Знакомство с «Кысью» началось у меня в студенчестве, когда этот, тогда еще новый роман активно пытались обсуждать на семинарах по теории литературы, где наша немногочисленная группа активно спорила с будущим доктором филологических наук об этом произведении, иногда срываясь если не в реакционную патриотичность, то в некое бытовое «критиканство». В какой-то мере, когда я ознакомился с романом, я почти поддался под эти настроения, однако в будущем, сравнивая эту антиутопию с той же «Бойней» Петухова, понял, что в книге-то нет ничего такого, за что ее можно «клеймить», или откидывать прочь. Это ни в коей мере не политическая сатира, не злободневность на тему грядущего, а некое лубочное, с налетом «посконности» и «народной театральности», произведение. В постапокалиптическом мире этого мира, в котором обыденно и постыло живут люди (настоящие, с «последствиями», Прежние (пережившие прошлое и оставшиеся почему-то в своей массе интеллигентами), перерожденцы — некий квази-пролетариат), варят суп из мышей, ругаются, говорят на почти былинном языке, любят слушать, а еще больше любят читать, не взирая на то, что на давние, зараженные радиацией («Болезнью») книги наложено вето квази-инквизицией, Санитарами. И вот, обыватель-романтик, переписывающий книги с бересты на бересту, Бенедикт, в течение всего текста пытается найти свою правду и истину, подобно проходящему инициацию Тысячеликому герою. Вот он растрогался сказке о колобке, вот влюбился, женился, отрубил хвостик, чтобы быть все же Человеком, а не его подобием, и, наконец стал подниматься по иерархии, но не для того, чтобы обрести подобие власти, а чтобы найти свою правду, подобно Парсифалю. Если же не утрировать, не искать сокрытых смыслов, то можно вспомнить, как во время повседневной работы, мы и сами уподоблялись голубчикам из книги, неосознанно сыпя в ICQ фразами и цитатами из книги. Так, время от времени, возвращаясь к тексту, перечитывая на досуге знакомые, но, с возрастом, отрывающиеся по-новому строки этого «неофольклорного» опуса, начинаешь задумываться о Вечном, подобно Бенедикту выискивая для утешения души книги, которые так нравились в детстве и юности. Сказ ли это грядущем, или же просто легкое подсмеивание над реалиями уже ушедшего времени, но книгу эту стоит почитать, хотя бы и перед сном, не вдумчиво, но с почтением, как и должно относиться к слову.

Совсем недавно узнал, что «Кысь» писалась 14 лет, значит и автор прикипел к своему творению, сжился со своими гротескными и, в то же время ищущими свою правду и предназначение героями.

Пожалуй, в отношении этого произведения стоит сказать то, что для меня чтение стало двойным дебютом. Во-первых, это было первым графическим произведением по Warhammer40k, прочитанным мной, а второе — я впервые столкнулся со столь масштабным описанием именно космического сражения между двумя боевыми кораблями. История эта стала легендой — ведь именно здесь рассказывается о противостоянии отвратительного и коварного предателя из Легиона Несущих Слово, и одного из достойнейших Легионов космодесанта — Ультрамаринов. Но ценен этот графический роман совершенно другим. В талантливо прорисованных штрихах, воплощенных Нилом Робертсом, вкупе с эмоциональным сценарием лучшего из авторов серии — Дэна Абнетта создается поразительная атмосфера не только глобального сражения, но и эмоциональности и жертвенности героев. Мы видим капитанов космических кораблей, и понимаем в некотором роде, что хаоситские тактики и «кораблеводители» — вполне адекватные люди, и возможно, делают все, чтобы привести своих истеричных и одержимых лордов к победе. Впрочем, и на стороне лоялистов мы отметим то же саме — приказ и честь для простых людей превыше всего, особенно если за спиной стоит гигантский командир, получивший не менее бескомпромиссный приказ от своего примарха. А еще мы видим отлично прорисованный, безумный мир варпа, практически лавкрафтианский, отвлекающий от битвы даже хаоситов («мы и есть варп», но экипаж «Инфидус Император» что-то сомневается) Впрочем, исход оказывается удивительным и пытливый читатель, наверняка захотел бы узнать, где же оказался уцелевший Кор Фаэрон, и какие зловещие приключения на пути поиска выхода из Имматериума ждут «Честь Макрагга». Хотя, думаю, люди, более погруженные в мир бесконечной Войны, уже знают ответы на эти вопросы.

И вот еще один удивительный осколок мира всепоглощающей вечной Войны. Бесконечная бойня и зачинает этот роман о неоднозначном ордене космодесанта Испивающих Души. Верность своим легендам, традициям и общему пафосу и чести Империума сыграла с этим орденом довольно злую шутку, а в последующем, оказалось, и не только с ним. Искренние порывы и самопожертвование братьев-космодесантниках, мечтающих овеять свои подвиги неугасимой славой, подобной той, что покрыла воинов прошлого, стала для некоторых навязчивой идеей, и уникальная возможность вернуть артефакт Рогала Дорна, примарха теперешних наследников его памяти и геносемени, стала началом череды странных событий, нетипичных для обычного романа из этой огромной серии. Изначальный боевик со временем умерил пыл сражений и дал возможность невольному читателю посмотреть на мир глазами не только космодесантников, но и техногвардейцев Адептус Механикус, хаоситов и даже сервиторов. Коварство же демонов Хаоса оказалось настолько велико, что обман в таком «примитивно» построенном каноническом жанре сохраняется интригой, а жертвенные порывы ключевых героев делают им честь, ведь даже изменения, вызванные Хаосом, космодесантники принимают как дар Императора. В то же время читатель видит и прогнившую систему Администратума Империума, интриганство, предательство союзников (Адептус Механикус в своей тяге к порядку и логике готовы поступиться даже честью), и, разумеется коварство демонов Хаоса (правда коварство получилось несколько наивным все же, а планета с 150-метровым кораблем в виде гниющей акулы — это вообще что-то гротескное, хотя почему бы и нет).

Желающим прочитать — советую осилить первые 100 страниц, а потом будет действительно интересно и даже захватывающе. Впрочем, романы времен Ереси Хоруса все же читать интереснее.

И все же, мне кажется, что кроме «Вам и не снилось», Галине Щербаковой не удалось написать что-то равное, хорошее, вызывающее слезы на глазах. В остатке мы получаем чудовищно откровенное «Мальчик и девочка», и вот такое унылое произведение, как «Отчаянная осень». По сути, читатель просто наблюдает за юными героями, которые, невольно для себя, влюбились «не в тех», как бы это удобно вписалось в их неокрепшие судьбы, и поэтому описанный любовный «квадрат» стал неудобным, неуместным и каким-то грустным. Параллельно мы можем посмотреть на точно такие же судьбы педагогов, вожатых, родителей, и попытаться сравнить. Но все, что происходит на страницах книги — действительно — неспешно, грустно, уныло. Чувства, показанные на страницах книги — незрелые, а ввиду незрелости и взрослых, с нелепыми, исковерканными судьбами, никто из них не может стать примером для неокрепших душ подростков, взрослые, по сути, поощряют все эти страдания, умиляются им, сравнивают со своими историями, и это ужасно, ведь финал каждой из этиъ юных историй мог бы стать трагичным, причем, исключительно из-за инфантильного отношения ко всему на свете. В то же время, читатель должен понять какую-то наивную тематику первой «настоящей» любви, и очень хорошо, что Щербакова не показала нам ту саму «суть» этих мечтаний и чаяний.

В действительности, мне показалось, что эта книжка — удивительный показатель того, кем на самом деле являлись поклонники фантастики несколько поколений назад. Во-многом, этот жанр был отдохновением для людей серьезных профессий и специальностей — математиков, инженеров, программистов. Именно поэтому повесть эта до сих пор вызывает такую стойкую любовь у давних любителей фантастики. Это добрая и веселая, не исключающая иронии и сатиры, книга «для тех кто в теме», ведь через приму «фантастического» и «сказочно-лубочного» проглядывает легкое подтрунивание над бюрократией и приспособленцами псевдоучеными, которые выдают одно и то же под разными «новаторскими» темами долгие годы, «зажимая» при этом молодых специалистов. В целом, повесть — уникальный исторический памятник ушедшего времени, довольно хорошо и интересно написанный, особенно если отвлекаться на чтение в дороге, а если присовокупить к этому флер воспоминаний о фильме «Чародеи», так и вообще книга станет ностальгическим и, поистине волшебным, артефактом.

