| Статья написана 18 января 2018 г. 14:40 |
В век электронного словоблудия и тотальной графомании очень непросто отыскать среди гигабайтов пустоты хорошего поэта.
Но, тем не менее, хорошие поэты — есть.
И в это понятие — хороший поэт — я вкладываю не только и не столько умение работать со словом, но и виртуозную лёгкость и красоту этой работы, и присутствие смысла, без заумствования и натужности, ажурность и воздушность образов, безусловное уважение к русскому литературному языку, к Поэзии.
Всё это в полной мере относится к Ирине Клеандровой.
Прочитав немало её стихов, могу сказать с уверенностью: главная, отличительная черта её творчества — гармония рифмы и смысла, фирменный стиль, который не перепутать ни с чем.
Соглашаться или нет с такими выводами — решайте сами, прочитав нижеприведённую подборку http://45parallel.net/irina_kleandrova/se...
Ирина Клеандрова. Секунды как века.
Вечный город
Город не зря называют Вечным. В этих проулках не властны годы. Он ворожит, веселит и лечит, тень его славы – на Риме гордом.
Город не знает тюрьмы и кладбищ, гостю там, будто родному, рады. Ночью ли, днём – ты его узнаешь по мостовым цвета летних радуг. Воздух там слаще хмельного пунша, к звёздам взлетают фонтанов нити... Он каждым камнем врастает в души всех, кто когда-то его увидел.
Он не касался земли с рожденья, путь его вольно струится в небе. Глянешь чуть пристальней – он исчезнет, словно мираж, колдовская небыль. Может быть, в брызгах солёной пены, в хмари рассветной, в лучах заката ты замечал из тумана стены, флаги на башнях его крылатых.
Да, ты не верил, отбросив мудро мысли, что стало темно и душно. Может, он снился тебе под утро, плавясь на мокрой от слёз подушке.
Ты не сдавался, твердил: «Болею, ваш город в небе – такое детство...» – и с каждый днём становился злее, втайне увидеть его надеясь.
Сил одолжив у тоски с азартом, взвился бы к солнцу, свернул бы горы – если бы кто-то подкинул карту, где же искать этот чёртов морок.
Ты забывал его, и однажды быль стала сказкой, а сказка – ложью. Памятью смутной о чём-то важном, лучшем, что в жизни случиться может.
Стены развеялись белым дымом, лица осыпались горстью смальты; стало звенящее счастьем имя мелом, размазанным по асфальту.
Явь потеряла и вкус, и запах. Всё мирозданье до дна прогоркло. Может, молитва тебя спасла бы, но вместо слов – волчий вой из горла. Вместо родства – паутина фальши, ночь беспросветная вместо полдня... Если б увидеть его, как раньше! Если бы как-нибудь имя вспомнить...
Лишь через годы, устав быть битой в яростном споре души и мозга, память вернёт россыпь звёзд на плитах и фонарей разноцветных грозди,
ломаный ряд флюгеров на крышах, росчерки чаек в лазурно-синем... Ты позовёшь – и тебя услышат. Вечности впору любое имя.
Last summer day
Когда отзвенят последние такты лета – нет силы подняться, но медлить уже нельзя – мы вслед за солистами в небо шагнём с рассветом: ещё не чужие, уже не вполне друзья.
Мы всё, что должны, до конца не сказали ночью. «Пора!» – хмыкнет осень. – «Граница. Финал. Межа». А сердце болит и никак остывать не хочет, и клочья его на ветру на ветвях дрожат.
Я знаю прекрасно: уже отвыкать пора бы от голоса таять, за дверью ловить шаги. А мы всё бок о бок стоим по-солдатски храбро: уже не родные, ещё не совсем враги.
Разыграна партия. Разного цвета масти. У каждого свой – не один на двоих – пасьянс... ...А лето вернётся, и, может, согреет счастьем, и всё ещё будет – но больше не будет нас.
Тень Крысолова
Простывшая река со всхлипом дышит, струится плющ, стекая с ветхих стен. Чадит луна. По островерхим крышам скользит невозмутимой кошки тень.
