Интервью

Почему вы выбрали основным местом действия Японию, причём — Японию, в которой сочетаются старинные традиции и приметы современности?

Именно поэтому я и выбрал эту страну для первой истории. Япония умеет жить сразу в нескольких временных слоях: там традиция — не музей, а рабочий инструмент, а современность не отменяет прошлого, а вынуждена с ним считаться. Для сюжета о пересборке идентичности это принципиально важно. Судьбу главного героя легко спроецировать на судьбу любой современной страны, стоящей перед непростым выбором. Япония с её сложным прошлым — идеальная сцена для такого конфликта.

Асахи — это история вашего "другого я"?

Нет. Асахи — это не автопортрет. Разумеется, у него есть черты, которые можно соотнести со мной, но это скорее техническое совпадение. Главный герой — человек, поставленный в ситуацию, где отступить уже нельзя и уйти в сторону невозможно. Мне было важно исследовать не «похожесть на себя», а варианты выбора и условия, которые делают решения неизбежными.

«Сознание проясняется. Он уже понимает, что лежит на полу в старой военной шахте. Он — советский матрос. Он спасся в шторм. Корабль. Шлюпка… Он всё вспомнил и резко поднялся. Сел на пол. Боли нет. Тело легкое. Голова ясная. Сверху прямо на него светило солнце. Настоящее, жаркое, ослепительно яркое.

Он отполз в сторону. В потолке зияло широкое отверстие, через которое лился солнечный свет, растекаясь по большому залу. На своде необычный узор — хризантема со множеством лепестков. Тогда он не понимал, что смотрит на императорский знак: красивые лепестки, которые изящно сходились в круг, внутри которого был колодец — шахта. А сквозь нее в подземелье чудом пробился солнечный луч».

Что могут хранить и рассказывать те необычные места, в которых разворачивается действие книги? И какое условие является обязательным, чтобы их услышать?

Такие места как заброшенная военная база, рисовое поле, городские лабиринты ничего не рассказывают напрямую. Они лишь усиливают то, что человек уже готов услышать в себе. Единственное условие — отказаться от ожидания чуда как аттракциона.

Скажите, вы согласны, что самое ценное — это возможность реализоваться в нескольких жизнях, чем просто просуществовать в одной?

Я бы сказал иначе: ценнее прожить жизнь не в одной системе координат. Иногда достаточно одного сдвига, чтобы человек стал другим.

Как происходят метаморфозы с главным героем? Является ли это случайностью? Или тем, что обычно люди называют судьбой?

Это не случайность и не судьба в бытовом смысле. Это цепочка выборов, каждый из которых по отдельности не является решающим, но вместе они уже не позволяют вернуться назад.

«— Формально я мог подать заявление как человек, «рожденный на территории Японии». Закон такое допускает. Только я родился не в роддоме, а сразу взрослым. И не в рубашке — а с веслом. Зато у меня была мама. Почти настоящая, Рита-сан. Она и придумала мне новое имя…

— Асахи? — уточнила Света.

— Да. Когда я рассказал ей всё: про тот зал с лепестками на потолке, про свет, про то, как солнце спасло меня под землей, она долго молчала. Потом просто сказала: «Значит, ты — Асахи». Восходящее солнце. Мы и вписали это имя в анкету».

Ваш роман напоминает старинные предания — герой, оказавшись в нужное время в чудесном месте, возвращается в, казалось бы, обычный мир но уже другим человеком. Вы вкладывали в текст и такой смысл тоже?

Да, такой смысл в тексте есть.

Каждая моя поездка в пионерлагерь летом возвращала меня домой другим человеком. Никаких чудес со временем и местом — лишь новая среда, десятки незнакомых сверстников и месяц жизни по другим правилам.

Но именно так и работают предания. Роман живёт не чудесами как событиями, а эффектом смещения: мир остаётся прежним, а человек в нём — уже нет.

Мы живем в эпоху шоу, туристических зазывал, сконструированных новодельных легенд и перелицованных преданий. Возможны ли сейчас, как вы думаете, чудеса?