Книжка про обычного парня по имени Владимир Кротышева, случайно ставшего «копарем» на кладбище, подкрепленная сленгом и обсценной лексикой. На самом деле нет. Иначе все было бы очень просто, неинтересно и, вряд ли кто-то осилил бы почти 800 страниц этого уныния. Книга «Земля» — великолепна и была прочитана мной за два вечера, скрасив некоторое одиночество своим, как всегда, живым языком, емким слогом, погружением, ненавязчивой дотошностью и детализацией мира. Это история провинциального паренька, выросшего на рубеже двух эпох, который мог бы кануть в бездну этого неспокойного времени, но, внезапно, волей случая ставший участником событий, бесед, встреч, отношений, закручивающихся вокруг мира похоронного бизнеса. В обычном для себя стиле, Елизаров преподносит нам потаенность скрытых смыслов через призму почти скоморошества, переплетенного с антуражем криминального полубоевика. Внимательный читатель должен быть настолько же упорен, насколько упорен игрок квеста, выискивающий «пасхалки». Каждая надпись на стене, каждый момент книги важен. К концу романа тот самый налет «вульгарности» практически полностью уступает философии смерти. Если даже человек не знаком с теми или иными терминами, авторами, книгами, философскими течениями, обо всем этом нам рассказывается подробно и весьма иронично. К тому же, попутно, можно ознакомиться и с литературно-музыкальными предпочтениями самого автора, а особо пытливый читатель может узнать в прибаутках отдельных героев поэзию или тексты песен уже Елизарова-барда. Переживания молодого, двадцатилетнего, Владимира относительно тех, или иных событий также весьма подробны, и важны, потому что сам роман является отражением своеобразного обряда инициации, смерти и возрождения его, как личности — от маленького пугающегося мальчика, затем стройбатовца, и — до практически адепта тайных знаний и философа. Впрочем, здесь есть место и эротизму, и черному юмору (если не сказать собранию старинных «мрачных» мемов). Это дань памяти и почившим интернет-ресурсам для интеллектуалов, типа Живого Журнала, это и своеобразная энциклопедия начала-середины нулевых, написанная в стиле мемуаров человека из 2010-х, который внезапно решил во время застолья рассказать о «тех временах». Все эти кусочки объединяются в достаточно живое полотно, которое написано живым, образным и интересным языком, приправленным иронией и интеллектуальностью, которая чувствуется даже в устах какого-нибудь быдловатого героя книги. В целом, можно описать роман, как пост-магический реализм в саркастической оболочке разочарования, без, собственно, магии.

На самом деле, мне кажется, Елизаров чуть слукавил, рассказав нам о скрытом, даже «потаенном» Смысле и Замысле советских книг, написанных безвестным советским автором, которых в ту пору было очень много. Эти написанные радостным и бравурным языком произведения, которые могли бы затеряться в макулатуре, тоннах выкинутых томов из закрывшихся в начале 90-х библиотек несуществующих теперь заводов, организаций, учреждений, изредка остающихся в стоках букинистических лавок или полок книгообмена, внезапно стали Артефактами Силы и Могущества, каждый из которых оказался могущественным инструментом, каждый, исходя из своего содержания. Тот магический постиронический и постсоветский магический соцреаризм, историей которого с нами поделился Елизаров, имеет две стороны медали. С одной стороны мы видим зловещие сражения тайных библиотечных обществ, кровопролитных, антуражных, в чем-то отталкивающих, а с другой мы понимаем, что для среднестатистического читателя (настоящего, а не из книжки) важнее всего оказалась бы Книга Памяти, та самая, что оставит в разуме подмененные воспоминания о давно теперь ушедшей эпохе, эпохе Олимпиады 80, мороженого за столько-то копеек, эпохе фильмов, книг, воспоминаний, каждое из которых для большинства из людей «того» поколения — сами по себе артефакты. К сожалению, завершение книги, столь скрупулезно описывающей все детали этого «книжного» мира, позволяющей запомнить фамилии, имена и отчества каждого из героев, внезапно скатывается в тот самый конец, у которого нет точки. Мы должны интуитивно проследовать за случайно ставшим библиотекарем Алексеем Звягинцевым, словно за Стрелком из Темной Башни, чтобы остаться у пропасти, за которой нет определенности, но в то же время остается надежда, что где-то там все читает бесконечно Книги неприкаянный тысячеликий Герой в робкой патине ушедшего величия уже несуществующего Советского Союза, чтобы хранить всех и каждого от невзгод и внешних угроз. Но, Елизаров любит пошутить в своих книгах и поиронизировать, оставаясь своеобразным трикстером, словно бы намекающим любителям букинистики повнимательнее отнестись к своим собраниям.

Что поражает в этом произведении — ощущение тревоги, этакой тягучей беспросветной темноты, что наступает перед рассветом, и спящий, еще не до конца очнувшись — начинает видеть сны — сюрреалистические, непонятные, полные скитаний по помещениям или локациям без надежды на выход. Когда я был совсем юным, мне очень нравилась часть про Лес — какие-то удивительно гротескные цвета растений (растений ли?), затерянные в дремучих дебрях поселения крестьян, до которых доходят сводки обрывками телепатических конструкций, словно через сломанное радио. И герой, потерянный — но желающий выбраться. Что-то подобное читалось и в «Поселке» Булычева. А вот часть про Управление мне совсем не нравилась, она казалась мне такой же пустой, как и большинство произведений сборников фантастики какого-нибудь «Соцблока». Особенно, почему-то раздражали глупые имена героев — словно карикатуры. И я думал — зачем — тут же рядом — целый мир — лес, мертвяки, Кандид с его тоской и желанием «уйти послезавтра». Потом я читал повесть еще много раз, но опять же, постоянно перечитывал «Лес». В конечном счете, мне показалось, уже на пороге сорокалетнего возраста, что две части повести уже никак нельзя читать раздельно. Они гармонично и неразрывно связаны общей структурой, отличной только формой — аборигенной и «управленческой». В целом же и там, и там остается замкнутый круг — где не один — не два, а быть может сотни Перецев и Кандидов путаются уйти внутрь или наружу. Очень интересны фольклорные аллюзии, почти что канонического путешествия Героя сквозь лес, как границу между мирами, однако, безусловно рассматривать «Улитку на склоне», как основанное на фольклорных архетипах произведение не стоит, скорее здесь нужно подумать, что это своеобразный коктейль, основанный на чем-то посконном, однако с большой долей примести каких-то кафкианско-чапековских фантасмагорий. Но тем и притягателен этот мир нездешнего Леса, и противостоящего ему Управления — он лубочный, и одновременно сказочно-посконный, раскрывающийся в токсичных цветах, сродни какому-нибудь мультипликационному фильму, сродни «Перевал» (1988). Вот только юных героев-подростков здесь нет и не будет, а ребятишки, бегающие с криками «Молчак-мертвяк» завтра станут какими-нибудь колченогами-слухачами или еще кем-то, потому как ради всего этого и делается Одержание (хотя возможно оно удже просто — «делается», точно также, как и бессмысленная бюрократическая система Управления)

Перечитал перед сном одно из имеющихся у меня изданий с иллюстрациями Горяева, и подумал, что в детстве я воспринимал это произведение совсем иначе. Сейчас, через строчку чувствуются какие-то революционные настроения, такие свежие для времени написания, но в детстве мне нравились такие, почти кинговские персонажи, как силач Лапитуп, стрелок испанец и хозяин балагана в высоком цилиндре. В издании с иллюстрациями Алексеева они прям очень колоритно нарисованы. В целом, я подумал, что Олеша словно скомкал финал и читатель оказался немного разочарован — ведь он только стал проникаться тайной наследника Тутти, удивляться ловкости и хитрости Тибула, или страшиться ночи в зверинце с умирающим звероподобным человеком. А в целом, «Три толстяка» продолжает оставаться той сказкой, которую можно прочитать детям перед сном, при этом не уснув самому.

С давних пор в Сибири привечали беглых каторжников, а если не привечали, то незримо помогали им, оставляли на подоконниках и в старых зимовьях еду и спички. А они все бежали-бежали через таежные дали, часто навсегда оставаясь среди давней хвои высохшими костяками. Их ловили, били, возвращали обратно, ужесточали условия содержания, а они все бежали «в Рассею», «увидеть», «почувствовать волю». Остались песни о бродягах и неприкаянной тоске. Взлелеянные, но не воспринятые должно будущими политическими заключенными-большевиками, они со временем трансформировались в что-то другое, а сами каторжане стали уже «блатными» с совершенно другими законами и жизненными принципами.

Тихо и уютно начиная свой рассказ с атмосферы таежной, неведомо кем построенной зимушки, Шукшин захотел поговорить с читателем об этом. Старик Никитич подкидывает дрова в печурку, но и не затворяет наглухо дверь, памятуя о таежных законах. А тут и новый гость таежной избы на пороге. Продрогший и замерзший, голодный, принимает он нехитрое гостеприимство, воспринимает ворчание старика, отогревается. отогревшись же, выпив и закусив, поднимается в этом молодом человеке гонор, тот гонор, что так прельщает молодых уличных парней, смешивая уголовное житье-бытье и романтику воли, выпестованной старыми арестантами. Старику Никитичу она непонятна, но помнит он еще и каторжан, и скитников, и обычаи помогать в тайге. Ему совсем незнакома и чужда атмосфера больших городов, но и выдать, донести на беглого арестанта он не может, но искренне хочет, чтобы дошел он туда, куда так спешил. Даже когда, по случаю, вваливаются в зимнюю избушку видные милицейские начальники, как по заказу и совпадению, не выдал Никитич своего гостя. А и помочь решил ему до конца, правда конец пришел совсем другой. Не каторжанская благодарность давних времен, а уголовная трусоватая подлость загнанного человека-зверя, то ли волка, то ли пса-первохода. Так и читатель воспринимает эту жуткую историю — осуждая и не принимая молодого несостоявшегося преступника, но уже и не человека. В. Распутин уже говорил в одном из своих произведений об этом. Несмотря на открытый финал, для беглого заключенного конец также только один — смерть, ведь и зимняя тайга не прощает подлости, особенно в это обманчивое время, когда календарный апрель все еще встречается с природным мартом.

