращения.

В других рецензиях уже весьма тщательно разобрали кем же был для Исака Рагнар. А был ли вообще хоть кто-нибудь для Исака кем-то? Кроме второй жены, конечно. Любил ли он дочерей? Или так: любил ли он дочерей дольше одной минуты? Исак не так прост, как кажется. Он не получился типичным отцом-эгоистом. Он сложнее. Вот он читает дочери на ночь стихи. Свои любимые. «Я в них ничего не понимаю», жалуется она, но он всё равно читает. Вот он крутит в воздухе младшую, для которой это одно из самых сильных воспоминаний на острове, или в ночь бросается искать старшую, когда она близка к тому, чтобы наделать глупостей. И ведь именно он её потом успокаивает, не подпуская никого, и единственный разделяет с ней тайну. Но делает всё лишь когда ему самому хочется. Он такой: «отец-настроение». Нет настроения — нет отца. Преступление ли это?!

Вещица, написанная в лучших традициях Эдмонда Гамильтона — с мускулистым героем, его роковой подругой, космическим герцогом, императором и принцессой Луны. В наличии очень несложный детектив с политическими интригами, приключенческие стрелялки и верный чубака на космическом корабле. Флэндри мудро просчитал, цинично перехитрил, бесстрашно победил — бондиада плюс. Читалось вне цикла, поэтому интеграцию в общее повествование, конечно, не оценить, но как самостоятельный рассказ это очень и очень слабая история, почти графоманская. Фантастической идеи здесь я не приметил никакой (кроме декораций, конечно). Ещё по циклу «Патруль времени» помню, что ранний Андерсон писал намного проще и безыскуснее, чем поздний.

Мне очень сложно понять почему в золотой век фантастики было само собой разумеющимся, что в эпоху космических перелётов форма правления обязательно вёрнётся к империи, повсеместной станет работорговля, а бал будут править космические герцоги и бароны, как будто мы вернулись в феодальную Францию. Это повсеместное клише настолько же смешное, насколько и нелепое.

Айзек Азимов в этом произведении верен себе, а я рискую получить лукошко минусов, нарушив покой патриарха, о котором принято говорить только хорошо. Дело в том, что Азимова не положено оценивать плохо (и даже средне), тем более, что многие прочли его в золотую детскую пору, когда деревья были зеленее, а любая фантастика воспринималось как шедевр. Впрочем, роман действительно неплох. У нас есть отличная атмосфера закрытых душных городов, пропахших кислым запахом дрожжевых ферм и пыльных запутанных транспортных коридоров. Антиутопическое общество синтетической курочки, статусных умывальников, дрожжевых десертов и деклассированных элементов. Страхи луддитов будущего перед роботами. Азимов рассуждает о том, что нельзя останавливаться на достигнутом, не важно кто ты: сверхосторожный землянин, мечтающий о давних милых деньках, или технологически продвинутый космонит — и то и другое плохо, если прогресса нет, стагнация. И именно роботы должны стать катализаторами изменений. Ещё Азимов довольно сомнительно рассуждает о том, что робот без первого закона невозможен (точнее, возможен, но экономически нецелесообразен – ведь на его разработку уйдёт 50 лет, как будто бы это какой-то огромный срок — хотя автор только что рассуждал о тысячелетиях, прошедших с тех самых «давних милых дней», когда люди жили на фермах и ходили под открытым небом).

Детектив по-прежнему не интересный и служит тут только для того, чтобы история закрутилась. Полагаю, детективы так себя не ведут, выставляя себе раз за разом на посмешище безумными непроверенными гипотезами, потому что есть такая вещь как репутация. Как обычно, в детективах Азимова нужно искать робота, потому что у людей тут всегда железное алиби. Найдёшь робота – найдёшь убийцу. Благо, роботов в произведении немного.

В целом весьма интересная антиутопическая технократическая атмосфера, которая похожа, внезапно, даже на «Футурологический конгресс» Лема, важные вопросы о прогрессе, но при этом слабая детективная линия, далёкая от вкусной литературы.

P.S. Произведение в списке прочтения оказалось как раз из-за Лема. В «Фантастике и футурологии» Лем весьма лестно о нём отзывался.

Герой из 1995 попадает в 1953, в давно забытый им Париж его детства. Сначала ему открываются видения, но он лишь незаметный наблюдатель. Затем видения становятся всё дольше, пока безымянный герой не проваливается в прошлое целиком, а повесть не превращается в классическую историю о попаданце. И тут начинается что-то странное. Автор перебирает все известные клише попаданческого жанра и не может остановиться ни на одном: сначала замкнутая временная петля, затем попытки предсказывать будущее и влиять на него и, наконец, встреча с самим собой. Выглядит как деконструкция жанра от автора, максимально от этого жанра далёкого. Причём автор сам не сильно заинтересован в развитии той или иной сюжетной линии и расстаётся с ней как только она его утомляет, и переходит к следующему клише. Признаюсь, сам купился на эту удочку, ожидая освободительного спасения и возвращения домой после спасения девочки, жившей в его квартире.