Более того, чудеса происходят с нами с той же частотой, что и в прежние времена. Просто в мире спецэффектов и непрерывного шоу они выглядят бледно и пресно. тому же современное мышление требует от чудес измеримости и эффективности — словно у них тоже должны быть свои ключевые показатели эффективности, выраженные в цифрах. А также планы по демонстрации необычного людям, зафиксированные в диаграммах и графиках… Но у всего этого есть и оборотная сторона — достаточно вспомнить древнюю восточную легенду о мудреце, придумавшем шахматы, и в качестве награды запросившем у правителя одно зерно риса за первую клетку шахматной доски, две — за вторую, четыре — за третью... И получилось в итоге столько, что невозможно было отдать, такого количества зерна не могло быть не только в амбарах всего царства, но и во всем мире. Так и с чудесами — у них есть своя изнанка. Но в тот момент, когда чудо пытаются оценить, его смысл для человека теряется.

Почему вы решили назвать книгу «Лахайнский полдень»?

Физически, на несколько минут мир действительно становится другим — но именно человеческий мир, с его геометрией, математикой, прямыми и вертикальными линиями. В природе этот момент почти незаметен, его как будто нет.

Это короткий миг, когда Вселенная словно говорит человеку: «я тебя вижу». Поэтому в метафизическом смысле это момент предельной ясности — когда исчезают тени и больше нельзя спрятаться за полутон.

Расскажите о реальном «лахайнском полдне», видели ли вы это явление и какие впечатления испытали?

Для меня «лахайнский полдень» важнее как момент смысла, чем как зрелище. Наверное, теперь стоит поехать на Гавайи, положить книгу на голову и поблагодарить Вселенную за подсказку.

Где в реальности встречается феномен «лахайнского полдня»? Планируете ли вы еще описывать в своем книжном цикле события в тех местах?

Феномен «лахайнского полдня» в реальности наблюдается в нескольких точках мира, и каждая из них по-своему связана с ощущением предельной ясности и отсутствия тени.

Что касается цикла, то тема «дня» в нём уже закрыта. Впереди — «ночь» и «сумерки», а это совсем другие состояния, другие пространства и другая логика происходящего.

Какое значение вы придаете в романе тени и её символике?

В отличие от реального феномена «лахайнского полдня», где исчезновение теней и их появление в неожиданных местах становится ключевым признаком, в романе тень не работает как прямой символ.

Для меня было важнее не отсутствие тени как эффект, а то, что происходит с человеком, когда привычные ориентиры перестают быть надёжными. В этом смысле тень присутствует скорее как мера внутренней устойчивости, чем как самостоятельный образ.

«Деревня тянулась вниз по склону горы, а вместе с ней — десятки, может, сотня рисовых полей. Одно за другим, террасами — как зеркала, отражающие небо.

Местные брали на сезон столько земли, сколько могли обработать. Рук не хватало, и меня там приняли охотно. Работа держалась на пожилых, как та пара, что приютила меня. Обычно они возделывали небольшой участок, но в тот год, со мной, взяли больше земли. Нужно было успеть подготовить всё до открытия дамбы. В середине лета вода проливается одновременно по всем полям. К этому моменту ростки должны быть уже в земле. Иначе останешься без урожая».

Что испытывает человек, не видящий своей тени? Может ли, это стать знаком метаморфоз, трансмутаций и другого необычного?

Если относиться к этому как к метафоре, то человек испытывает не страх, а скорее дезориентацию. Когда исчезает тень, исчезают привычные ориентиры — и приходится выбирать уже без опоры на прошлое.

Как у вас мистика сочетается, сопрягается с реальностью?

Любая мистика должна быть объяснима. Но это не раскрытие секрета фокуса, после которого исчезает магия. Даже получив объяснение, она должна оставаться мистичной и притягательной. В этом, пожалуй, и заключается главный фокус книги.

В какие ещё необычные места вы собираетесь отправить своих героев?

Безусловно, в Италию — страну, в которой даже без дополнительных усилий естественным образом возникают слои мистики, конфликта и трагедии. При этом всё это существует в пространстве высокой эстетики и внутренней дисциплины формы.

Есть ли у вас в книгах места, в которых хочется побывать снова и снова?

В цикле «День и Ночь» я скорее выстраиваю ось «восток — запад», чем выбираю любимые места. Мне интересна работа на стыке этих миров — там, где различие культур перестаёт быть фоном и начинает влиять на внутренний выбор человека.

Это места для чудес и преображений или места, где ничего не опасаешься? Или они совпадают?

И для того, и для другого. Я показываю мир, полный чудес, преображений и приключений, таким, каким он существует на самом деле — без разделения на «безопасное» и «опасное».