Наиболее отличающийся от общего настроя деревенской прозы Шукшина легкий набросок из цикла «Внезапные рассказы». По сути — это настоящий сборник этнографических интервью, где наводящие вопросы автора в простой беседе с матерью, канвой прослеживают христианское мифологическое мировоззрение простого человека, напрямую связывая жизнь мирскую с миром загробным, потусторонним. Во сне часто приходят мертвые, их появление неслучайно — из пяти снов несколько выглядят пророческими, и сам сновидец, и его родные на момент рассказанного сна не сомневаются в некой знаковости, или даже рока. Во многом, очень примечательно отображение внезапно ушедших родных, особенно невинных душ — детей, сновидец убежден, что в ином мире им обязательно должно быть хорошо, и необходимо сделать что-то, что обещал безвременно покинувшим этот мир людям (игрушки — вырезанные куколки, которые обещала сделать мать Шукшина для маленьких умерших девочек были подарены другим детям, убеждаясь, что именно так и нужно поступить). Неслучайными кажутся во снах и встречи со святыми. Сны, отображенные в набросках рассказа пересекаются с образами и сюжетами быличек и христианских народных легенд, говоря о том, что в сибирских деревнях и в советское время были живы традиционные мировоззренческие устои, ввиду бытования среди воспитывавшихся в этой среде людей, что было практически полностью утрачено в новых поколениях.

Весьма поучительный рассказ на тему того, как артистичные натуры и всезнающие режиссеры оторваны от реальной жизни. Пронька Лагутин, молодой неженатый парень вполне себе успешно во время своих приездов в город, учит жизни сестру-студентку и ее подруг жизни, житейским премудростям, ставя во главу угла образование, а не хиханьки-хаханьки с ухажерами. В то же время сам он рассудительно тоже не торопится с женитьбой — дел-то невпроворот. И вот, внезапная встреча с ассистенткой кинорежиссера, которой приглянулся его деревенский типаж, чуть не перевернула его повседневные устои. По сюжету будущего фильма, в город приезжает устраиваться на фабрику деревенский парень, и хочет пожить у знакомых, которых сам радушно принимал у себя, но они не сильно этому рады. Простая пробная репетиция с режиссером вводит новые коррективы, а сами сцены встречи вызывают у Проньки сомнения — не по-настоящему все это, как-то наигранно, так не бывает. Впрочем, режиссер на прямые недочеты не обращает внимания, а после третьей-четвертой попытки устает от репетиций, как впрочем, устает и Пронька, после чего уходит в привычны ему, настоящий мир, словно киноактером он побывал и просто завершил свою карьеру.

Мне очень нравится именно это произведение Томина, примечательное своей сказочной практичностью. История о волшебнике, мальчике-истероиде, который при всей своей истеричности (за всю сказку раз пятнадцать написано, что он взвизгивает, визжит и издает визги) оказался довольно практичным парнем, и, найдя волшебный коробок, уже через несколько спичек загадал себе миллион точно таких же коробков, чтобы хватило на всю жизнь... Как вдруг!

В потаенную комнату, во Вчерашнем дне, проникает случайно обычный мальчик-школьник, врунишка и лентяй Толик Рыжков. Совершенно машинально берет он у мальчика с демоническими голубыми глазами один коробок.

После этого Толик тратит спички направо и налево с тем же безрассудством, что и девочка Женя лепестки в «Цветике-семицветике». В итоге, ничего более менее полезного Толик себе не нажелал, зато в самый апофеоз его могущества снова появляется мальчик с голубыми глазами и забирает понравившегося ему жадину и вруна вместе со случайно подвернувшимся другом Мишкой и собакой Майдой во Вчерашний день.

После этого начинается немного доведенный до абсурда сюжет с пребыванием во Вчерашнем дне. Здесь и ботинки с золотыми подметками, и китель со звездой Героя Советского Союза, и проживание во Дворце пионеров, и прочие радости какого-то голодного детства, как например комната, набитая соевыми батончиками. Когда мы с сестрой в 90-х спорили про то, на что мы потратили бы спички, выходило, что каждый стал бы более могущественным волшебником, чем Волшебник. Впрочем, именно поэтому у нас таких спичек не было, хотя я точно помню, что пару спичек все же мы с надеждой ломали.

Экранизация книги показалась менее удачной, хотя в ней есть ряд довольно забавных моментов и фраз, чего не скажешь о глуповатых песнях и странной истории происхождения Железного Человека (Балбеса).

Книга весьма рекомендована юным нелюбителям чтения, наряду с Медведевым и Садовниковым, должно понравится.

Довольно горестная для советского быта история. Девушка забеременела и родила ребенка, Антошку, от неизвестного парня. Радость от малыша в семье сменяется гневом и страхом огласки, но потом все снова возвращается на круги своя. Однако мнительность брата молодой матери, Кости, доводится до фанатизма, и он начинает искать прохвоста. Почему-то, он считает, что таким проходимцем может быть только кто-то из тех, волосатых, что играют на гитаре свои песни во дворе. В ходе поисков он выходит на имя, потом на адрес, потом приходит к родителям «жениха» с неожиданным визитом, вступает в конфликт, а затем и в драку с довольно солидным родителем квази-отца ребенка. Впрочем, во время ответного визита, все встали в неловкое положение. Оказалось, что пресловутый Игорь, при всей своей инфантильности — вовсе не отец. Кстати, Алевтина, молодая мать вовсе не печалится, она просто хочет покоя, находя отдохновение в материнстве. Никакой Игорь или любой другой гражданин в качестве отца для маленького Антошки ей не нужен. Однако неугомонный и мнительный брат Костя уже понимает, что именно он «опозорен», и поэтому замышляет еще больше странных и страшных планов, недобро хлебая щи. А «Други игрищ и забав» — случайно понравившаяся ему фраза, которую он так грозно и афористически все время произносит, с чуть ли не рыцарским прононсом, и вправду хороша, запомню ее и я...

Ну, что здесь можно сказать. Автор в очередной раз показывает нам срез общества, где прагматизм и строгие нормы, присущие отдельным профессиям если не портят им жизнь, то, хотя бы выставляют их в странном свете. Плановик Чередниченко планово отдыхал в южном курортном городке, как вдруг в городок этот приезжает цирк. И товарищ Чередниченко влюбляется (как ему кажется) в жгучую гимнастку. Он, благодаря своей стратегической натуре быстро узнает — как ее зовут и где она живет, стратегически выпивает и идет к этой гимнастке свататься. Но внезапно. Чередниченко, после того, как пары вина медленно проникли в его кровь начал сомневаться. Что если и как вдруг? И после встречи с гимнасткой Евой, предложив ей написать ответ в письменном виде, стал мороковать в мыслях и дальше о том, как будет, если он привезет ее в свой небольшой населенный пункт, и может быть лучше стоило лучше приглядеться к одинокой учительнице в свое время. Ироничный ответ гимнастки вовсе не задевает чувства плановика, а скорее радует. Словом, планы строились грандиозные, а вот ума на пятом десятке, Чередниченко не нажил, что и отразилось в последнем нелюбовном послании от жгучей гимнастки Евы.

Вот и рассказ про разность людских мировоззрений, который объединяется часто лишь родственными узами. У Андрея Кочуганова вроде бы все в порядке в жизни, как вдруг приезжают к нему родственники, выбравшие для отдыха не берег Черного моря, но родную сторонку в сибирской деревне. Андрею немного неприятно, и необычно принимать гостей, но жена его так рада своей сестре, так рада подаркам, и вообще рада, что просит его быть менее строгим. Да и свояк его, Сергей Сергеевич — вполне себе отличный собеседник, правда задается. Все-то у него есть. Андрей злится, и в итоге бьет по лицу своего «сродственника». Впрочем, Сергей Сергеевич не обижается. У него в жизни были моменты и похлеще — тюремный срок, неурядицы, однако легкое и веселое отношение ко всему привело его к успеху и достатку. Что ж, каждому свое, но Андрей кипит внутри при всей своей деревенской невозмутимости. И телевизора то у него нет, да и не надо, а вот рыбалку он уважает, да вот мотора лодочного у него нет. Впрочем, на следующий день, новенький мотор уде лежит под навесом, а нахальный свояк уже седлает своего «сродственника» и весело и беззаботно скачет на нем по двору. Андрей боится осрамиться, но ведь к жизни нужно относиться проще, ведь свояк, будучи добряком и весельчаком даже не ударил его в ответ в тот памятный вечер, когда Андрей впервые был назван малахольным. Впрочем, в этом есть и своя доля правды.

Этот роман Геймана украсил две моих ночи, и я, вовсе не задавался вопросом «почему?» Быть может, потому что Гейман в своей «Книге кладбищ» (а именно так более верно переводится название романа, по аналогии с «Книгой джунглей» Киплинга) хотел показать нам архетипы взросления героя, где вовсе не нужно объяснять рутинные вещи, ведь Маугли в джунглях тоже не ставили прививок, но каким крепким и сильным вырос он. Точно также и Никт (Никто, словно либо герой вестерна, либо аналогия с отображением слова «ночь») не нуждается в прививках. До своего совершеннолетия он не является доподлинно живым, ведь он усыновлен призраками, и постигает все знания потустороннего мира, опекается он вампиром, который, собственно также, как и пантера Багира в Книге Джунглей — вовсе не член общества мертвых, он не живой, но и не мертвый до конца, он «гуляет сам по себе». Он наставник и «опекун», заботящийся о мальчике с полутора лет. А что же сам мальчик? Он превосходно знает историю Англии, ведь в его распоряжении люди, жившие на протяжении многих веков. В то же время, его тяга к знаниям настолько велика, что он читает запоем все то, что было создано людьми на протяжении их истории, не забывая постигать и навыки, данные ему миром сверхъестественным. Он постигает дружбу, первую чувственность, разочарования и боль потерь, но остается героем, достойным своей истории и финала, насколько драматичного, настолько и неожиданного.