Примерзший ставень, флюгера корона. Как патока, растянут в вечность миг. На виселице тощая ворона топорщит перья, сил копя на крик.
У ратуши пока ни слёз, ни брани, плащом тумана смазан пёстрый цвет – но писком крыс и детскими шагами смущая эхо, полнится рассвет.
Взгляд блёклых звёзд насмешливо-печален. Хрипят часы и жмётся к лани лев. С осенним ветром входит в сонный Гаммельн чуть различимый дудочки напев.
Ноябрьский сидр
Маятник влип в янтарь. Плещет жарою лето, звонкие чаши крон солнцем полны до дна – а за моим окном ветер рвёт листья с веток, в волнах чернёных туч рыбкой скользит луна.
Ноющих шрамов сеть. Каждый – дороги веха: быть заодно и врозь, ссориться – и встречать... Знаешь, весь этот мир – только мираж и эхо, шелест тончайших крыл в круг, где горит свеча.
Пальцы сожмут фитиль – и растворятся тени, вихрь унесёт с собой трепетность и тепло... Сердце обнимет мрак, но в тишине осенней мы выживаем – для. Или – всему назло.
Ломкая корка льда раны затянет белым. Спят, отзвучав, слова, в ножнах – усталый меч... Знаешь, вся наша жизнь – стёртый рисунок мелом, битых небес фарфор. Что черепки беречь?
Тлеет в золе письмо: сажа, бумаги клочья. Ветра горчащий сидр. Нежность, печаль, вина. Снегом полна постель. Но я усну, а ночью в мёртвый ноябрьский сад птицей впорхнёт весна.
Время чудес
Время чудес. Красоты – беззащитной, неброской. В каждом углу – беззаботных смешков отголоски, отблески глаз и умытых улыбками лиц... В мутных потоках – бумажных флотилий парады. Солнце пригрело, и в скверах проснулись дриады, пляшут, щебечут, смущая прохожих и птиц.
С ними – на облако, в замок из розовой пены. Мир на ладони: безумный, прекрасный, волшебный. Лучшая сказка, живущая рядом с тобой... Сумерки лягут, развесят лимонные звёзды, жемчуг и стразы вдоль улиц растянутся гроздью, патоку с окон слизнёт полуночный прибой.
Это весна, и всё сложится так, как могло бы, а на чумазых ладонях последних сугробов линии жизни начертит ручьёв серебро... Солнечной пылью осыпана старая верба. Даром душе, что по-птичьи тоскует по небу, в белом сиянии кружится чьё-то перо.
L'ete Indien
Очей погибель. Липкий сумрак зорь, паучьи сети пеленают мысли. Дрожащих звёзд болезненный узор, тревожный ветер, тени, опий листьев, что миллиардом мёртвых мотыльков спешат в объятья неживого солнца… Прекрасно зная: скоро им придётся сгореть дотла в янтарной тьме заката, запятнав небесный свод – лазурь и лёд – багряным пеплом и медвяной пылью. Горча, дыша ментолом и ванилью, остановить часы в гробницах ваз, крошась и тая…
Кронос, не карая отступников, стоит поодаль, не спуская глаз.
Всего лишь вальс.
Всего лишь время года, когда душа беспечно тонет в небе. Махнув крылом на боль, на быль и небыль – взмывает в тучи, провожая птиц, и сорванным листком ложится ниц, об отлетевшей жизни не жалея.
Сатори стынь. Секунды как века.
В зеркальной мгле встречая двойника, молчишь, робея встретиться глазами.
…Кружит листва – страницы дневника, что на клочки порвал и сжёг хозяин.
Осенние цветы (Les Fleurs D'Automne)
Прощальный вздох отжившей красоты: рубин рябины, поздние цветы – атласный блеск на хрустком медном ложе, сапфир небес, медовое стекло... Последний свет, последнее тепло в дверях зимы, на вечный сон похожей.
Здесь траурной свечой сияет лист. Здесь воздух, словно в церкви, пряно-чист, из горечи и капель солнца соткан. А вдоль дорожек бархатцы горят – по их ковру к излёту октября проходит смерть, заглядывая в окна.