В конце нас вовсе ожидает магический реализм, со слиянием взрослого и детского альтер-эго героев в одном детском теле и, по сути, новый виток его жизни. Вначале он ещё строит планы о том, как будет пользоваться своим мозгом взрослого в теле ребёнка, но чем дальше развивается действо, тем больше становится понятно о полном регрессе и вытеснении из мозга взрослого разума. Всё возвращается на круги своя, строится замкнутая временная петля. Нам остаётся лишь пожалеть этого господина, который должен скитаться в ней вечно (к счастью, не имея об этом никаких воспоминаний).

По посылу «раньше было лучше» больше всего напомнило, наверное, «Полночь в Париже» Вуди Аллена. А мистическое попадание разума героя в ребёнка гораздо интереснее и логичнее обыграно в пьесе Кадацкой «Карточки для Э.» (которая каждый раз высекает из меня слезу).

К 2005 году, вообще говоря, всё интересное в попаданческом жанре уже перебрали и он начал плавно уходить в массовку. Впрочем, это может и не касаться Франции – мне ничего о французских попаданцах не известно и, возможно, 2005 год там — самый рассвет. Сегодня этот троп уже очень сильно затаскан и ничего нового произведение не предлагает. Интересно прозвучал вариант о том, что это вовсе не фантастика, а рассуждения человека, у которого развивается болезнь Альцгеймера – очень красивая версия. Я пробовал было придать произведению ещё какой-то смысл, но чем больше придумываешь смыслов, тем меньше смысла оказывается. Для меня это всё стало лишь мечтами о прошлом стареющего одинокого (несмотря на наличие жены и друзей) человека, который убеждается, что всё прошлое это лишь воспоминания. Причём, воспоминания вышли плоские: Парижа и Франции того времени я не увидел. Для них в короткой повести просто не оказалось места. Действо происходит в чрезвычайно минимальных декорациях, как экспериментальный спектакль-вербатим в современном театре.

Есть такой устоявшийся стереотип, что сначала фантастика была вся твёрдая, а потом появились гуманитарии и размягчили её, напустив психологии, социологии и прочей лингвистики. Но вот перед нами рассказ 1956 года (когда о мягкой фантастике ещё никто и не говорил) написанный мэтром твёрдой фантастики, но из сегодняшнего дня я тут никакой твёрдости не вижу. Наоборот: телепатия, мягкие социальные преобразования, разумные растения. Нормальный мысленный эксперимент и волнения за этих безалаберных ребят в конце рассказа.

Чем мне нравятся рассказы Золотого века фантастики — берёшь абстрактную идею (длиной в одно предложение – Азимов об этом сам в предисловии пишет) и вокруг неё строишь мысленный эксперимент. Вся логика трещит по швам, концы с концами не сходятся, ни оттенка правдоподобия в некоторых моментах, но мысленный эксперимент отыгран! Всем хорошо. И никакой повестки, никакой толерантности по принуждению, никаких реверансов никаким модным движениям. Просто чистая идея сама в себе.

Хоть раньше уже и читал, всё равно вспомнил как хорош был Азимов, особенно когда писал не о пресловутых трёх законах.

Антология лучших англоязычных фантастических рассказов за 2012 год, составленная Гарднером Дозуа – лучшим составителем антологий по мнению многих приверженцев жанра. Сборники Дозуа чаще всего выигрывали премию Локус в этой номинации. 29 рассказов и повестей потянули на увесистый томик в 730 страниц. До русского читателя дошла в 2018.

В детстве фантастические рассказы дарили особое наслаждение, несравнимое даже с полновесными романами. Концентрированная фантастика выстреливала точно. Помню, как прочтя за вечер в «Мире Искателя» «Чудовище» Ван Вогта, «Чужое лето» Демюта и «Лёд и пламя» Рэя Брэдбери я сидел, вперив взгляд в точку, пытаясь переварить информацию, обрушившуюся на меня. Все они казались шедеврами (интересно, что перечитав сегодня эти рассказы у меня по-прежнему захватывало от них дух, а на «Можно дойти пешком» Серлинга я вообще слезу пустил).

Но я уже во многом пережил увлечение фантастикой и вкупе с современными правилами написания фантастических рассказов (повсеместная повестка, увлечение собственными циклами до абсурда (удачно придуманный цикл – это как нефть на заднем дворе найти)), не позволило мне высоко оценить данный сборник. Тем не менее, я никогда не считал, что в таких больших антологиях должно быть прекрасно всё. Уже несколько интересных новых имён – большое достижение. А если они ещё и подтверждаются ощущениями от других подобных антологий, то это просто песня. Среди них однозначно Райаниеми, чья безумная фантасмагория мне очень понравилась, а также очень человечный и чуть старомодный Макоули. Элизабет Бир я так и не понял: по соседству с приятным, шумным, азиатским детективом «В доме Арьямана горит одинокий огонь» глупая зомби-история «Гибель «Лазарета «Чарльз Декстер»».