Ни один из героев в романе не был случаен (финал это показывает еще отчетливее), множество отсылок к истории и литературе делает его интересным для любителей отдельных жанров (почитателям Лавкрафта может понравится целая глава, отведенная гулям и ночным мверзям), ну а филологам понравится то, что каждый герой говорит, сообразно диалекта своей эпохи, социальному статусу и этничности, что безупречно отразил и переводчик. Враги у Никта оказались слишком самонадеянными, поэтому финал их нисколько не печалит читателя, разве только стоит посетовать, что иные добряки оказываются вовсе не теми, за кого себя выдают. Отличное мрачное, но, вместе с тем и детское произведение, которое вполне стоит рекомендовать тем подросткам, что не слишком любят читать, но при этом обожают запутанные истории.

Интересная и увлекательная призма донской казачьей мифопоэтики, совмещенная и видоизмененная новыми образами и героическими фигурами времен Гражданской войны здесь показана глазами маленького мальчика, которому удивительно все — и рассказы пришедшего с войны большевика-отца, и таинственная и могучая фигура неведомого Ленина. В то же время социальная напряженность и неприятие у отдельных станичников советской власти, в первую очередь даже не идейное, а материальное привело к тому, что мальчишеские обзывания Мишки «нахаленком» (то есть незаконнорожденным ребенком) внезапно трансформировались уже и в «коммуненка». В то же время, Мишка очень серьезно и ответственно относится к своим новым впечатлениям и знаниям, восприятию действительности, и внезапные трагедии не ломают его психику, а побуждают к действиям. Возможно, позже подобные персонифицированные мальчишеские мечты, покалеченные войной, воплотятся уже у Радия Погодина («Что у Сеньки было») и нивелируются образами крапивинских мальчишек, позволяя надеяться на хорошее, но «Нахаленок» здесь отдается эхом и жутких реалистичных новелл Артема Веселого, сохраняя для потомков бесподобную казачью этнографию Дона.

Грустный, и пропитанный каким-то таким же невеселым юмором рассказ о том, как один пожилой вдовец Глухов решил на старости лет сойтись с такой же одинокой, но, не в пример ему — набожной старушкой. Все думы и решения он, как водится, принимал в состоянии некоторого подпития, поэтому за советом пошел к своей давней и тайной любви — еще одной одинокой старушке, правда хранившей верность своему молодому мужу-комиссару, погибшему еще в Гражданскую, с двадцати трех лет. Находясь в том же измененном сознании, тот же еще не вдовец, Глухов захаживал к ней в сельсовет, признавался в любви. Но, дело минувшее, и вот, на старости лет, Глухов, боясь и опасаясь свою давнюю и тайную любовь, решил найти вариант попроще. О том, как проходило сватовство, написано очень красочно и весело, но легкий флер грусти все равно остается, потому, как если посмотреть, насколько много теперь одиноких стариков (при куче родственников). Впрочем, у Глухова не вышло, ровным счетом ничего, хотя, положим, его давняя и тайная любовь надеялась как раз на то, что и на ее улице будет праздник. Но, как говорится, все остались при своих...

Удивительный по своей проникновенности рассказ. Жил себе человек, крутился, как мог, нажил хозяйство, выучил детей, в семье вроде бы все ладно, а вот неспокойно стало под старость лет на душе, да так, что и поделиться не с кем. Суровая и печальная осень добавила густых тоскливых красок в жизнь кладовщика Тимофея Худякова. Да и фамилия у него под стать настроению — все плохо, все не так. Жизнь прожил, как песню спел, да вот мотив по итогу оказался не по нраву герою рассказа. Обвел вокруг пальца каждого проверяющего и ревизора, не был замечен нигде и ни в чем, любил и ходил налево. А вот она ж — судьба-«сучка», испоганила настроение человеку, которому, вроде бы и грех жаловаться. Сходил бы в церковь, исповедовался, да советское время как-то нивелировало этот духовный институт, поэтому и початая бутылка не в радость была Тимофею. Ходил он по деревне, мороковал, зашел и туда, и сюда, но, желаючи испортить настроение другим — еще больше испортил настроение себе. Как вдруг — в собственном доме встретил он самого Николая-Угодника, опрятного уютного старичка, и покаялся ему, что в итоге привело к неожиданному и курьезному финалу.

Собственно, рассказ по своей структуре мог бы являться обычной зарисовкой из деревенской жизни, если бы сквозь него не пролегла канвой жесткая и неотвратимая психологическая линия главного героя. Трагедия Спиридона Расторгуева началась с самого его рождения. Будучи суразом, то есть незаконнорожденным ребенком, он всегда чувствовал некоторую тяжесть, неверность себя. Поэтому красивая внешность, обаятельность, успех у женщин, участливость к старикам перемежалась у него с хулиганством, неприятием общества, что, в конечном итоге привело его и к тюрьме. Но именно моральные качества Спиридона не вызывали неприятия к нему у односельчан, он был рубаха-парень, который мог войти в любую избу без стука, и остаться почаевничать, любая одинокая женщина могла пустить его переночевать. Успех всегда следовал его жизни, но следовало за ним и сомнение — а правильно ли он живет. И вот крайней каплей этого неверного чувства стал приезд пары учителей — сильного и непреклонного мужа и тихой, но чувственной жены, в которую Спирька влюбляется с первого взгляда, от своего характера раз за разом делая неправильные шаги. Избиение его учителем отрезвляет Спиридона, надламывает его гонористый нрав, но остается в нем тоска и та самая доброта, что ценилась другими людьми. Именно поэтому крайние строки рассказа настолько трагичны, ведь никто из селян не знал истинных причин такого конца, впрочем памятуя как раз обо всем хорошем, что сделал в жизни этот крепкий, красивый, но скрывающий за всем своим нравом горесть и непонимание, молодой мужчина-шофер.

Произведение это, хотя и оформленное в типичном для «Детской литературы» художественном стиле, очень жесткое. Еще не наступила пора толстого журнала «Мы», освещающего проблемы молодежи, в том числе и юных преступников, но книга оказалась своевременной. По сути это художественный пересказ одного группового уголовного дела, касающегося довольно разных по своей сути преступлений, начиная от хулиганства и грабежа, и заканчивая убийством и покушением на изнасилование. Книга разделена на главы, снабженные в конце каждой из них подробным и доступным для молодежи комментарием из Уголовного кодекса РСФСР. Наверное, самым жутким в этой истории было читать про возможность приговора одного из преступников к высшей мере наказания, описывая его переживания. Да и вообще, книга мало похожа на учебное пособие, которым и является, это по сути документальный артефакт эпохи, где даже знаменитый фильм «Пацаны» еще не показал всю тяжесть и жестокость юных не просто правонарушителей, но уже преступников, где-то хладнокровных, где-то еще имеющих остатки совести, при этом руководствуясь политикой использования огнестрельного оружия. Это повесть о непоправимости ошибок и, в то же время, о справедливости законодательного возмездия. Но самое печальное, что причины всех этих преступлений настолько ничтожны, что ужасает сам факт незрелости и наивности ребят, которые еще вчера отдыхали в неком пристанище вольностей — Зеленой беседке, а сегодня уже становятся участниками жестоких и непоправимых действий.

«Начни с конца»... Именно в этом заключается посыл книги, где даже страницы отсчитываются в обратную сторону. Конец — неизбежен, и конец этот смерть, она должна была наступить для героя гораздо раньше, но он выжил, «уцелел»...

Главный герой — довольно сведущ в том, как вести хозяйство, как украшать и облегчать быт людей, на которых работает, хотя он их даже не видит. Его зовут Тендер, он словно «подрядчик» готов выполнить любое задание, обучиться и сделать все гораздо лучше, чем мог бы. Во всем — заслуга его Церкви, в которой он вырос, это что-то среднее между мормонами и амишами, но цель у них одна — многие служат инструментом для немногих, чтобы придти в Царствие Небесное. Все заканчивается внезапно, как как должно в тоталитарных сектах — массовым самоубийством. Впрочем, так ли это?

Тендер развлекается вечерами, выступая в роли фальшивой службы «телефона доверия», реально считая что доводит людей до самоубийства, что-то решает. Скоро им интересуются разного вида и степени важности люди. Одни делают его телезвездой (так ли это?) Другие охотятся за ним (но так ли это?).

В общем, сама книга о том, как роковое решение становится единственным возможным исходом для того, чтобы проявить себя как личность, а не как инструмент.

Впрочем, никакой философии от книги не ждите, не ждите и социального драматизма. Это просто история одного парня, рассказанная в самом конце, чтобы начать сначала (или нет).

Рассказ Стивена Кинга о противостоянию враждебно настроенным грузовикам небольшой группы людей, укрывшихся на автозаправочной станции. Довольно заурядный сюжет, скажет невнимательный читатель, но насколько же на самом деле глубока его психологическая составляющая. Подобные темы Кинг будет поднимать и в «Мгле», и в «Долгой прогулке», и много еще в каких своих произведениях. Чем может закончится противостояние человека и чего-то недоброго, но определенно сильного, и неукротимого?

С ужасом, пытливый читатель увидит зловещую правду — большинство будет думать о том, что все уладится, «дай только срок». Главный герой «Грузовиков», наверняка самый харизматичный из всей случайной компании людей, волей рока оказавшихся запертыми на заправке, постоянно задает вопросы сильного мужчины, командует своей внезапной командой, вселяет в них надежду. Но что кроется в его душе? Кинг уверенными штрихами показывает нам огромные фуры, одержимые или внезапно получившие разум, разъезжающие по парковке. Главный герой смотрит на это же вместе с нами, читателями. Он предпринимает вылазки, теряет своих людей, и их действительно жалко. Но только работник парковки обреченно знает ответ на немые вопросы, который отражается в глазах невольного лидера.