Шаги и скрежет гасит тишина. Но не спасёт молчания стена от блёклых глаз; от губ, что имя шепчут – всё холодней, всё строже, всё слышней... Сминая бархат, тянется за ней процессия теней давно ушедших –
даря кошмары, будоража мрак. Душа дрожит, но всё же ищет знак в голодной тьме, в полночном океане: забыв про страх, круша рассудка твердь, желает хоть вполглаза подсмотреть, как кружит чёрный вальс, таясь в тумане.
...Мерцанье, смех и струны паутин. И поздно дергать ставни, ощутив как искра сердца вязнет в мертвом танце, в тенётах тихой музыки без слов; как ледяные венчики цветов перебирают призрачные пальцы...
Сознанье – в пыль, смола и дым по венам. И больше не поверить сонным стенам; не позабыть, как сладок этот ад, как мягко кроны лунный яд полощет. А ночь всё ждёт. И, может, правда проще нащупать ключ и молча выйти в сад?
Там ветер и замёрзшая роса, костры ветвей – мостами в небеса, молочный дым и крыши в звёзд короне – дрожащий абрис, вечности печать. В рассвет уже не верить, но молчать, поникший георгин согрев в ладони.
Там вьётся флоксов шёлковая дымка, и когти астр, и хризантем снежинки – печаль и тлен, и нежность без границ.. Как корабли, плывут в коричной пене скупые лепестки цветов последних – фиалы слёз, улыбки мёртвых лиц.
Осенняя флейта
Град царапает дверь. Тучи по небу – ворохом перьев. День уходит. Душа красотой угасанья пьяна... На закате темно. В полусонные стоны деревьев Серебристо-печальную флейту вплетает луна.
На некошеных травах – кольчуга из пепла и света, Облетевшие кроны застыли в плену ледяном... С каждой каплей всё ближе последнее, снежное лето. С каждым новым рассветом всё громче стучит метроном.
Время водит резцом. Ворох стружки – и ты, настоящий. Мастер скажет: «Finita», часы остановят свой бег – И останется только луна и угрюмая чаща, Растревоженный ветер и саван, похожий на снег...
Книга Песка
под обугленным небом песчаник простёрся ниц, волей Ра остановлен неистовый бег светила предсказателем-дэвом исчёркана гладь страниц, полустёртые руны пылают огнём и силой
шелестит Книга Мёртвых, открытая всем ветрам тишина оглушает, мгновения пляшут в горсти кто-то здесь упадёт, из себя воздвигая храм, от кого-то останутся перстни, тряпьё и кости
утекая по капле, спекается в строки жизнь жаркий выдох пустыни смешает, что есть и будет скрип пера провожает насмешливым взглядом Сфинкс, погружаются в Лету века, города и люди
сердце пламени – пепел, в мятежном сокрыт покой сталь развеется прахом, и полночью станет утро по губам и ресницам проводит Мидас рукой, слов серебряный звон обращая в молчанья мудрость
Уходящему – мир...
Мрачный лес за спиной. Той, что рядом, не нужно слов: вспыхнет холодно сталь – и прикажет на снег ложиться... Не печалься напрасно. Захочешь – вернёшься вновь ясноглазой кошкой, деревом или птицей.
Ты уснёшь – и проснёшься былинкой в родном краю, горным кряжем и мачтой, всем сущим на этом свете... Ты увидишь, что будет, – и, память храня твою, будет детям рассказывать сказки ветер.
И тогда ты узнаешь, о чём шелестит трава и какую тоску вслед за солнцем уносят стаи... Время сточит монеты, раскрошатся в пыль слова – не исчезнет лишь свет, что ты вместо себя оставил.
Печали нет
Печали нет. О чём грустить, скажи? Что время влёт – сухим листом с ладони? Что ветер бьёт наотмашь, в спину гонит, а впереди – ухаб и виражи? Так это просто карусель сезонов. Закон миропорядка. Просто жизнь...
Печали нет. О прошлом слёз не льют: его, как бриллиант, хранят в шкатулке, а памяти капризной закоулки в лучистых миражах дадут приют... Без разницы – на миг или на сутки. Без разницы – в аду или в раю...