Детективы, приключения, драматургия хорошо отвечают за ситуации, в которых риски и награды возникают для индивида, но слабо демонстрируют последствия для всего человечества. Фантастика же создает образы, в которых герой вынужден решать проблемы всей расы. Этот обман мозга является нашим эволюционным преимуществом – человек через выдумку познает возможное дерево событий. А потом старается избегать событий, которые ведут к катастрофе, и стремиться к тем, которые ведут к утопии, то есть, светлому будущему.

Поэтому да, фантастические герои – цель для подражания, или избегания, если риски слишком велики. А так как утопия бесконечно далека, эта цель становится мечтой одного человека и двигателем прогресса человечества в целом.

— Что по-хорошему нужно, чтобы написать роман? Замысел, доскональное знание описываемых реальностей, наличие вдохновляющих персонажей и локаций?

— Описываемая реальность – лишь инструмент в помощь мозгу, чтобы тот поверил в историю. Ключевым является идея, замысел — то, о чем именно автор хочет рассказать. Можно, конечно, взять и чужую, избитую идею, но лучшие романы несут в себе нечто, способное расшевелить сознание – революционную мысль, которая будет раздражать, потому что она не укладывается в то, что ты знал до этого. Такие идеи, заставляя нас думать, приводят к изменениям.

Цитата из «Юной Расы», второй книги трилогии «Согласие»:

«- …Плох тот философ, чья философия всем нравится — значит, он идёт на поводу у толпы. Философ должен раздражать…

— …По мне, то, что раздражает — не станет популярным, а как тогда идея сможет покорить мир?

— Яркий свет слепит, человек закрывает глаза, отворачивается. Но яркий свет освещает всё вокруг, и без него вы не узрите ничего вообще. Не смотрите на свет, смотрите на то, что видите, благодаря ему…»

Книга должна вызывать споры, потому что в споре рождается истина. И герои книги должны наглядно демонстрировать это, споря и мучаясь сомнениями.

— Чем отличаются герои вашей трилогии? И как они меняются по мере разворачивания сюжета?

— Персонажи книги – отражение автора, они — главное, а всё остальное – лишь фон для их действий и мыслей. Мне ближе не какие-либо «избранные» герои со сверхспособностями, а просто живые, настоящие. Начав писать роман, я хотел сделать отрицательными нескольких человек из марсианской восьмерки (не буду говорить, кого именно), но по ходу написания герои сопротивлялись – они не хотели идти на поводу у сюжета, они его формировали. Пришлось уступить.

Никто из нас не видит в себе робота, способного лишь четко следовать долгу и инструкциям. Мы – живые люди, с личными интересами и целями, и героев книги я пытался создать такими же. Первопроходцы, летящие в миссию, из которой может не быть возврата, должны быть романтиками, людьми эмоциональными. И это находит отражение и в их личных стремлениях. Именно это и значит быть живым.

Что касается эволюций героев, то она идет незаметно, через череду маленьких изломов, на которых я не всегда делал акцент, свои изломы мы так же, порой, не замечаем. Они ищут свое место во вселенной и взрослеют посредством сомнений, которые постепенно находят выход. Кто-то посвящает себя детям, кто-то раскрывается как лидер, кто-то – как дипломат, а кто-то уходит с головой в науку.

— Какую роль должна играть техника в научной фантастике?

— Рассказ может многое оставить за скобками, но в фантастическом романе автор должен хотя бы пытаться объяснить несуществующее, апеллируя к реальной или перспективной науке. Если техника и ее проявления попросту описываются без объяснения, то это – фэнтези. И не важно, героем вашего фэнтези выступают эльфы, зомби, супергерои или пришельцы – если скелетик говорит без легких, супермен удерживает ракету вопреки второму закону Ньютона, а пришельцы имеют технологии, приводящие к невозможным вещам, – это не фантастика никоим образом. Можно сколько угодно маркировать жанр как «научная фантастика», но «переход на Варп-5» — лишь магия, пока ты, хотя бы условно, не опишешь, как именно твой Варп работает. Так что, техника и ее научная подоплека в фантастике чрезвычайно важны и должны как-то укладываться в представления о создаваемом мире. Как минимум, не противоречить им напрямую.