Отчаяние, страх, покорение — вот те самые слова.

Сильные грузовики давят и сметают никому ненужные легковушки, приближая к своей свите разве только пикапы, а люди — это всего лишь инструмент перед неотвратимым. Покоритесь, и доживайте — ультиматум грузовиков. И дайте нам горючего!

Герой ждет, когда все закончится, ведь топливо не бесконечно, он рассуждает о возможности победы ожиданием, но он ошибается, он поспешен в своих выводах, точно также, как и главный герой «Мглы». Он верит в будущий конец машин, но...

Этот рассказ Кинга, весьма практичный, настолько, что стал киносценарием. В нем описывается то, как пагубная привычка может стать не только неудобством, но и мотивацией для развития человека как личности. Как превратить пагубное пристрастие к курению, гораздо белее опасное, нежели алкоголь, в успешное саморазвитие, рост карьеры и успех? Разумеется, отказаться от него. Но, отказаться бывает сложно, хотя некурящие люди, вряд ли это поймут. Если совсем невмоготу, но нужно — вам поможет Корпорация «Бросайте курить», великолепная мотивационная контора, без риска и жульничества. В ней работают весьма практичные люди, которые помогут вам, и будут настоящими менторами. Настолько уж это практичные люди.

Главный герой, весьма завистливый и самодовольный, плюющий на свою семью, но и мечтающий о головокружительном успехе, после случайной встречи с давним знакомым, посоветовавшим ему этот метод, становится участником этой мотивационной программы, где нет лекарств, лечения или пустых разговоров — только практичные проверенные методы.

Собственно, практичными их делает то, что занимается всем этим

Мне кажется, что примеры опасности зависимости от курения, приведенные в этом рассказе весьма реалистичные, а сам рассказ достаточно интересен, особенно в переводе Л.Володарского.

Рассказ у автора получился, несмотря на весь его залихватский, мужской по настроению, посыл, каким-то наивным. Встречаются в недорогом кафе три друга, объединенные любовью к одному из московских футбольных клубов (удивительно, обычно в советских рассказах все любят хоккей). Команда не порадовала, зато появились темы для разговора. Все они побывали в отпуске, и поэтому главной темой отвлеченного разговора стала тема курортного флирта или даже «романа». Двое женатых друзей похвалились своим умением, смекалкой и сноровкой в обольщении курортниц, избегая пристального внимания жен, а вот третий, холостой, друг рассказал о женской психологии. Пытливый читатель должен уловить и антураж, создающий атмосферу рассказа — это латвийский молодежный лагерь у лесного озера, куда приехали отдохнуть люди со всего Союза. Удивительно, но каждый раз поражаешься, насколько долго ехать было человеку из Сибири, чтобы пожить у озера (подобное которому, наверняка нашлось бы поближе). Что ж. Холостяк-обольститель нашел себе женщину по сердцу — красивая сибирячка охотно гуляла с ним и беседовала, правда каждый раз беседа сводилась к обсуждению мужа и семьи. Промотав половину отпуска в таких беседах, герой понял, что клин нужно вышибить клином, и скучающая по семье женщина просто позвонила на малую родину, после чего заметно повеселела. Но и тут героя-любовника ждала неудача. Ведь верность мужу и принципы, оказались для женщины важнее мимолетного флирта, однако, в остальном она готова была на любой риск, даже переплыть глубокое холодное озеро, вместе, единым целым, но — без фривольности. Рассказ, впрочем указывает на то, что после такого тяжелого опыта, как рискованный заплыв, стоило бы теперь третьему другу задуматься о женитьбе.

Опять же, рассказ перечитал при оцифровке аудиокассеты с любительским моночтением творчества Чехова, довольно интересным и талантливым. Рассказ высмеивает, собственно рутину провинциальных госучреждений, где одна удачная реплика о еде превратилась в целый монолог о кулинарных изысках, практически парализовав работу мирового суда. Но какие же интересные пассажи может найти для себя читатель, возможно страдающий отсутствием аппетита или проблемами с желудком, настолько подробно и страстно секретарь Жилин говорит о яствах. В кульминации он уже исступленно фантазирует и о более пикантных вещах, но его коллеги слушают уже вполуха, по одному выбегая из помещения, пораженные кулинарным искушением.

Рассказ перечитывал во время оцифровки старенькой, но хорошо сохранившейся аудиокассеты, где голосом известного у нас геолога Д.И.Царева озвучивались рассказы Чехова, «для себя». Рассказ, безусловно, жутковат, ведь не каждому понравится рвать зуб, особенно если корни длинноваты. В записи «Хирургия» слушается презабавно, параллельно читая текст же, невольно удивляешься простоватой глупости лебезящего дьячка, что прикрытому псевдоученым пафосом невежеству фельдшера, дымящего, между прочим для форса сигарой. Почему-то проводишь параллели с Булгаковым и его «Записками юного врача» и «Морфием», но все же Чехов — известный любитель поиронизировать и посмеяться над глупостью, поэтому оба героя «Хирургии» не вызывают сильной симпатии, но, по-человечески, сочувствуешь неприятному дьячку с его болью, так неудачно зашедшему в земскую больницу, во время отсутствия настоящего врача, так некстати решившего жениться.

С большим удовольствием недавно перечитал эту автобиографическую повесть первого летчика-космонавта — Юрия Алексеевича Гагарина. И пусть данная повесть зачастую перебарщивает с номенклатурным пафосом журналистской литературной обработки, все равно, в ней чувствуется настоящий голос Гагарина, простой и застенчивый, голос человека, который искренне смущается, когда получает награды и звания, ведь до того имел только одну медаль. Гагарин верит, что еще чуть-чуть, и сотни таких же молодых и отважных летчиков полетят в еще более неизведанные дали космического пространства, и поэтому читать его мысли по этому поводу еще более ценно, ведь это не научная фантастика, а речь живого человека, сделавшего эту фантастику былью. Это очень ценно, и вызывает большую гордость. В целом, при описании впечатлений от первого полета, даже у Хрущева не было пафоса, а скорее — гордость за этого простого парня. Сам Гагарин позже искренне радовался и успехам американцев, которые тоже смогли, хотя и менее удачно. Думается, книга стала бы великолепным памятником начала космической эры межзвездных перелетов, и я думаю, все еще будет...

«Кому умирать молодым...»

Книга в ярко-желтой обложке упала мне в руки с полки, где ютились подобные ей, когда я искал, что бы почитать поздним вечером. И вот, я перечитал одно из многих, в моей коллекции, произведений Стогова. Эта книга уже из тех, что были мейнстримом, но и сейчас, когда бубнящие видеоблоггеры поднимают интерес к «тем самым временам» у молодежи от 16 и старше, которые так любят КиШ, и готовы философствовать «на тему», книга бы не вызвала интереса, потому что она совсем уж об «олдовых» временах. Здесь поколение 60-х и 70-х чуть приоткрыли дверь в мир некоммерческой или нераскрученной музыки, которая не стала модной, но стала культовой. Вот только подноготную обо всех этих людях, совершенно далекую от творчества, читателю по итогу можно было бы и не раскрывать. Но, мы же хотели почитать что-то про «TaMtAm» и парней в куртках М65? Ничего этого, на протяжении книги Стогова мы не увидим, но увидим много воспоминаний о веществах, о несбывшихся мечтах и надеждах, раза четыре нам повторят историю-легенду о смерти Рэдта из «Химеры», вскользь расскажут о рокабилли-концертах, но сразу же вернутся к любимым воспоминаниям о том, как прожигали жизнь. Вот, в общем-то и все — чуть сожаления, еще больше печали об ушедшем и ушедших, и какой-то почти меметичный отблеск в глазах, при каких-то особо крутых подвигах. Зато какой замечательный пласт источников для культурологов и социологов, которые изучают андеграунд 90-х, так гротескно отражающийся год от года в кинематографе.

Всем женщинам за 50 очень нравится фильм «Москва слезам не верит» — интересная, стильная советская эпопея о женщине, ее нелегкой судьбе и простом счастье, которое она приобрела благодаря судьбоносной встрече. А вот перед вами «Городская жизнь Тамары Огородовой» — абсолютное кривозеркальное отражение того же сюжета. Есть некоторая Томтя (Тамара Огородова) — передовик на заводе, всего добившаяся сама. Ей тридцать, она не замужем, зато у нее есть сонм сестер в количестве четырех абсолютно непохожих друг на друга личностей, зато каждая от школьницы и до великовозрастной матери-одиночки, ждущей (или нет) мужа из тюрьмы — ищет любовь. а вот Томтя — нет. Ей некогда — она должна за всеми следить. По ходу рассказа мы ощущаем ее переживания по поводу сестер, их ухажеров, досуга, учебы. Своей жизни у Томти нет — есть давняя, неинтересная история любви (причем именно ее-то она и не красит), есть никудышная личная жизнь с почти случайным человеком. Томтя — залихватский представитель пролетариата — всего добилась сама — уважения на работе, квартиры, но вот за заботой она уже заработала себе в довесок и больное сердце, и страх перед одиночеством, который она и прячет за агрессивной (практически абьюзивной заботой). Захотела бы какая-то молодая девушка быть похожей на этот вариант Катерины из «Москвы...»? Целеустремленная молодая женщина с перспективами и отличным рабочим будущим? Дело в том, что Томтя и сама понимает, что допустила лет десять назад какую-то непоправимую ошибку, именно поэтому в конце концов она с ужасом смотрит портящимся зрением, почти на грани сердечного приступа на здание ЗАГСа, боясь увидеть в женихах своего единственного в жизни мужчину, случайного и непостоянного, и радуется, никого не узнав. Постоянство в ее не тихой и не размеренной жизни (с кучей забот или забот, которые она навязывает себе) — вот то мнимое спокойствие, которое и составляет ту саму «городскую жизнь» Тамары, жизнь без жизни.