Печали нет. Окончена игра, уже едино – в дамках или пешкой... Судьба кидает новенький орешек, и что внутри? Разгрызть его пора! Раскладывай пасьянс орлом и решкой, не думая о «завтра» и «вчера».
А нудное быльё не стоит грусти: создатель не зевнёт, так чёрт попустит.
Цикл «Пять стихий»
1. Дерево: Сакура
Непроглядные заросли залиты лунным вином, и, во тьму погружённые, ветви колышатся сонно... Ветер бродит по саду и робко стучится в окно, обещая весну и горящую звёздами полночь.
Мрак так свеж и лучист, и росою умыта трава. Рой серебряных радуг укрыт в перламутровой капле... Пахнет льдом и анисом, и кругом идёт голова, и светлеет душа, упорхнув потревоженной цаплей.
Окоём розовеет, вскипая рассветной волной. Пена белит стволы, мажет листья растопленным сахаром... Звёзды в небе бледнеют и гаснут одна за одной, осыпаясь в ладонь лепестками смеющейся сакуры.
2.Огонь: Феникс
Мир от края до края напоен полуденным светом. Томно свищет цикада, в тени поджидая сестёр... Подсыхает ковыль, скорбно клонится к западу лето, а на склоне, у камня, ворчит, просыпаясь, костёр.
К раскалённому небу взлетая диковинной птицей, с высоты он услышит и брань, и мольбу, и хвалу... Я листаю дневник, и от жара чернеют страницы. Тени прошлых иллюзий трещат, превращаясь в золу...
Жарко солнце горит – а внутри листопады и вьюга, опостылел очаг, и в тумане не видно не зги... Огнерожденный Феникс, владыка цветущего юга, отогрей мое сердце, а если не можешь – сожги!
3.Металл: Осень
Плеском ручьёв серебристые осыпи манят, золотом кроет скалу одинокая слива. Вотчина снега, стеклянного ветра и камня – эти вершины путников ждут молчаливо.
Здесь космы сосен – мазком малахита по стали, здесь откликается эхо ударами пульса, здесь отдохнуть от прыжка в поднебесные дали царственным тигром горный хребет изогнулся.
Бледные пряди сияют под солнцем холодным, ломкие стебли хрустят под ногами, как кости – кутаясь в облако, осень блуждает по склонам, напоминая, что мы на земле только гости.
4.Вода: Память
Ветер горчит, выдыхается в чаше вино. Пламя свечи – растворённый во мраке рубин. Вьюжными волнами плещется ночь за окном, рыба-луна равнодушно глядит из глубин.
Память моя. Будто спящий под водами сад, ты прорастаешь цветами сквозь камни и ил; прячешь в жемчужины голос, касанье и взгляд, высветлив краски и с выдумкой путая быль.
Золото мыслей и чувств самоцветы храня, словно дракон, в полутьме сокровенных пещер, ты за чертой вновь и вновь воскрешаешь меня, бывшее «я» возвращая бессмертной душе.
5.Земля: Пустыня
Заповеданный край, где правителем сам Хуанлун, где реален мираж, а реальность как будто бы снится... Раскалённое золото, платина, медь и латунь; чистый взгляд родников, устремлённый в белёсые выси.
Здесь уснули века, здесь царят тишина и покой. Здесь святилище змей, пауков и слепящего света... Близок терем Творца, и до высей дозваться легко: лишь задать свой вопрос – и, не дрогнув, дождаться ответа.
Он раскатится громом – без фальши и полутеней, и за тысячу ли ты превыше не сыщешь закона... Вьется лестница в небо, сияя огнём, а под ней мерно дышит пустыня – ребристая шкура дракона.
Эпилог: Время
Сквозь железо и камень пробьётся упрямый росток. Пышнолистную крону напоит бурлящий поток. Ствол от ветра надломится, пищею став для огня. Из руды и из молний восстанет железо, звеня...
Но вода точит сталь и по камешку крошит скалу... Так кончается боль, превращая амёбу в стрелу. Так кончается путь, прогорев во вселенских кострах. Всё рождается прахом, и всё возвратится во прах.