В то же время, раньше я сказал, что техника в книге – лишь фон. Вспомните «ханойскую башню» — детскую пирамидку, где на стержень насаживаются кольца разного размера. Так вот, техническая составляющая фантастики – этот самый стержень. Но главное в книге – кольца, то есть, идеи и смыслы, которые автор хотел донести до читателя.

— Насколько помогло вам образование при моделировании технических условий внеземной деятельности?

— Я с детства интересовался наукой, восхищался астрофизикой, программированием. Закончил я механико-математический факультет МГУ с темой диплома «Эволюция орбиты низколетящего искусственного спутника Земли с солнечным парусом», поэтому я очень хорошо понимаю небесную механику. Само собой, это сильно помогало мне, ведь при написании книги приходилось читать аспекты теории струн, квантовой физики, нырять в нюансы астрофизики и астрономии. Был, к примеру, момент, когда мне пришлось «разворачивать» созвездия на небе, чтобы понять, куда же попадет Солнце при взгляде на небо с Тау Кита.

Ко всему прочему у меня есть и опыт в программировании, в том числе – аналитике больших данных, так что описывать работу ученых-математиков было гораздо проще, я экстраполировал собственный опыт. Например, в ситуации модели «Хилл-Ланге», которая является одним из ключевых пунктов трилогии.

Погружаться приходилось во многое. Как в простые вещи, например, в рецепты блюд из продуктов, пригодных для долгого хранения, так и в весьма сложные. Для меня сложной была биология, к примеру — хиральность и строение аминокислот. Тут образования не хватало, поэтому приходилось быть осторожнее в описаниях. Трудно быть специалистом во всём, согласитесь.

Ну а психология была самым непростым делом. Не всем дано быть Достоевскими. Создавать живые и осмысленные образы антагонистов образование мне, увы, никак не помогало!

— Должны ли быть фантастические злодеи окончательно "злодейскими", по самую голову (или что там у них есть) погруженными в злодейства, в коварные планы? Без вариантов "начать всё заново и с другими".

— Зло и Добро — понятия скорее религиозные. Удобно ассоциировать близких нам с Добром, а тех, кто нам мешает — со Злом. Как в сказках, где волк, пришедший съесть козлят – несомненное зло, а не просто элемент пищевой цепочки. Социальные отношения людей и человечеств неизмеримо сложнее подобного примера, но и в них нет места Абсолюту. Даже в комиксах «Марвел» у злодеев есть рациональная история. Мы не готовы разделять их принципы, но понимаем, как они «скатились» до подобного.

В этом смысле работа писателя в том, чтобы избежать уютного падения в этот Абсолют. Протагонисты не должны быть безгрешными. Антагонисты не должны «творить зло» просто потому, что могут. У каждого должен быть внятный мотив. Жадность. Глупость. Похоть. Зависть. Вполне понятные чувства, эмоции, состояния, обусловленные культурой, средой, воспитанием или ситуациями вроде дилеммы с трамвайными путями, когда стоит выбор «из двух зол».

Если же обстоятельства меняются, то человек может и перестать выглядеть злодеем. Но это не он поменялся, просто теперь так выгоднее и логичнее. И, наоборот, бывает так, что загнанный в ловушку обстоятельств вполне «добрый» человек «становится злодеем».

Принцип дикарей «Ешь, а не то съедят тебя» — результат не зла, а страшных, жестоких обстоятельств, которые не всегда можно переломить простыми словами «возлюби ближнего своего».

— Чем можно объяснить взлёты и падения интереса к научной фантастике?

— Думаю, что это просто связано с неким перенасыщением рынка. К примеру, в середине прошлого века был пик жанра постапокалипсис. От читателя был спрос, потому что все боялись ядерной войны. Возникали целые авторские вселенные, потом фанфики, и вот, лет за десять-двадцать рынок переполнился как удачными, так и откровенно глупыми произведениями в этом жанре. И люди устали, перестали покупать новинки.

Автору, даже с хорошей идеей про условный метеорит, погубивший жизнь на планете, нужно было бы снова раскачать интерес, что сложно. Потому писатели, чувствуя, что тема не встречает спроса, прекратили активно ее эксплуатировать, на рынке возникла пустота, ждущая нового всплеска. В нулевых он как раз случился, сейчас снова идет на спад, читатель пресытился, ему вновь хочется чего-то иного.