Рассказ, безусловно, немного устарел в наших современных реалиях, но посыл остался прежним — семейные ценности и реальный мир гораздо важнее и интереснее любых, даже самых цветных картинок.

Несмотря на то, что рассказ норвежский, стилистика его вполне себе японская, и если бы его написал Акутагава, или кто-то сказал, что это японская новелла, доверчивый любитель принял бы это за чистую монету.

Итак, семейная пара из среднего класса, работая повседневно «в конторе», замечает, что им абсолютно не о чем разговаривать с коллегами и друзьями, и лица у них какие-то овальные, потому как у всех на устах различные телепередачи. Он и она, переглянувшись, покупают заветный ящик, запасаются перекусом и смотрят все подряд — от матчей и детских программ и до новых детективных телефильмов. Пару тяготит съеденная на ночь пища, тяготят друзья, которые еще не телезависимы, зато на работе есть о чем поговорить.

В то же время, они не теряют семейной атмосферы, и когда Она беременеет, Он заботится о ней, зато теперь, находясь дома Ее саму уже немного тяготит общество телевизора, ведь она уже поглощена ожиданием ребенка.

В конечном итоге все кончается хорошо, а замкнуты круг разрывается естественным первобытным способом.

В целом, рассказ достаточно знаковый, и если бы телевизор заменить современным интернет-серфингом, соцсетями и квази-общением, смысл бы его ни в коем случае не уменьшился, вот только тогда его бы не воспринимали как что-то антиутопическое и психологическое, а назвали бы брюзжанием стариков, хотя все, что написано легкой рукой норвежской писательницы — чистая правда.

Удивительный по своей «пластмассовости» рассказ, написанный, видимо, чтобы следовать общей канве сборника «о советской молодежи». Причем пожилой автор умел создавать уютные и хорошие произведения. Его сборник сказок «Необыкновенная ромашка» очень нравился мне в детстве, и надеюсь также будет нравится моему младшему сыну, настолько там чуткие и интересные образы. Но рассказ о молодой массажистке, не нашедшей своего личного счастья, написанный от первого лица, настолько пресен, насколько может быть пресным отдых на море в карантин по случаю заражения местной речки. Так и получилось в реальности произведения. Девушка, на плечах которой больная мать и младшая сестра случайным образом отправляется начальством санатория, где работает массажисткой, в отпуск, ввиду карантина. Девушка, неприспособленная к досугу и отдыху, потому как привыкла к графику — «дом-работа-дом с тяготами», не знает, как ей израсходовать внезапный отпуск, и случайно оказывается на пляже, где в одиночестве пустого и неуютного берега встречает, казалось бы, свою судьбу — парня-дальнобойщика, в меру остроумного и свойского. Однако ее смятение и непогода оставляют случайность встречи случайностью, и, предвосхищая одиночество до конца жизни, девушка радуется внезапной отмене карантина и возвращению в привычную колею. Самое жуткое, что этакий «ненастоящий» рассказ в том самом 1986 году, кажущийся неестественным, встречает десятки подобных судеб в наши дни, я при прочтении спроецировал на героиню несколько знакомых личностей, и стало немного грустно от того, что, в целом неплохие и чувственные девушки остаются одинокими из-за неправильного воспитания матерями, социофобии и неспособности к самостоятельности без строгого графика, который их дисциплинирует, но не делает счастливыми во время отдыха.

Рассказ о том, насколько иногда романтическое восприятие недостижимо непонятного и манящего новыми горизонтами мира тесно связано с жестокостью жизни. Для юного лейтенанта Коногонова поездка для прохождения военной службы в Афганистан стала неким воплощением мечты. Ведь он, будучи аспирантом-историком, грезил востоком, изучая историю ислама. Величественные горы, словно сошедшие со страниц сказочных книг, люди, говорящие на том языке, который сам молодой ученый-лейтенант выучил по книгам. Но в то же время, кругом была война, так некстати мешавшая всему тому, чем грезил Коногонов. И вот его и водителя-казаха отправляют на броневике в отдаленный кишлак, еще недавно бывший станом врагов, теперь перешедших на сторону правительства. Коногонов знает обычаи и говорит с этими людьми на их языке, следуя традициям, и понимает, что то средневековье, о котором он столько читал — прямо здесь и сейчас происходит, будучи повседневностью пылающих жаждой войны людей. Теперь обо всем этом следует доложить полковнику.

На фоне романтичного Коногонова, его спутник, водитель-казах Кандыбай выглядит более приземленным — для него несбыточная мечта — это город Париж, а мечта искренняя — вернуться в Казахстан и сеять там хлеб, косить его на комбайне.

Положительный результат задания окрыляет военных, и они, поддавшись некому порыву заезжают в кишлак, где был создан кооператив. Но комбайн стоит мертвым чудовищем в поле, а люди косят пшеницу вручную. Душманы запретили кооперативу действовать и просто слили бензин из техники, угрожая председателю. Кандыбай жаждет сесть за руль, чтобы косить поле, а Коногонов велеречиво говорит с председателем, знающим, что его рано или поздно убьют. То, что произошло дальше — весьма предсказуемо, но и практически невозможно. Читатель, опять же, ни в коем случае, не должен обмануться, и верить, что все будет хорошо, несмотря на кровь, смерти и огонь внезапный, и предательский.

Автора и рассказ очень хвалили в предваряющей тот самый единственный сборник, в котором произведение было напечатано. О буднях инженера-гидролога писал инженер-гидролог, чья работа заставала его в разных точках тогдашнего СССР и союзных республик. А рассказ — опять же о номенклатурности. Отпахавший тяжелый сезон на обветшавшей технике изыскатель уже, подгоняемый осенними холодами, стремится успеть домой, чтобы встретить «октябрьские» праздники с семьей. Но, внезапный звонок от начальства рушит его планы. Нужно срочно освоить еще один участок для будущей мелиорации, который будут разрабатывать весной. И вот уже герой едет по слякоти осенних дорог на унывающем «газике», но с неунывающей командой, выполнять задание. Обычные бытовые зарисовки, видимо списанные из собственного опыта, в чем-то наивные и, по-своему, уютные, сменяются финальными сценами рутинности советского «кабинетного» быта. Недовыполненное задание, дележка рабочих мест, чтобы «высидеть» рабочий день, а по итогу — тоска по слякоти и тяготам экспедиций, ведь в них изыскатель снова чувствует себя человеком, а не частью номенклатурной машины.

Повесть Полякова я прочитал в удивительном по своей номенклатурности сборнике из серии «Категория жизни», посвященном молодежи середины 80-х, где собраны рассказы об этой, собственно, молодежи. Сборник предваряла статья, где в стиле обличающей, но, в то же время просто журящей, речи вкратце сравнивались рассказы и повести подборки со всеми этими любителями «рока» и «лейблов», не годящимися в подметки изыскателям волжской целины или саперам Афганской войны, их ровесникам. В то же время открывает сборник дебютная повесть Полякова «ЧП районного масштаба», где впервые, наверное, в советской литературе говорится о психологических проблемах, приводящих к стрессу, а затем и к проблемам со здоровьем, вызванных как раз этой самой номенклатурностью.

Герой повести — молодой лидер районного комитета комсомола Шумилин, медленно, но верно поднимающийся по партийной карьерной лестнице, благодаря своей порядочности и честности, а еще и благодаря молодому возрасту, делающему ему честь перед «старой» коммунистической гвардией. Он — надежда и символ. В один прекрасный миг все это может рухнуть, ведь во время отпуска кто-то надругался над залом заседаний, устроив там погром. И это — перед самым слетом комсомольского актива, к которому так рьяно готовится весь райком. А тут еще и развод на носу. Какой пример подает первый секретарь...

В повести очень активно показана общая канва настроений этого периода. Дискотеки, превратившиеся в поле для спекуляции, фикции в комсомольской среде, где заинтересованных в деятельности молодежного политического движения уже более чем никто не заинтересован, карьеризм ответственных работников. На этом фоне идеализм Шумилина выглядит сатирическим, и трагичным одновременно. Он не может перестать быть человеком, будучи частью огромной машины политического актива молодежи, но и не может бросить вверенное ему дело. Настолько, что и личная жизнь его каждый раз падает жертвой. Ему всего тридцать, но на фоне стрессов начинает пошаливать сердце. События вокруг его персоны закручиваются водоворотом, но он достойно и по-комсомольски правильно решает появившиеся проблемы, иногда чуть ли не чудом. Как вдруг! К финалу герой понимает, что пресловутое ЧП, по сути, вызвано действиями комсомольской верхушки. Просто мало кто видит в человеке человека, а не «единицу организации». Шумилин снова становится перед выбором, и финал повести кажется каким-то инициационным, пророческим и открытым. Главное, чтобы герой в итоге остался жив, из-за таких-то пустяков.

Повесть была экранизирована уже в 1988 году, где для еще большей обличительности герою добавили проблем и любовниц. В главной роли снимался Игорь Бочкин.