© Ирина Клеандрова, 2009-2014. © 45-я параллель, 2014.
|
| | |
| Статья написана 22 августа 2017 г. 13:45 |
В далёком 2004 году среди вала читаемой мной тогда фантастики попала мне в руки одна вещь — и я проглотил её мгновенно. Это был роман "Пасть" Виктора Точинова.
Потом были другие вещи автора: Новая Инквизицтия, Великая степь, Царь живых...
Умение подойти к любой теме нестандартно, великолепный и логичный сюжет, яркие персонажи, прекрасный русский язык — всё это Виктор Павлович Точинов.
Уже после пришло знание о том, что Точинов — член семинара под руководством Бориса Стругацкого, обладатель титула «Лучший молодой писатель Европы–2003», человек разносторонний и интересный. И тогда, и сейчас, каждый новый роман автора — откровение, ожидание чего-то необычного, интересного, яркого.
Цикл "ПАСТЬ" — на мой взгляд — лучшее из того, что написано нашими авторами на заявленную тему.
Сегодня Виктор Павлович https://fantlab.ru/autor392 ( зарегистрированный на сайте как tochinov ) согласился дать интервью для читателей.
------------------------------------------------------ -----
1. Немного истории — как Вы стали писателем?
А я им так и не стал, если взглянуть на дело формально. Писателем у нас официально считается тот, кто имеет в кармане корочки писателя, все прочие — графоманы. Я же ни в один из многочисленных писательских союзов вступить не удосужился, и в госучреждениях чиновники в соответствующей графе различных документов — узнав, что сочиняю книги, но в союзе не состою — пишут: не работает. Тунеядец. На сто первый километр не вышлют, но в банке, например, кредит взять проблематично. Такими тунеядцами государство числит не только внесоюзных писателей, но и прочих фрилансеров, работающих по договорам, без трудовой книжки...
Ну а как я дошел до жизни такой — история длинная, в книге мемуаров, если вдруг сподоблюсь написать, займет несколько глав. Процесс длительный, не одномоментный, трудно ответить в нескольких словах — как. Факт в том, что когда я сел за комп и стал настукивать свой первый прозаический текст (он не сохранился), я и понятия не имел, куда заведет эта тропинка... Но коготок увяз и птичка пропала. Процесс доставлял удовольствие, количество написанного росло, хотелось с кем-то поделиться, кроме ближайшего окружения — по счастью, времена тогда были доинтернетные (у меня, по крайней мере), в Сети начинающего писателя хорошему не научат. Повезло, попал к правильным людям, на семинар БНС, потом первые публикации, первые гонорары, и хобби как-то незаметно стало профессией... Если конспективно, то примерно так я стал писателем. А подробности — в гипотетических будущих мемуарах.
2. Как бы Вы охарактеризовали сегодняшнее состояние отечественной фантастики?
Современная отечественная фантастика не вызывает у меня желания ее читать. Но все же иногда приходится — как составителю сборников, как члену жюри литконкурсов и т.д., к тому же слежу за процессом по рецензиям критиков, отзывам читателей, номинациям на премии... В общем, кое-какие основания для своего мнения имею. А оно такое: фантастика жива, развивается, появляются новые имена, новые авторы, и некоторые из них даже умеют писать... То, что читать написанное ими ни малейшего желания у меня нет, — проблема моя, а не фантастики. Перерос. Перестали увлекать выдуманные приключения выдуманных героев в выдуманных мирах. Мне интереснее самому все это придумывать.
Меня часто спрашивают: да как же так — пишешь фантастику, а сам ее не любишь и не читаешь? Ну, вот так... Тот, кто занят в производстве колбасы, ее не покупает и не ест, сам сталкивался с такими людьми.
3. Ваши литературные предпочтения; авторы и произведения, повлиявшие на формирование Виктора Точинова как писателя?
В детстве, юности и молодости я был всеядным читателем. Читал много, и все подряд, от русской классики сверх школьной программы до самиздатовской зарубежной фантастики, коряво переведенной и распечатанной на АЦПУ, так тогда именовались принтеры (на полях отмечу, что многие из корявых самиздатовских переводчиков в новые времена подались в официальный издательский бизнес, предлагая свои корявые переводы расплодившимся издательствам, и те брали, и издавали).