То же самое и с любым другим жанром фантастики. Например, после прочтения трилогии Лю Цысиня «Воспоминания о прошлом Земли», я был поражен уровнем ее антиутопичности, что являлось основным вектором научной фантастики лет пять-десять назад. Поэтому решил написать утопию в надежде поучаствовать в новом всплеске интереса к этому направлению. Тем более, утопии активны были в 1930-х годах, потом вернулись через сорок лет, так что снова может настать их время.

Но, в целом, я считаю, научная фантастика никогда не отвергалась читателем, просто он менял запросы внутри жанра.

— Каким, по-вашему, будет читатель будущего? И как он будет отличать окружающую реальность от проектируемой, описанной, отснятой, транслируемой?

— Технологии нейросетей развиваются. Не буду сейчас касаться того, как они повлияют на литературу в целом, хотя мнение у меня есть, но они сильно изменят подход и к самому чтению. Книги будут оцифровываться прямо в видео — сел вечером, нажал кнопку, и получил сразу фильм по книге…

Помните фильм «Матрица»? Там Морфеус говорил Нео, мол, а что есть реальность? Это реально лишь потому, что твои глаза передали сигнал в мозг об этом? Ну так сигналы могут иметь иной источник. Как отличить, что реально, а что нет? Уже сейчас идут эксперименты с дополненной реальностью, и, кажется, что скоро при чтении книги ты будешь сразу видеть картинку видеоряда по этой книге прямо в реальном времени. Где-то в мозгу будут отображаться герои и окружающая их реальность, звучать речь, и всё ровно так, как будто ты это видишь и слышишь на самом деле.

Так как отличать реальность от придуманного, описанного, если жизнь так сильно изменится? Вспомним другой замечательный фильм — «Человек с бульвара Капуцинов». В нем ковбои стреляли по поезду на экране. Они не могли отличить его от настоящего, но в дальнейшем научились. Так и мы привыкнем разделять. Лишь иногда мы будем смотреть на кого-то и задаваться вопросом: ты реальный человек, или герой книги, которую я читаю? И, возможно, будем ожидать от людей слишком идеальных или слишком преступных поступков. Придется научиться с этим жить и не палить по белой простыне из всех стволов.

— Чем отличаются конспирология и научная фантастика? Аудиторией?

— Порой, конспирология может звучать как фантастика, а иногда фантастика выглядит как конспирология. Однако, это всё, чем они похожи. Какова цель конспирологии? Нет, не манипуляция людьми – это, скорее, следствие. Дело в том, что мир – чрезвычайно сложен. Миллиарды человек влияют на процессы, происходящие в нем, и мы не в состоянии постичь все эти процессы. Нам хочется видеть простую и ясную причину происходящего, которая стройно описывает всё то, что мы видим вокруг.

Так возникает потребность в упрощении модели, сведение массы причин в один общий вектор. Иногда, чтобы этот вектор был хоть как-то похож на причину реальных событий, нужно предположить что-то настолько фантастическое, что мы пересекаем границу здравого смысла, и возникает конспирология. Увы, придумать рептилоидов гораздо проще, чем разобраться в реальности. Помните, как в старом анекдоте:

«- Есть идеи, как выполнить план пятилетки?

— Ну, прилетят инопланетяне, помогут достроить завод.

— Хмм, маловероятно. Еще мысли?

— А может все бросят пить и начнут работать?

— Нам, товарищ, реальные возможности нужны, а вы тут фантастику сочиняете!»

Фантастика имеет иную функцию – показывать «что было бы если», не упрощать, а, напротив, усложнять, искать возможные последствия. Для этих целей писатели, порой, придумывают скрытые рычажки в нашем прошлом или настоящем. Какие-то ружья, которые висят на сцене, чтобы выстрелить в конце второго акта. Фантаст может придумать вирус, который уничтожит 99% населения. Или вышедший из-под контроля искусственный интеллект. Но это всё не конспирология, а попытка заглянуть в завтра.

— Что вы планируете писать дальше, будут ли эти творческие замыслы отличаться от "Согласия"?

— Пишу я постоянно, в основном рассказы. У меня есть идеи, постоянно рождаются смыслы, и я буду пытаться облечь их в форму. В «Согласие», к примеру, я вложил мысли, которые роились у меня в голове годами до начала работы над романами. Анонсировать то, что собираюсь сделать – слишком смело для меня… Само собой, это будет другая вселенная, и в ней будут другие технические моменты, и иные смыслы.