Социально-психологическое альтер-эго Стивена Кинга — Ричард Бахман создал много причудливых и интересных миров, до боли похожих на наш, но не являющихся таковым. Стоит лишь взглянуть между строк — и легкие намеки, шепотом рассказывающие о никогда не происходивших с нашим миром исторических событиях, сразу облегчат участь читателя — это все же не с нами произойдет\произошло. Но, вполне бы могло.

Роману «Долгая прогулка», написанному Кингом в далеких 60-х годах, суждено было выйти еще через некоторое время под другим именем, но это ничего не поменяло бы, ведь почерк автора остается узнаваемым — от музыкального сопровождения, эхом играющего из колонок зрителей, и до физиологических подробностей, столь же естественных, сколь и не эстетических.

Это роман о подростковых переживаниях, окаймленных жестокой инициацией — выжить одному из ста в легкой и ненавязчивой, почти тысячекилометровой прогулке среди пасторальных пейзажей американской глубинки. Здесь есть цель, есть высокие ставки, часто перемежаемые чуть ли не подобием ставок на спортивные состязания обычных граждан. Приз же — только один, и для одного — но любой. И вот уже стираются личности юношей, бредущих под дулами карабинов по шоссе — есть только номера и правила для тех, кто эти номера носит. Три предупреждения — смерть, вот и все.

А что же дивный новый мир книги? Это военно-полицейская диктатура, впрочем, не сильно влияющая на обычную жизнь, пока кто-то не станет высказывать свое мнение. Но разве плох мир без миллионеров, восстановившийся после еще такой недавней войны с Германией, закончившейся в 50-х? На этот вопрос почему-то отвечает мотивация юношей-участников. Многие из них погружены в мечты о материальном воплощении Приза. Но, что же двигает главным героем романа — Рэем Гаррати, только ли желание выиграть? Безусловно, нет. Это хороший честный парень, с воспоминаниями об отце, который стал жертвой своих же мыслей, с юношеской любовью к совей девушке, с думами о матери. Правда, по прохождении каждого нового километра дороги — боль, усталость, страх — стирают все то, что строилось еще в начале пути. Только в середине Прогулки герои, еще оставшиеся в живых осознают, что дружба, товарищество и «мушкетерство» здесь неуместны, это игра на выбывание, и тогда еще больший ужас накатывает на вчерашних мальчиков, а читателю открывается наконец подноготная последних из них. Но читатель верен, и идет до конца, который, все же слишком выверен и предсказуем, чтобы быть хэппи-эндом, или даже катарсисом. Это трагический и печальный конец.

В 2025 году роман экранизируют, что позволило прочитать его еще раз. Думаю, пресыщенным поклонникам «кино по Кингу» он не запомнится, а политкорректные вариации героев будут компенсированы атмосферой книги. Но все же, для юношей этот роман к прочтению необходим, чтобы попытаться сравнить свои внутренние миры с тем, во что они могут превратиться в ситуации, когда личность стирается перед обстоятельствами, которые были сложены из выбора, который можно было не делать.

Это рассказ о мечте простого человека, не совсем и не во всем удачливого, но упертого, возможно по своей простоте. Опасный, обдуваемый всеми ветрами остров Хикуэру, по сути атолл, более похожий на бублик, собрал в неурочный час скупщиков жемчуга всех мастей. Здесь и молодой несмышленый продолжатель семейного бизнеса, и хитрый потомок туземцев, настолько же далекий от них, насколько и не приблизившийся к белым людям, и расчетливый европейский торговец, знающий цены и знающий цену деньгам. Вероломный, опять же, в своей простоте местный инвалид рассказывает о найденной простаком Мапуи необыкновенной жемчужине. Молодой перекупщик слишком неуверен в себе, хитрый туземец расчетлив, ну, а европейский торговец — всегда в выигрыше. Глупого Мапуи костерят его многочисленные женщины — мать, жена, дочь, а он все твердит, словно в лихорадке о мечте — о доме, который он хотел бы получить за жемчужину, доме совсем на другом острове. Но, в итоге он не получает ничего. Как вдруг...

Невиданный шторм 1903 года буквально сносит атолл с лица земли (погибло почти все население), но всегда ли горе и беда настолько плохи? Есть ли шанс на свет после долгого буйства стихии. И пример Мапуи это убедительно доказывает, оставляя читателя в хорошем настроении, после пережитого вместе с островитянами кошмара.

В школьной библиотеке я перечитал всю фантастику, когда, после несколько не понятой мной «Звезды КЭЦ», библиотекарь вытащила из периодики уже (!) потрепанный альманах «Приключения, фантастика». «Бунт вурдалаков» меня заинтересовал, но он был не с начала, и из той поры все время перед глазами стоял только карлик Авварон Зур-банн-Тург, а вот «Агрессия ада» мне запомнилась до сих пор, правда, недавно перечитанная, уже не так впечатлила. А вот в детстве я был шокирован настолько кровавым и подробным сплаттер-хоррор сюжетом. Впрочем, на удивление, когда в начале говорится о «бочках с кровью» и «человеческом мясе», вспоминаешь стилистику детского страшного фольклора, любовно собранного Успенским. В то же время, автор попытался, не уходя от тематики ужасов, разбавить все действо историческим боевиком, достойным видеосалонов. Причем, Древняя Русь у Язычьяна получилась этакая в стиле «неоязычества» 90-х. В устах предателя — Ярополка — прямая декларация какого-нибудь блэк-метал деятеля про «овец» и прочее. И, хотя стиль повествования немного корявый, а конец, внезапно, скомканный, в качестве эталонного рассказа петуховских сборников, «Агрессия ада» вполне показательна, и, самое главное — она запомнилась многим школьникам тех лет.

Дневниковые записи Юрия Коваля лучше всего читать, когда тебе нездоровится. Серебряный свет луны проникает сквозь занавеси, а ночник волей ветра отбрасывает на стены загадочные тени. Именно тогда и возникает этот отдаленный полувздох-полушепот «А?» «У!» «А...» В записках с занимательными рисунками можно найти многое — и пение птиц, и старые деревни, с посконными северными названиями, которые пытливый сибирский говорок пытается в уме поставить неправильным ударением в привычный лад, а потом удивляешься, насколько Русский Север близок Восточной Сибири. Есть на страницах Монохроник и писатели — особенно трогательно смотрится история Бориса Шергина, настолько монументальная, насколько и уютная, почти родная. Монохроники часто пересекаются грустью утрат, но утраты эти светлы, как печаль уходящего рассвета, где плещется волна безымянной речки, полувздохом-полушепотом взывая «АУА!»

Каждый раз, перечитывая «Педагогическую поэму», ненавязчиво проводишь параллели с «Республикой ШКИД». Макаренко, насколько я помню, довольно критически относился к опыту школы им. Достоевского, ее «либеральный» подход к воспитательному и педагогическому процессу. Но, что удивительно, «Шкид» писали бывшие воспитанники этой школы, а многие выводы Макаренко мы видим из произведения, написанного гораздо позже произошедших событий.

В то же время, Макаренко не пытается романтизировать своих воспитанников. Зато показывает их становление, как личностей, некоторые из которых смогли пойти дальше, а кто-то оступился. Причем, советский педагог не жалеет и не пытается остановить кого-то, тянущегося в пропасть или в уголовщину. Для него нет приоритетов, есть лишь симпатии. Если вспомнить, на чем зиждилось уважение криминальных элементов из первого набора колонистов к Макаренко, то все становится на свои места. Сила против силы, по сути та же модель, к которой привыкли эти молодые люди. А ведь первые колонисты были вовсе не детьми — им было по 17-18 лет. В то же время, в книге есть ряд увлекательных педагогических моментов, какие-то забавные сюжеты, и безусловная вера в будущее. Макаренко не строит из себя интеллигента, брошенного новой властью почти на целинное необработанное поле воспитания орд бесхозной молодежи, он пошагово рассказывает о своем опыте, не всегда успешном, но очень хорошо показывающий срез исторического времени 20-х годов. И самое интересное, что по большей части его методика — это практическое, трудовое, социальное. Не делаешь — значит будешь голодным, идешь против всех — значит уходи навсегда, умирай, попадай в тюрьму. Жесткие моменты книги смотрятся более откровенными, нежели, например пьянка в ШКИДе, но и не подростковое это произведение.

Сборник действительно уникальный. Здесь собраны поэтические произведения о науке, космосе, мечте о великом со времен Ломоносова и до Советской России. Интересны футуристические, кричащие о 500 веке , строки Семена Кирсанова. Так и хочется читать их вслух, покрикивая и отбивая ногой такт. Но, есть место и многому другому — от будущих открытий и до снежного человека. Антология замечательная, и оформлена тоже футуристически, если вдруг кому-то захотелось бы написать научную работу по тематике фантастической или утопической поэзии — лучше источника не найти.

История социальная, и достойная застольных бесед, впрочем, как и многое у Довлатова. Здесь, через призму истории о съемках фильма, где Довлатову предложили роль царя Петра Первого, показывается срез социального единства советских людей, превращающихся в единый организм, даже в очереди за пивом. По сюжету, Довлатов-царь должен был прохаживаться в стиле «скрытой камеры» по улицам, и дивиться советской реальности. Безусловно, все должно было быть плохо по сценарию режиссера, потомка «полтавских шведов», но в сцене, где Петр Первый стоит за пивом, что-то пошло не так, когда режиссер решил вмешаться в процесс лично.