Теперь литературное предпочтение у меня одно: нон-фикшн. Времени осталось не так много, не хочется терять его на придуманные другими истории, даже если придуманы талантливо.
Среди факторов, сформировавших меня как писателя, книги находятся в самом конце списка. Писать я начал довольно поздно, имея к тому времени за плечами разнообразный жизненный опыт (жизнь в конце восьмидесятых и в девяностые была богата на впечатления, особенно на южных окраинах Союза, ставших независимыми государствами). Оно и к лучшему, что занялся сочинительством поздно: не нравятся мне творения молодых авторов, весь жизненный багаж которых состоит из учебы в школе и институте, чтения книг, просмотра сериалов, а прочая информация почерпнута в Интернете.
Авторы — иное дело, они оказали изрядное влияние на мое обучение технической стороне писательства. Но не опосредованно, не через книги, — напрямую. На литсеминаре Бориса Стругацкого многие талантливые авторы читали мои первые ученические рукописи, давали советы, помогая избавляться от ошибок, свойственных начинающим. Лазарчук, Щеголев, Логинов, Рыбаков, сам Борис Натанович Стругацкий... Честно говоря, хватало на семинаре и дурных советчиков, но их мнение я, не вступая в споры, пропускал мимо ушей: если знаете, как хорошо писать, то отчего сами-то сочиняете всякую хрень?
4. Как Вы отдыхаете? Ваши хобби?
С хобби у меня происходит странная история... Отчего-то все любительские бескорыстные увлечения начинают со временем приносить доход, и неплохой, — но при том увлечениями быть перестают. Так было с писательством, с рыбалкой... В последние годы увлекся кладоискательством, брожу по полям и нежилым деревням с металлоискателем. И очень надеюсь, что в этом увлечении особых успехов не достигну, солидных в денежном эквиваленте кладов не отыщу, — и хобби останется хобби.
5. Ваше отношение к авторскому проекту "Русская жуть" — как возникла идея; минусы, плюсы, пожелания?
Мое отношение к проекту самое прямое и непосредственное: я его придумал, я же и координирую. https://fantlab.ru/blogarticle50420
Идея издавать коллекционные малотиражки — разумеется, не моя, и как она родилась на свет, могу лишь гадать. Я же, посмотрев, как люди (с некоторыми я лично знаком) этим занимаются, решил, что тоже могу кое-что предложить желающим... Плюс у этой затеи для меня один — я получаю на полочку книгу, изданную и оформленную так, как хочу я, а не издательские маркетологи (заваленные неликвидами «сливные» магазины свидетельствуют, что сидят в издательствах далеко не гении продаж). Минус тоже очевиден — трудов ровно столько же, сколько и при подготовке многотиражки, а результат исчисляется десятками, а не тысячами экземпляров...
А пожелания... пожеланий я жду от читателей. И стараюсь их выполнять по мере сил. Например, третий том «Русской жути» планирую сделать с внутренними иллюстрациями — как раз согласно читательским пожеланиям. Ключевое слово «планирую», предварительная договоренность есть, но что из этого получится, пока не ясно.
6. Ваши творческие планы — ближайшие и перспективные?
В ближайших планах — написать осенью завершающую книгу трилогии «Третье пришествие» под названием «Демоны Рая». А перспективные планы зависят не только от меня, от издательств тоже. Летом написал пилотный роман сериала «ОСВОД», называется «Челюсти судьбы». Надо бы продолжить, но пока жду ответа от издательства по поводу первой книги. Опять же порой сваливаются заказы на что-то проектное и денежное, тогда планы приходится перекраивать.
7. Ваше отношение к политике, к общественной жизни, к проблемам современности?
К политике и общественной жизни отношения не имею, на какой-нибудь митинг меня не заманишь. А отношение к проблемам современности... этих проблем слишком много, даже для того, что бы все их перечислить в рамках интервью, не говоря уж о том, чтобы высказывать свое мнение по каждой. Думаю, ответ на этот вопрос есть в моих книгах.
8. Ваш литературный багаж, сколько книг — сольных и в проектах — сейчас на Вашем счету?