— Что вы читаете и смотрите из фантастики и не только?

— Основное влияние на меня оказали книги, прочтенные в детстве. Уэллс, Жюль Верн, Хайнлайн, Азимов, Гаррисон, Артур Кларк, Шекли, Стругацкие. Еще — Желязны, Пратчетт, Берроуз. Из классики запомнились Дюма, Диккенс, Ремарк, Конан Дойл, Карл Май, Джек Лондон, Кэрролл, Свифт, Стивенсон. Само собой, хочется отметить и отечественных писателей. Булгаков, Шолохов, Чехов, Гоголь, Салтыков-Щедрин. Список огромен, у меня дома шесть шкафов с художественной литературой.

Фантастические сериалы и фильмы я тоже люблю. Из нового хорошо зашли сериалы «Пространство» – в нем лучшая физика космического полета, «Разделение» — с отличной идеей параллельной двойной жизни одного мозга, «Засланец из космоса» с его непревзойденным чувством юмора в оценке социума и привычек землян с точки зрения пришельца. Из старого меня восхищают «Звездный крейсер «Галактика» — с его драмой и великолепной фантастикой «пути», «Звездные врата» — огромной вселенной научной фантастики и фэнтези, слитой воедино, «Вавилон-5» — умением показать людей серыми, между добром и злом.

— Может ли современная фантастика предсказывать будущие достижения и открытия, как это было в позапрошлом веке?

— Вернемся в «Матрицу», в сцену, где Оракул сказала: «И не переживайте из-за вазы». Нео обернулся с вопросом «Какой вазы?», задел и разбил. И на вопрос: «Как вы узнали?», получил ответ: «Потом тебя будет волновать другой вопрос – разбил бы ты эту вазу, если бы я не сказала?»

Возникает вопрос, это фантасты предсказывают будущие достижения и открытия, или же ученые и инженеры развивают научную мысль в ту сторону, про которую они читали в книгах? Я думаю, всё же второе. Писатели «угадывают» с будущими инженерными разработками просто потому, что чувствуют полезность того или итого устройства, и понимают, на каком принципе оно могло бы в теории работать. Как именно работать – не знают, но направление всё равно понятно.

А потом выросшие на их книгах дети задаются вопросом: а как это сделать? И кто-то, рано или поздно, находит возможность. Если она, конечно, есть, и всё еще нужна. Не забывайте, что Азимов, к примеру, предсказывал что тридцать тысяч лет спустя газеты будут печататься в автомате с персонально подобранным набором новостей, а информация будет носиться по вселенной в мини-капсулах. Он чувствовал потребность, но не смог описать наш мобильный телефон, и осознать его потребность, хотя смог предсказать анализ больших данных задолго до появления компьютеров, способных реализовать это на практике. Так что не все идеи писателей идут в производство. Иногда это радует, ведь некоторых вещей хорошо бы никогда не изобретать.

Творческая мысль сегодняшнего дня сильно опережает текущую науку, ведь все простые вещи описаны еще до нас. Нужно в чем-то перещеголять предшественников, не одними же бластерами обходиться, так ведь? Поэтому сегодняшний писатель ставит задачи инженерам века двадцать второго, если не двадцать третьего. Поживем – увидим.

— Что для вас самое главное в вашей трилогии? И почему?

— Вы замечали, что в наших книгах и фильмах у героев всегда наша этика, в каком бы времени и месте они ни жили? Берут, к примеру, древний Рим, и помещают туда человека с современными чаяниями и моралью. Такой человек, во-первых, понятнее наблюдателю, во-вторых – легче обыгрывается.

Нам трудно видеть героя в мужчине, который свою дочь принес в жертву богам, чтобы урожай был хорошим. А это – наше реальное прошлое. То же касается и будущего. Писатель создает образ галактики через тысячи лет, но мораль людей вполне себе из прошлого века, хотя даже сейчас она в чем-то кажется архаичной. А насколько другой она станет через тысячи лет под влиянием технологий, да еще и на сотнях разных планет?

Я хотел заглянуть в это самое будущее. Просто придумать мораль грядущего – крайне сложно, поэтому писал не про далекое будущее Земли, а про встречу с представителями двух векторов развития этики. Причем оба кажутся вероятными для нас, и в этом вопрос книги – какой путь выберем мы, земляне?..

Беседовал Алекс Громов