«Слышу — железнодорожник кому-то объясняет: — Я стою за лысым. Царь за мной. А ты уж будешь за царем…»

«С Невы дул сильный ветер...»

Увидев незнакомого шведской наружности товарища, очередь взволновалась, и вот тут нужно видеть тот момент, что сам организм огромной человеческой змеи вовсе не напрягал факт стояния в очереди Петра Первого, ведь он то был на своем месте. В конечном итоге при провокационных препирательствах очередь угомонилась признав в неприятном товарище законного спутника царя, который «стоял» на своем законном месте.

Фильма, впрочем, у Довлатова не получилось, зато антуражные шоферские перчатки, как и весь, собственно, «прикид» царя оказался у него, правда в пресловутый чемодан эмигранта были положены только эти стильные краги.

Достаточно забавный эпизод, относящийся уже к журналистской деятельности Довлатова. Привыкший к ироничному слогу писателя, человек, все же своим интеллигентным (в современном понимании этого слова) умом наверняка не возьмет в толк, а как же Довлатов вообще существовал, имел хорошую жену и даже работу, будучи патологическим лентяем и любителем выпить? Лев Кассиль на это сказал бы шулерским: «Наука имеет много гитик». На все воля случая, а на случаи писателю везло, если конечно он немного не приукрашивает. Итак, слоняясь туда сюда по редакции, квази-журналист Довлатов получает задание — написать серию очерков о представителях 15 союзных республик. Гипотетического узбека в большом городе найти оказалось сложно, и Довлатов находит действительно потрясающих людей, не «русских», но с точки зрения журналистики — идеальных для очерка. Вот только к номенклатурному номеру все они не подходят. Вдохновение журналиста улетучивается, а приличный костюм ему для интервью не выделяется редакцией. Как вдруг! На пути выпивающего Довлатова встречается некоторый шведских кровей гражданин, с которым он неплохо проводит время, а на горизонте, как в шпионском детективе появляется госбезопасность. Благодаря такому случаю, смекалке писателя и бдительности спецслужб Довлатов получает двубортный костюм, приличный настолько, что его затем было не грех взять и в Америку. А в целом, этот рассказ напоминает Томпсона и его «Ромовый дневник». Предполагаю, что этим пистаелям было бы о чем поговорить.

Новая вещь из затхлого забытого эмигрантского чемодана, и новая история «из жизни», в которую трудно поверить. Сергей Довлатов, на сей раз, участвует в создании барельефа на новой станции метро «Ломоносовская». Время, потраченное на воплощение задумки скульптора в меру и не в меру пьющими метростроевцами и отделочниками, и количество выпитого алкоголя воистину несоизмеримы. Но, с горем пополам, барельеф наштукатурен, и впереди открытие станции с последующим фуршетом, где Довлатов в душевном порыве похищает «номенклатурные» ботинки тогдашнего главы Ленинграда (председателя Горисполкома) А.Сизова.

При все невероятности истории, о ее правдивости свидетельствует скульптор, чей барельеф запороли камнерезы-отделочники, где на подхвате работал и Довлатов, Левон Лазарев (в рассказе он назван для интриги Чудновским):

Что интересно, при всей абсурдности и гротескности истории, как нечто из серии «застольных» баек читается замечательно. А в чемодане появляется еще один артефакт.

Поляковской злободневности в этом рассказе у Довлатова не получилось, но зато имеет место быть весьма интересное ироническое повествование о повседневности солдат внутренних войск. Автор служил в Коми с 1962 по 1964 годы. Служба в армии оставила довольно серьезный отпечаток на личности Довлатова, иначе об этом не вспоминали люди из его окружения, утверждается даже, что Довлатов именно после службы в армии проникся диссидентскими настроениями. Впрочем, рассказ не вызывает душных эмоций из серии «как все было плохо», а просто рассказывает о том, как в пресловутом чемодане появился добротный армейский кожаный ремень с запаянной пряжкой. Все достаточно банально.

С иронией описывается то, как проходил товарищеский показательный суд в армии, и все предшествующие этому подготовительные действия. Читается легко, непринужденно, правда иногда кажется, что автор несколько приукрашивает текст, для пущей забавности, но в целом, один из лучших рассказов сборника.

Может ли обычное письмо не просто составить психологический портрет одного человека, а сделать целый срез социальной группы? Рассказ «Пост скриптум» это вполне доказывает. Обычные работящие сельские люди, приезжают в большой город, и удивляются не просто всему тому, что видели в рекламных проспектах, или в книгах с иллюстрациями, а еще и особому порядку, отношениям, которые заведены в сфере обслуживания. Обычное забытое, неотправленное письмо становится неким иронизирующим документом, где автор, вполне себе не безымянный, скрупулезно рассказывает своей жене о каждом шаге, сделанном в поездке. Безусловно, он поначалу растерян, но мест проще нет, поэтому их с товарищем селят в люксовый номер. В буфете дорого, но им разрешили есть свою колбасу, смекалка работает, поэтому об этом в письме пишется не без гордости. А вот если приобрести дорогостоящий сувенир? Хоть память будет. Но, здесь ведь дело не в деньгах, деньги то есть — а в отношении, иностранцам уделяется больше внимания, и потенциальный покупатель гигантской зажигалки обижается не на шутку. Психология сельского жителя вырисовывает чудесный праздничный вид городской жизни. Хочется быть успешным, кутить и тратиться. В конечном итоге, деньги кончаются, становясь своеобразным постскриптумом всей этой веселой жизни. Поэтому и постскриптум в самом письме получается не слишком требовательным, но просительным, ведь с красивой «культурной» жизнью так не хочется расставаться. А тем временем, и невольный читатель этого «занятного» письма уже задумывается над элегантной шишечкой на жалюзи, таком элегантном и простом, что, кажется и сам такое сделаешь из планочек. «Надо поспрашивать» — а там и до постскриптума совсем недалеко.

Если бы не своеобразный неповторимый сибирский стиль изложения, свойственный Шукшину, можно было подумать, что этот рассказ написан каким-нибудь мастером триллера. В селе парень, случайно женившийся на уже побывавшей замужем медичке, души не чает в своей супруге. Да вот только селяне и родственники увещевают его, дескать, злая она. Но паренек только отмахивается, не взирая даже на то, что к его жене наведываются целые делегации, стыдя ничего не делающую по хозяйству особу. Но, видимо, здесь кроется что-то другое, и Серега, точно знает что. Ничего не делая по дому, жена отлично делает все остальное, что полагается по супружеской части. И Серега этим, надо сказать, окрылен. Но, подобным особам быстро приедается однообразность, и, итог этой истории очевиден, да не совсем. Финальная часть рассказа — это чуть ли не «Сияние» Стивена Кинга.

Впрочем, все закончилось, более менее жизненно, хотя и немного трагично. И именно поэтому рассказ все же не триллер, а вполне себе деревенская проза.

Очередные типажи, и очередной конфликт от несхожести характеров. Молодой шофер (водитель 2-го класса), приходит за расчетом к завкадрами, а тот начинает его пропесочивать, хотя заявление у директора, тоже пропесочившего этого самого Кольку, уже подписано. В сущности, может быть эти начальники и прав про «горячую пору», но и удержать рублем они молодого специалиста не хотят или не могут. В его жизни все только начинается, а он уже идет вниз, все ближе к пролетариату (на 37 километр, копать ямы под опоры), невзирая на специальность — только потому что там больше платят. Журить и сетовать — в принципе обязанность кадровиков, им ведь потом нового работника искать, тем более на такую зарплату, но когда тов. Синельников переходит в сердцах к оскорблениям, Колька выливает на него чернила. От ситуации в итоге в шоке оба. В итоге такой вот бытовой, по сути, конфликт, завершился обычно, и за свободу от понуканий, Кольке пришлось заплатить еще четвертной, а по сути у Синельникова есть деньги на стильный белый костюм, а Колька тоже, быть может какой-нибудь, подобный желает. И придется ему теперь наверстывать свой четвертной уже на 37 километре, хотя бы там и платят все двести.

Рассказ этот ворвался своей харизмой довольно нежданно, грубовато, даже залихватски. Ожидал между строк, помимо знакомого каторжанско-сибирского говорка, встретить и матерок, но автор сдержался, и показал еще один часто встречающийся типаж. Стареющий кладовщик, когда-то, в незапамятные времена, живший в деревне, и к закату жизни имеющий все городские обывательские радости, отчего-то полюбил разыгрывать некоторый спектакль. Он приезжал на вокзал, и, найдя ожидающих поезд селян, начинал прицениваться у них к домам и усадьбам, настолько проникая в их души, что завязывался довольно интересный разговор, продолжающийся со сменой персонажей довольно долго, пока уже не скатывался в байки и забавные истории из сельской жизни. И никому из деревенских не было понятно, что Николай Григорьевич и не собирается покупать никакого дома. Просто, именно таким странным образом, он закрывает свое потаенное ностальгическое чувство. Что интересно, я встречал довольно часто таких людей, например один такой персонаж очень любил сплавы по горным рекам, любил поговорить о типах байдарок, о снаряжении, обсуждать статьи и видео по теме, но никогда сам не имел ни времени, ни истового желания — попробовать на себе эти самые ощущения. К концу беседы все уже молчали, и только он, сев на любимого конька, обсуждал то, как неправильно и непрофессионально те или иные собеседники проходят пороги, или преодолевают заломы на реках. Зато как прекрасно и искренне пела при этом его душа. Так и Николай Григорьевич, мечтающий о деревне, успокаивал душу, лишь говоря о ней.