По моим данным на счету у меня сорок девять бумажных книг, включая всё: и нон-фикшн, и малотиражки, и составленные мною сборники. Следующая станет юбилейной. На сайте Фантлаб, очевидно, несколько иные цифры — некоторые псевдонимы я не раскрывал и не планирую этого делать.
9. Ваша мечта?
У меня их много. Но я о них никому не рассказываю. Потому что скажешь, к примеру, что мечтаешь дожить до конца света, до Апокалипсиса, взглянуть на него своими глазами, — понимания не встречаешь. Вообще мечтания дело пустое. Отвлекают от реальных наших желаний, воплотить которые можно, приложив те или иные усилия. Так что мечты мои живут в дальнем-дальнем закоулке мозга, воли им не даю.
10. Что бы Вы пожелали читателям?
Продолжайте читать! Иначе все, что мы, авторы, делаем, потеряет цель и смысл...
-------------------------------------
Хочу пожелать автору — новых идей, новых книг, удачи во всём и всегда, а читателям — удовольствия от чтения и новых для себя открытий в мирах Виктора Точинова.
|
| | |
| | |
| Статья написана 25 июля 2012 г. 15:48 |
Комсомольская правда в своей серии "Великие поэты" http://kp.ru/daily/25784/2767075 , http://www.ozon.ru/context/detail/id/1754... , выпустила очередные тома — Лорка и Верлен. В книгах собраны лучшие стихотворения авторов, в лучших переводах( в том числе — в переводах А.М. Гелескула). Хорошее, качественное издание при символической цене. Рекомендую.![8-)](/img/smiles/glasses.gif)
|
| | |
| Статья написана 4 июня 2012 г. 12:23 |
Внутренняя Польша Асара Эппеля
Асар Эппель. Моя полониана: Переводы из польской поэзии. – М.: Новое литературное обозрение, 2012. – 448 с. Сам Асар Исаевич, не доживший до выхода своей последней книги совсем чуть-чуть, успел подготовить её к печати и написать в предисловии к ней, что названа она "задиристо и самонадеянно": не просто полониана, а "моя", собственная! И всё-таки это высказывание в гораздо большей степени отражает внутреннюю стилистику самого Эппеля, чем характеризует сборник его польских переводов. Перед читателем – именно персональная, внутренняя, избранная Польша одного русского переводчика. Его параллельная жизнь. Его, как он признался в том же предисловии, полвека – и пять столетий польской поэзии, во множестве её стилистических регистров и интонаций: от ренессанса до современности. От Миколая Рея, вся жизнь которого уместилась в XVI век, с его витиевато-сочными возрожденческими скабрёзностями, до эппелевского ровесника Станислава Гроховяка, горького сновидца, умершего сорокадвухдетним в середине 1970-х. Между ними — и "анонимная мещанская поэзия" польского ренессанса, и разнообразно представленные поэты барокко (не слишком известные нашему читателю – многие ли, в самом деле, помнят сейчас давний БВЛ-овский том "Европейской поэзии XVII века", где польский раздел – целиком эппелевский?) и представленные заметно более сдержанно – но и более известные русскому интересующемуся человеку польские романтики (собственно, двое: Адам Мицкевич и Густав Зелинский). Конечно, Леопольд Стафф (небольшое его "Избранное" – чем Эппель всю жизнь гордился – он перевёл и издал ещё в 1971 году); разумеется, Юлиан Тувим, Тадеуш Ружевич, Констанций Ильдефонс Галчинский; безусловно, Вислава Шимборская – пожалуй, главная героиня Эппеля-переводчика, "поэтичнейшая из мудрейших", которой, считал он, "нет аналогов в русской поэзии" — а она не раз повторяла, что лучше Эппеля на русский язык её не переводит никто. История польских смыслов, неотделимая от истории отношений с Польшей самого автора переводов. Важно, что теперь это, наконец, собрано вместе и может быть воспринято в целом – до сих пор переводы Эппеля оставались рассыпанными по разным изданиям. Это — первое "Избранное" Эппеля-переводчика. "Полониана", строго говоря, — лишь одна из его параллельных жизней, ветвистых и множественных. Он – и это ещё помимо того, что писал сам: и стихи, и мало на что похожую, сочную, штучную прозу (слава Эппеля-прозаика, говорят, в последние годы даже затмила его