Леви Тидхар со своими рваными рассказами, наоборот, утомил, а Роберт Рид почти наверняка навсегда отпугнул своими однообразными суперлюдами из цикла про Великий Корабль.

В целом, на самом деле, вышел очень ровный сборник в котором нет ни однозначных шедевров, ни слишком громких провалов. Он подходит, чтобы понять, что такое фантастика образца 2012 года и услышать имена современных мастеров (какими бы они не оказались). Он просто ждёт своего 14-летнего читателя.

Надо отметить, что повести получаются современным авторам лучше, чем рассказы. Дополнительный объём позволяет развить идею и если и не написать интеллектуальное чтиво, то хотя бы сделать мощный боевик. Как в этом случае с «Костоедом».

Рид опять эксплуатирует тему своих квазибессмертных суперлюдов с биокерамическим мозгом. Сеттинг таков: много лет назад (прямо очень давно — больше 15 тысяч лет назад) от Великого Корабля (главная героиня повести с изрядной долей самоиронии замечает, что название – так себе) отделился звездолёт с тремя сотнями колонистов на борту, но в пути сбился с курса и сел куда получилось. На планете пригодной для жизни, но очень бедной железом и минералами. С тех пор эти квазибессмертные попытались основать поселение, переругались, разбежались и теперь пытаются выживать кто как может. Проблема ещё и в том, что вместе с ними на планете существуют и другие разумные виды жизни, целых 3: распространённые повсеместно ноты, которые находятся не на таком уж низком уровне развития — у них есть орудия труда, поселения, мореплавание и гончарный круг, вполне себе неолит; в небе живут говорящие разумные птицы сердцекрылы, а в морях какие-то левиафаны, у которых тоже связанная речь. Люди кажутся этим местным жителям кровожадными монстрами, охочими до крови, ибо они больше, сильнее и (не забываем какой у нас цикл) практически бессмертны. Во всяком случае, стрелы их не берут, а на месте отрезанной руки тут же вырастает новая. Но при этом ноты вполне себе пробуют свои силы в охоте на людей. А ещё для людей опасность представляют другие люди, которые зачем-то охотятся друг на друга.

И вот одна молодая девушка, родившаяся уже на этой планете, попадает в крепкую передрягу, а хтонический мужчина ещё из первого поколения колонистов по имени Торгаш её спасает. Робинзонада и боевик получаются что надо. Но вот чем дальше читаешь, тем больше возникает вопросов к автору:

Каково социальное устройство землян и сколько их вообще на планете? Зачем они вообще атакуют друг друга (судя по названию и одной обронённой реплике — они едят кости друг друга, чтобы поддерживать минеральный баланс — неуязвимое тело требует огромного количества ресурсов. Однако, за 15000 лет Торгаш нашёл несложный способ пополнять баланс иным образом. Остальное человечество не додумалось?) Как биокерамический мозг (в тексте рассказывается, что это продукт инженеров, как и различные наноботы и фаги в организме) передаётся ребёнку? То есть женщина производит на свет киборга?

И чем больше думаешь над всеми этими вопросами, тем более нелепой кажется эта повесть.

«Родила царица в ночь не то...»

Женщины империи Сюйя могут родить корабль-разум. Точнее какого-то особого ребёнка, который куда-то в космическом корабле помещается и там теперь и живёт. Из этого рассказа чрезвычайно трудно понять как это работает или перемещается в космосе. Очевидно только, что технология прорывная, потому что представители других человеческих национальностей на «обычных» кораблях, вынуждены годами лежать в анабиозе.

В центре повествования конфликт старшего сына и вот этой вот нашей девочки-космического корабля. Как я понял, во главе угла лежит ксенофобия мальчика, помноженная на то, что он видел страдания матери во время родов (зачем мальчик наблюдал за родами мне не понять, наверное иначе нормальный космический корабль не получится, автор не объяснил). Мальчик бунтует и уезжает. Ну и всё. На этом непринятии и строится весь небольшой рассказ.

Задумывалось, очевидно, как вещь о ценности и важности семьи, а вышло как-то очень радикально. Мальчик уехал, сильно-сильно далеко и по мнению матери ему там плохо и он страдает. И она надеется, что однажды он всё осознает и вернётся в лоно семьи. «Я скучаю» не равняется «у меня всё плохо» на мой взгляд. Налицо токсичность и попытка гиперопеки. А мальчики они такие... Сепарируются со временем.

P.S. В жанровом рубрикаторе хотел поставить тег «Становление/развития героя», но понял, что герои тут не развиваются. Ни один.

Взгляд на историю человека-невидимки со стороны служанки Милли трактира «Кучер и кони», где человек-невидимка остановился. Написано по-своему талантливо, технически хорошо, но несколько вторично. В конце звучит мысль о том, что все мы люди-невидимки и все хотим быть услышанными, но вынуждены довольствоваться тем, что есть. Может быть мысль и не плохая, но вот к сюжету «Человека-невидимки» рассказ почти ничего не добавляет, никак по другому на эту историю не смотрит, поэтому оказывается избыточным во всей этой истории.