известность как переводчика), — переводил многое, многих, с разных языков. Петрарку и Боккаччо (и получил за это, к слову сказать, одну из престижнейших итальянских премий "Гринцане Кавур"), Брехта и Киплинга, Пазолини и Башевиса Зингера, американцев и ирландцев, шотландские баллады и сербские песни. И всё-таки польские авторы и польская культура занимали в его жизни особенное место. С переводов польской поэзии он начинал. Книгой польских поэтических переводов он с нами простился. Так что этот сборник можно смело считать ещё и автобиографией Эппеля, суммой его жизни, пересказанной текстами других авторов, — зато его собственными, особенными, эппелевскими русскими словами, словами с интенсивной культурной памятью. "В испарине коней, в глазах коров степенных, Во влажном запахе гнилого стога (Теплом дымят вдали трясины лога) Была пора твоих мечтаний сокровенных". (Станислав Гроховяк) Здесь дело не только в личной и родовой памяти переводчика, хотя с Польшей его связывала и она. Москвич с рождения, он вначале не знал польского языка, но слышал его: мать Эппеля, выросшая в Люблине, часто напевала тамошние песенки, вставляла в русскую речь польские словечки и поговорки: "як пить, то шампана, як кохачь, то пана", "вольнощь Томку в своем домку". Возле весёлого Люблина, в Майданеке, погибла бабушка Эппеля и три его тёти с маленькими детьми. Важна тут и особость того места, которое занимала Польша в жизни наших соотечественников второй половины ХХ века. Она вообще была "параллельной жизнью", приоритетными ресурсами Иного для многих – и ровесников Эппеля, и более младших. Об этом, в том же предисловии, немного рассказывает и сам Эппель. Его полувековая "полониана" – это ещё и отчёт русской культуры ХХ века самой себе в некоторых своих если не корнях, то во всяком случае – источников и стимулов. "Нас завлекла, — вспоминает он в книге о времени своей молодости, — польская культурная экспансия", — уже третья по счёту после "проникновения на Русь поэтических приёмов и стихосложения" и "увлечения Пшибышевским и тогдашними сарматскими прозаиками". В шестидесятые "многие наши молодые пытливые граждане" начали – и продолжали, кажется, до восьмидесятых — выписывать польскую периодику – тогда как раз стало можно, — читать по-польски "и, конечно, думать". Думать по-русски, но с уже, видимо, неустранимой польской компонентой. Среди молодых и пытливых тогда как раз, к счастью, оказались – например – Бродский и Эппель. Мы в очередной раз получили основания для благодарности польской культуре за русское слово, — мир, представленный сборником Эппеля в избранных текстах, безусловно имеет отношение и к нашей культурной генеалогии. Пик популярности (и даже прямо – моды) на польское и польскость, с её преувеличениями и пристрастиями, теперь уже явно и безнадёжно позади. В определённом смысле это и к лучшему. Значит, теперь уже есть возможность рассмотреть Польшу и её смысловое наследие в их самоценности, без сиюминутных напластований (в случае советских шестидесятых-восьмидесятых – напряжённо-идеологизированных), без – насколько возможно – собственных ценностных проекций. Кстати, ценностные проекции – вещь, при всём их, без сомнения, искажающем воздействии на объект проекций, замечательная, — независимо от того, насколько автору этих строк были некогда близки и милы польские увлечения русских умов (а близки и милы они, признаюсь, были – и не так уж перестали). Домысливание, как ни странно, умеет способствовать пониманию. Популярность создаёт тягу, стимулирует внимание к своему предмету; помогает освоить, усвоить то, что некогда казалось чужим: переволновавшись «чужим», прочитать его как имеющее отношение к нам. Вряд ли сейчас у польской литературы много русских читателей. Много ли их будет у эппелевского сборника? Во всяком случае, это, несомненно, будут те, кому действительно интересно. Тем более, что перед нами – ещё и явление русской поэзии.
О. Балла-Гертман
( источник — http://www.svobodanews.ru/content/blog/24... )
|
|
|